Капля

1

– А можно мне посмотреть?
– Нет.
– Блин, ну почемуу? - в голосе Шапи задребезжали капризные нотки избалованного ребенка, привыкшего беспрекословно получать желаемое и невосприимчивого к отказам, - Ведь интересно…

Он лежал на операционном столе и был обложен стерильными простынями словно театральными занавесками, четко отгораживающих мою рабочую зону от его любопытных глаз. Попытки гармошкой растянуть худосочную шею и заглянуть за стерильный барьер не увенчались успехом. Единственным вариантом для Шапи достичь желаемого осталось упросить врача приоткрыть завесу тайны. К превеликому сожалению, плодов это занятие, пока что, тоже не принесло.

Шапи был долговязым парнем двадцати пяти лет с жидковатой, как тина, бородой на впалых щеках, ощетинившимися бровями и головой, бритой под машину - такую прическу в народе метко обозначают «ёжиком». Длинный нос с горбинкой, напоминавшей острый залом на дощечке, пересекал лицо пополам и создавал подобие навеса над маленьким ртом с сухими, обветренными губами. А тело с непропорционально длинными конечностями и коротким туловищем, вкупе с общей худобой, заставляло вспомнить большого домового паука.

В операционной он оказался, что называется, по классическому стечению обстоятельств. Если попытаться объяснить математически, получится нетрудное уравнение: A+B+C=х, где A - хозяйственный порыв; B - болгарка, а C - пренебрежение базовым правилам безопасности. Сложив составляющие, не составит труда определить, что «иксом» закономерно окажется операционный стол травматологической больницы.

Но если обстоятельства травмы и вышли банальными, то Шапи взял реванш оригинальностью оказания себе первой помощи. Будучи человеком с выдающейся смекалкой и творческим складом ума, в тяжелую минуту, когда кровь хлынула из раны, он не растерялся. Вспомнив цитату из назойливой телерекламы про «великолепную впитывающую способность и надежную защиту от протеканий», парень обвязал конечность детским подгузником, так удачно подвернувшимся под руки.
В момент, когда пострадавшего завели в операционную, подгузник был полон от впитанной крови и, стало быть, добротно справился с задачей. Помню, как жутко смотрелся Винни Пух, изображенный на подгузнике - он больше походил на красного улыбающегося утопленника с распухшим тельцем, но живым и задорным взглядом.

Можно с уверенностью сказать, что Шапи оказался везучим парнем - болгарка не повлияла на кисть в количественном плане и ни одного пальца он не лишился. Однако злодейка-судьба отыгралась качеством - рваная рана с повреждением сухожилий и переломом пястных костей выглядела безобразно и грозила серьезными последствиями.
Но с самого порога больницы Шапи мучали совсем другие вопросы.

Когда его завели в операционную, он с надеждой посмотрел на меня и задал вопрос, стандартный для девяноста процентов пациентов - от тех, у кого безобидные ссадины, до жертв открытых оскольчатых переломов бедра: «Я же буду спать?».

В представлении большинства, существует волшебный и совершенно безболезненный укол, который мигом отправляет пострадавшего в беззаботный мир грез и сновидений. В этом мире пациент и пребывает до конца операции, а когда пробуждается, с радостью ребенка, нашедшего утром под елкой подарок, рассматривает нарядно забинтованную руку. Пальцы двигаются, переломы не болят, а счастье так безоблачно и близко…

Когда же пациенты узнают, что вместо волшебного укольчика их ждет либо местное обезболивание (раствор новокаина вводится в окружающие ткани операционной зоны), либо проводниковая анестезия (когда анестетик вводится напрямую в нерв, иннервирующий поврежденную конечность, тем самым «выключая» чувствительность в нужной хирургу зоне), они разочаровываются сильнее, чем в детстве, когда выяснялось, что Дед Мороз это не волшебный дедушка, а сосед, дядя Мага, натянувший белую бороду из ваты поверх своей черной.

– Не будешь конечно. Это ведь нечестно: мы тут работать будем, - с напускной строгостью сообщаю я, обобщая всю операционную бригаду - от медсестры, подготавливающую инструменты, до санитарки, - а ты, значит, спать?
– А вот если бы кто-то из ваших родственников на моем месте оказался, - с обидой парирует Шапи, так и не уловив иронии, - еще как сделали бы укол…

В волшебстве он не разуверился - эпизод лишь укрепил его в сформированном мнении о том, насколько безнадежно прогнило общество и насколько коррумпирована система здравоохранения.

Когда все необходимые инструменты были готовы, а кровоточащая рука обложена стерильным материалом, мы приступили к делу. Страх пациента перед болью, в связи с ее отсутствием, вскоре сменяется разнузданным любопытством. «Сильно у меня там порезано?», «Сколько швов надо наложить?», «Смогу ли я этой рукой играть на гитаре, если вдруг когда-нибудь захочу научиться?» - вот лишь малая толика вопросов, вертевшихся у него на языке.

Если пациент оказывается терпеливым человеком, понимающим, что отвлекать хирургов - себе дороже, он будет терзаться молча, до конца операции.

Шапи в их число не входил.

Поначалу я отмахивался от докучливых вопросов, как от назойливой мошкары, периодически бросая односложные ответы и думая про себя, что тот волшебный укол был бы сейчас очень кстати.

«Долго еще?»; «Шьете уже, да?»; «А снимать швы где?»; «А почему они сами не рассасываются?».

В какой-то момент я просто перестал реагировать , что Шапи интерпретировал по-своему: «Доктор не услышал, значит следует повторить громче».

Терпение начало меня покидать, и на очередную просьбу показать руку, я с раздражением ответил:

– Послушай, ты мне мешаешь, неужели это так трудно понять?

Попытка пристыдить пациента возимела временный успех. Умолкнув на пару минут, он, обстоятельно обдумав, выдвинул свое дипломатическое предложение:

– Доктор, давайте так, - с рассудительной интонацией начал он, - я один раз взгляну, и до конца операции вы меня не услышите. Даю слово!

«Вроде ведь взрослый человек, а ведет себя как маленький» - со вздохом подумал я.
Отодвинув стерильный материал в сторону, я показал пациенту его руку.

Зрелище было, скажем прямо, отнюдь не поэтичным. Вдоль тыльной стороны ладони зияла рваная рана, напоминающая неумело распоротый шов на старой кукле.
Желевидные сгустки крови по краям жуткого кружева из кожи своим видом походили на запекшийся виноградный сок. На дне фарфоровыми осколками на красном бархате белели сломанные кости. Пальцы же были безвольно скрючены, застыв в неопознанном немом жесте.

Приподняв голову и выкатив глаза, Шапи уставился в рану с жадным вниманием, словно глядел в бездонный колодец. На какое-то время в операционной воцарилась тишина. А затем, словно увидев на дне что-то потустороннее и гипнотическое, взгляд Шапи из завороженного стал пустым. Веки потяжелели и медленно, как занавес после финальной сцены, поползли вниз. Голова сначала немного накренилась назад, а затем и вовсе бессильно плюхнулась на подушку.

Когда санитарка поднесла пузырек с нашатырным спиртом к носу Шапи и поводила им в воздухе, будто рисуя фломастером усы, парень очнулся. Дернув головой, он часто заморгал и невнятно забурчал.

– Ты в порядке? Не пугай нас так, - обратился я.
– Да, да, все нормально…

Рана поменяла Шапи. Точно тибетский монах, узревший истину, он погрузился в многозначительное безмолвие и не нарушал его до конца операции. Фонтан любопытства и словоохотливости, бивший ключом с первой минуты пребывания в больнице, иссяк.

После операции, когда я вывел его из зала и наложил на кисть гипсовую лонгету, он сначала внимательно рассмотрел ее со всех сторон, затем для чего-то помахал рукой на манер веера. Задумчиво переведя на меня взгляд, он обратился:

– Доктор, ну вот как вы вообще этим занимаетесь, я не пойму? Я про все эти раны, кровь...

Я улыбнулся, пожал плечами и, предвидя шаблонные риторическое отступление о тяжком труде медицинских работников, уже собирался уходить, чтобы заполнить истории болезней. Однако Шапи продолжать развивать свою мысль:

– Нет, ну я серьезно - КАК? Для этого наверно нужно быть маньяком каким-то... Неужели вам никогда не было от этого плохо?

Я задумался.

2

На дворе стоял январь 2013 года. Отгремели новогодние праздники, оставив после себя десять беззаботных дней ничегонеделания - сладкую, таящую на языке конфету праздности. Когда её последний осколок растаял, настала пора с новыми силами возвращаться на ухабистую и заснеженную дорожку учебы.

Половина второго курса осталась за плечами, и впереди нас ждала практика в больнице, гордо именуемая «сестринским делом». Теоретически предполагалось, что второкурсник наконец-то впервые удостоится почетной возможности прикоснуться к большой медицине и внести свой скромный вклад в лечение пациентов. А именно - стать помощником медсестры, научиться с легкостью фехтовальщика выполнять инъекции, ставить капельницы и делать перевязки прооперированным больным.

Мы, юные студенты, не обремененные за первый год учебы практическим опытом, ждали этого цикла с трепетом неофитов, впервые переступавших порог святилища.

Справедливости ради, следует уточнить, что на первом курсе у нас все же была практика в условиях стационара, но ее я в расчет не беру, поскольку она была санитарной. Мы занимались тем, что вежливо называют «непрестижным трудом» для амбициозных будущих светил: выносили мусор, оттирали до блеска подоконники, меняли белье за лежачими пациентами и сновали по поручениям младшего медперсонала.

Тогда перед нами, по большому счету, стояла цель просто рассмотреть изнутри сложный механизм больничной жизни. Сейчас же предстояло перейти от роли статиста к роли одного из действующих лиц.

Мою группу направили в отделение хирургии, что меня очень обрадовало - ведь с первого курса, в попытках визуализировать себя в роли врача, я неизменно видел себя со скальпелем в руках. Он был тем магическим оружием, с помощью которой мне предстояло лечить людей.

Терапевтический же профиль меня никогда не вдохновлял. Он казался затяжной осадой крепости, где болезнь методично изматывали блокадой, тогда как наивного студента манил именно штурм - решительная и краткая борьба, где исход недуга зависит от твердой руки и острого глаза хирурга.

Нашим куратором оказался мужчина средних лет с дзержинской бородкой и суровым, как у правосудия, лицом. Сквозь застегнутый на все пуговицы халат проглядывала крапинка рубашки и багровый галстук. Старательно зачесанные на макушку пшеничные волосы образовывали настолько воздушную и неестественную конструкцию, что со стороны она напоминала нимб, парящий над его покатым черепом.

В тот первый день ему удалось произвести на нас очень сильное впечатление своей педантичностью, важностью и уверенностью.

Собрав нас в кабинете для инструктажа о распределении обязанностей, он не поскупился на пространные размышления о жизненном пути на медицинском поприще.
Видя неоперившихся птенцов, благоговейно внимающих каждому слову, он, не без удовольствия, принялся вещать о достигнутых вершинах на хирургическом Олимпе. А именно: о том, скольких людей спас от неминуемой гибели, руководствуясь лишь своими глубокими познаниями, живой смекалкой и неисчерпаемой отвагой; как шел наперекор мнению опытных коллег и начальства и в итоге неизменно оказывался прав, а также о многом другом.

Его слова падали на благодатную почву наших незрелых умов, прорастая в головах непоколебимой уверенностью, что перед нами великий человек. И с каждой новой историей мы все сильней поражались недальновидности мировых кинокомпаний, до сих пор не снявших многосезонную сагу про хирурга от Бога с несгибаемой волей.

Через неделю туману в наших глазах все же суждено будет рассеяться. Золоченая слава померкла в одно утро, когда на обход пришел профессор. Тогда перед нами предстал совершенно другой куратор - приниженный, подобострастный, отчаянно ищущий одобрение. Сформированный в наших головах образ гордого и дерзкого врача болезненно диссонировал своей покорностью с реальностью.

Профессор отпускал едкие замечания по поводу ведения больных, а порой и просто отчитывал врача на повышенных тонах, как школяра или нашкодившего питомца.
Питомец не сопротивлялся, кивал головой, извинялся, обещал все непременно исправить.

Мы отчетливо понимали: поведение профессора было в высшей степени непрофессиональным, неэтичным, а порой и просто хамским. Находиться в палате во время этого бичевания было противно, но поделать с собой мы уже ничего не могли - авторитет куратора рассыпался на глазах, оставляя в душе неприятный осадок.

На первом занятии нашу группу разделили на небольшие подгруппы по три человека, и закрепили за медсестрами отделения.

Моей подгруппе досталась, кажется, самая шустрая. Пышущая энергией, миловидная и улыбчивая, она содержала в себе ту подкупающую в своей искренности провинциальную простоту и бесхитростность, что в свое время так влекла к себе Толстого.

Юркая и подвижная, она, казалось, не могла сидеть на месте и пребывала в постоянном хаотичном движении: вот она с завораживающим автоматизмом готовит растворы для инъекций в процедурном кабинете, а уже через мгновение стоит на посту, размашисто записывая в журнал поступающих пациентов.

Лет ей было от силы тридцать- по всем меркам молодая девушка, но для нас она казалась бесконечно взрослой. Казалось, в прочем, не только нам. Медсестра страдала типичными предрассудками старой девы - обращение на «вы», в ее представлении, носило исключительно оскорбительный характер и невыразимо ее старило. Как и фразы «здравствуйте» и «до свидания», от которых она покрывалась румянцем, будто услышала сальную шутку.

– Я что, тетка вам какая-нибудь? - обижалась она, услышав одно из триггерных слов. - Мы с вами почти ровесники!

Правила нехитрые, поэтому на следующий день мы уже фамильярно «тыкали» своей наставнице, чем заметно ее радовали. Она благодарно улыбалась и с огоньком в глазах спрашивала «Ну что, бойцы, погнали работать?». Получив в ответ воодушевленные кивки, она либо давала нам задания, либо позволяла наблюдать за своей работой.

Смотреть на умелые и отточенные движения мастера - всегда удовольствие, а когда они сопровождаются поясняющими комментариями и ценными советами, это приятно вдвойне.

Утром следующего дня она торжественно объявила нам о том, что мы наконец доросли до возможности самостоятельно делать внутримышечные инъекции. Набрав в шприц мутноватое лекарственное средство и, деловито держа его между указательным и средним пальцами, как сигару, она, с лукавым прищуром в глазах полу-шепотом спросила:

– Ну что, бойцы, кто хочет попробовать перв…
– Я! - зычно перебила одногруппница, стоящая возле меня, рефлекторно вздернув при этом руку, как это делают ученики за партами.

Одногруппница была образцовой студенткой и жест этот довела до автоматизма. Неистовому азарту, с которым она стремилась ответить на каждой паре, можно было только завидовать. Она добросовестно перемалывала заданный материал и, оказавшись у доски, выпаливала заученное скороговоркой- как стихи, выученные к утреннику.

Подобных людей в коллективе обычно не сильно жалуют, за глаза клеймя «ботаниками» и «выскочками».

Наш коллектив исключением не стал.

Медсестра усмехнулась и, звонко скинув шприц в лоток, жестом официанта с подносом, протянула его отличнице:

– Прошу.

Последующая сцена достойна экранизации.

Узнав фамилию пациента, одногруппница ринулась в палату. Резко распахнув дверь, она обвела хмурым взглядом застывших обитателей палаты и спросила полководническим тоном:

– Магомедов кто?

Несколько секунд в палате царила гробовая тишина, все неотрывно изучали суровую незнакомку. Наконец Магомедов осмелился робко обозначить свое присутствие:

– Я. Аа… Эмм.. Что-то случилось? - промямлил он, взвешивая в уме последствия этого признания.
– За мной - властно дала указание отличница и развернулась в сторону процедурного кабинета.

Напуганный Магомедов порывисто вскочил с койки, натянул тапочки и мелкой трусцой засеменил за ней, как цыпленок за наседкой.

Парень был худощавым и сутулым, лет семнадцати на вид. Пубертатные сопельки усиков над губами напоминали штрихи промокшего карандаша. Патлатая голова при беге качалась, словно маятник, и волосы то и дело попадали парню на глаза, закрывая обзор. Тогда он останавливался, по-жеребячьи запрокидывал голову, откидывая челку назад, и вновь пускался в свою шаркающую пробежку.

Зайдя в процедурный кабинет, отличница обернулась к субтильному юноше и холодно дала указание, своей двусмысленностью еще больше его насторожив:

– Лицом к стене. И штаны спусти.

Парень послушно оголил свой тощий зад и обреченно застыл. Отличница вооружилась шприцем, держа его в руке как бандит - заточку, после чего сделала шаг в сторону парня и нанесла удар. Длинная игла с хрустом вошла в ягодицу до самого своего основания.

Парень подпрыгнул на месте, с трудом подавив желание вскрикнуть от боли. Еще одним молниеносным движением, одногруппница вдавила поршень, впрыснув лекарственное содержимое в мышцу бедолаги, после чего выдернула шприц как сорняк из земли. Магомедов подпрыгнул во второй раз.

С глухим лязгом скинув орудие в лоток, отличница, все с той же присущей ей армейской безапелляционностью отрезала:

– Свободен.

Магомедов походил на человека, разом съевшего целый лимон: лицо было искажено гримасой страдания, глаза слезились. Медленно натянув штаны, он заковылял к выходу, а на пороге обернулся и униженно выдохнул:

– Спасибо.

Реплика осталось без внимания.

Одногруппница гордо взглянула на меня - молчаливого свидетеля всей сцены - самодовольно улыбнулась и, пожав плечами, заключила:

– Я думала, будет тяжелей.

Данный случай послужил для меня наглядным примером: в общении с пациентами главное - излучать уверенность, даже если делаешь что-то первый раз в жизни.
Я нередко отмечал, что пациенты моментально считывают и бегающие глаза, и запинающуюся речь студентов. Подобно собакам, чующим страх, который их распаляет, больные с подозрением замечают:

– Вы что, студент? Я не подопытная крыса, знаете ли, что-бы на мне учиться. Можно мне нормальную медсестру?

В таких случаях, бедному студенту, со свекольными от стыда щеками, ничего не остается, кроме как попятиться назад и пойти за «нормальной» медсестрой.


А между тем шли наши трудовые дни. Уверенность в своих силах крепла с каждым новым пациентом и каждой удавшейся манипуляцией. Мы постепенно вживались в ритм больничной жизни, пока не настал тот судьбоносный понедельник, когда хирург взял нашу группу с собой на перевязки послеоперационных больных.

Тем ясным зимним утром мы, всей своей тесной стайкой, собрались в палате и, обступив врача, с трепетом ждали начала действа. Наконец-то предстояло увидеть настоящие раны, швы и прочие атрибуты хирургической жизни.

Хирург, с присущей ему деловитой важностью, встал у койки с пациентом, засучил рукава и с неторопливой торжественностью стал натягивать перчатки. Затем, чинно сорвал пожелтевшую простынь с подготовленного лотка, обнажив стерильный перевязочный материал и инструменты.

Пациентом был седовласый мужчина на шестом десятке лет, с величественными усами, торчавшими в стороны. Они несли на себе метку заядлого курильщика - посередине их просекала желтая полоса. Лицо мужчины было испещрено паутиной морщин, особенно густо сплетаясь в уголках глаз и рта, что свидетельствовало о живой мимике и веселом характера человека.

Очевидно, истолковав наше внимание как интерес в его персоне, а не к предстоящей манипуляции, он расплылся в игривой улыбке. Ему льстило то обстоятельство, что девяносто процентов зрителей составляли девушки. Внимательно их разглядывая, он, казалось, старался поймать чей-нибудь взгляд и красноречиво блеснуть плутовскими глазками.

– Вы не возражаете, если наши дорогие студенты посмотрят на ход перевязки? А, Ибрагимов? - тактично осведомился заведующий, заметив оживление пациента.
– Конечно нет, доктор! Если интересно, то конечно пускай смотрят, тем более, что мне есть что показать. - двусмысленно заявил Ибрагимов, скаля зубы в озорной усмешке. - Мне, наверно, нужно раздеться?
– Не нужно. Просто приподнимите футболку и лежите спокойно.

Ответ несколько огорчил пациента, но он послушно задрал свою выцветшую футболку до уровня груди, обнажив свой дряблый живот.

Нашему взору предстала прямоугольная повязка, фиксированная в области правого подреберья гипоаллергенным пластырем по типу «крест на крест». Из-под нее выходила прозрачная резиновая трубка, уходящая в пластиковую бутылку на полу. Повязка была надрезана сбоку так, чтобы трубка, пунктирно заполненная почти по всей длине багровыми сгустками крови, находилась в расправленном состоянии и не перегибалась у основания. На верхушке литровой бутылки от газировки, было вырезано небольшое овальное отверстие, куда и был погружен конец трубки. Резервуар был заполнен кровью примерно на четверть.

– Это у нас дренажная система, - прокомментировал хирург, - ее иногда накладывают после оперативных вмешательствах для обеспечения оттока из раны. Как видите… - он бережно поднял бутылку с содержимым к свету и, внимательно изучая консистенцию, стал медленно поворачивать ее, словно сомелье, оценивающий оттенок дорогого вина в бокале. - Отделяемое чистое и без примесей. Какие там у нас сутки после операции? Третьи? - уточнил он, обращаясь к пациенту.

Тот утвердительно кивнул.

– Чтож, очень хорошо. Свою функцию дренаж выполнил, можно удалять.

Аккуратно поставив бутылку на место, заведующий достал из небольшой прозрачной баночки на лотке марлевый шарик, щедро смоченный спиртом, и тщательно обработал руки. Затем достал пинцет и поочередно, с легким шелестом, отклеил пластырь со всех сторон.

Когда он снял повязку, перед нами открылась послеоперационная рана - разрез длиной около десяти сантиметров, аккуратно ушитый на всем протяжении узловыми швами. Стежки лежали в равной удаленности друг от друга, заставляя внутренне восхититься хирургической симметрией, странной и необъяснимой в своей эстетике. И, судя по замершей тишине в палате, не только мой внутренний перфекционист был удовлетворен.

– Вот, посмотрите, - с ноткой профессиональной гордости указал на рану доктор, - никакого воспаления. Просто за-ме-ча-тель-но!

Двумя сантиметрами ниже раны располагалось небольшое круглое отверстие, откуда и тянулся дренаж. Трубка была фиксирована к коже у основания хирургической нитью. Взявшись за один из двух ее концов у узелков, заведующий оттянул его пинцетом, обнажив участок нити под кожей, и ловким движением перерезал ее скальпелем.

Отложив инструменты в лоток, он взял трубку большим и указательными пальцами и принялся медленно тянуть. Оказалось, она была гораздо длинней, чем нам показалось вначале. Три сантиметра, пять, десять… Она продолжала выползать из отверстия, извиваясь упругой змейкой с блестящей на свету чешуей, пока не достигла пятнадцати сантиметров, после чего с влажным, чмокающим звуком окончательно отделилась от живота, оставив после себя небольшой темный овал. На его дне, как в жерле миниатюрного вулкана, медленно набухала багровая капля крови.

Я внимательно следил за тем, как капля преодолела границы отверстия и покатилась вниз, оставляя за собой тусклый влажный след. Пухлый живот, похожий на сырое тесто, вздымался от дыхания, заставляя края отверстия ритмично пульсировать, словно беззвучно говорящие чахоточные губы.

И в этот момент я почувствовал что-то необычное. Картинка перед глазами начала медленно расплываться и терять четкость, словно ее нарисовал начинающий экспрессионист. Границы зрения сужались и на его периферии закружились, словно пепел, мелкие черные мушки.

Я отвел взгляд, отмечая про себя, что и в движении головы появилась доселе неведомая тяжесть, будто я находился под толщей воды.

«Да не может этого быть!» - только и успел я подумать, когда осознал, что со мной происходит.

Мысль была удивительной, почти нелепой.

Мне не раз доводилось слышать о защитной вазовагальной реакции организма на сильные психоэмоциональные раздражители - еще с первого курса многие преподаватели с коварным наслаждением рассказывали о студентах, падающих в обморок при виде трупов в анатомическом музее. Я к их числу не принадлежал и был твердо уверен, что никогда и не буду принадлежать.

Сейчас же я с внутренним изумлением констатировал у себя типичные продромальные симптомы.

Спустя столько лет, пытаясь в рефлексии найти причину той необычной реакции на, казалось бы, рядовой эпизод, я только беспомощно развожу руками. Предположу, что все дело было в той зловещей комбинации: экскурсия брюшной стенки, змееподобная трубка, выползающая из ее недр, и густая темная субстанция, подобная вскипающей кофейной пене, переливающаяся через край турки. Каждый из этих элементов в отдельности не имел силы, но их совокупность, как удачная комбинация в покере, спровоцировала в мозгу неискушенного студента ту самую химическую реакцию.

А между тем точка опоры медленно, но неуклонно ускользала из-под моих ног, и, пока не поздно, я решил действовать. Сделав вид, что мне звонят, я достал телефон, с раздражением нахмурился на экран и шумно выдохнул, всем своим видом изображая досаду на некстати позвонившего.

Думаю, в эту минуту я выглядел довольно убедительно - во всяком случае мне хочется в это верить. Однако мои актерские потуги остались без внимания: все с оцепенением следили за ходом перевязки. Роль я, по законам театра, все же доиграл: поднеся трубку к уху, пробормотал что-то и покинул палату, чтобы не мешать присутствующим.

Занавес.

Оказавшись в коридоре, я плюхнулся на скамейку у кулера с водой и, растекшись на ней, попытался перевести дыхание. Тьма застилала глаза, лоб покрылся холодной испариной. Я зажмурился и сделал несколько глубоких вдохов. Голова кружилась так, будто я сидел не в больничном коридоре, а в автобусе, который медленно и неровно вез меня по разбитой дороге.

Спустя полминуты я с облегчением констатировал, что меня отпустило: головокружение прошло, туман в глазах рассеялся и окружающий мир постепенно вернул былую четкость.

Вернувшись в палату, я убедился в том, что моего недолгого отсутствия никто не заметил - студенты внимательно следили за тем как хирург пластырем фиксировал к животу пациенту чистую повязку. А тот, в свою очередь сардостично улыбался и, как бы невзначай, игриво осведомлял девушек: «Если вдруг захотите еще раз посмотреть или что-то спросить - приходите сами, не стесняйтесь. Всё расскажу и покажу…».
После этого случая я с методичной одержимостью принялся искать в себе другие признаки гемофобии или излишней психоэмоциональной восприимчивости, которые могли бы поставить жирный крест на моих хирургических амбициях.

В этих попытках я порой напоминал следователя, с кровожадным пристрастием стремившегося расколоть самого себя - искал слабину, трещину, изьян. Однако плодов они не принесли - за последующие студенческие годы мне доводилось присутствовать на операциях самых разных профилей: от гинекологических вмешательств по выскабливанию плода, до судебно-медицинских вскрытий. И на все это я смотрел с холодной отстраненностью - ни одна манипуляция не сопровождалась реакцией, подобной той, что случилась в то далекое январское утро.

Утро, которое запомнится навсегда.

Утро, когда я был крещен багровой каплей…