10. Шведский вопрос

10. ШВЕДСКИЙ ВОПРОС. Шведы – это народ, который ненавидел нас раньше, не любит сейчас и вряд ли станет к нам расположен в ближайшем будущем. Тому была и остается масса причин; причем, обида за не единожды битых предков – не самая последняя из них. Ну, тут уж нам с вами ничего не изменить. Можно, конечно, начать шмыгать носом и коленопреклоненно каяться, как это любит делать радужная либеральная тусовка, но это, ведь, далеко не наш метод. А потому, нехай себе злобствуют, скрежещут и пыжатся. 

Главным камнем преткновения для русских и шведов во все времена были и остаются обладание устьем Невы и пресловутый выход к Балтике. Значение реки Невы русские сумели оценить уже очень давно. Волховско-Ладожско-Невский маршрут был той единственной тоненькой ниточкой, что связывал древний Новгород с Балтийским морем. И именно поэтому за несколько столетий до появления на невских берегах солдат Петра Великого туда год от года приходили биться с иноземными находниками новгородские и владимиро-суздальские ратники. И началось все это во времена незапамятные, теперь почти былинные.

Как утверждают новгородские летописи, где-то на Неве в середине 9 века легендарный Буревой бился с варягами. В низовьях Невы не менее легендарный Гостомысл добивал остатки варяжских дружин, выбитых им из Ладоги и рассеянных по окрестным лесам. Возможно, именно в этих краях закончился земной путь Рюрика Славянина, что в 879 году ходил «воевать лопи и корелу» или просто охотился в карельских лесах, но простудился, тяжело заболел и на обратном пути умер. А в 911 году скорбный караван кораблей поднимался по Неве, чтобы доставить в Ладогу могущественного русского самодержца Вещего Олега, которого, согласно все тем же новгородским летописям, «за морем» укусила змея, после чего он «разболелся», велел везти себя на родину и вскоре умер в Ладоге. Во времена величия Киевской Руси эти болотистые топкие места особого интереса ни у кого из властителей не вызывали. Ну, разве что кто-то из тиунов княжеских явится на невские берега в "полюдье", чтобы собрать дань с местных немногочисленных жителей, или варяжская дружина укроется в спокойных речных водах от внезапного шторма.   

Во времена Руси удельной, когда центральная власть ослабла, и ей стало не до окраин, на эту территорию начали захаживать осильневшие шведы, и новгородцам пришлось всё чаще браться за оружие и защищать северные рубежи своей земли от иноземцев.  В 1164 году дело приняло и вовсе серьезный оборот. Завоевав Финляндию, неугомонные шведы решили на достигнутом не останавливаться и начали по Неве и Ладоге накатываться на устье Волхова. В 1238 году война россиян со шведами приняла ещё и идеологическую окраску. Из далекого Рима пришло высочайшее благословение папы на войну шведских католиков с русскими язычниками. А потому, с каждым годом ожесточение боев на невских берегах только нарастало. Бесконечная война шла с переменным успехом. Шведы пытались закрепиться на Неве, построив крепость Ландскрону. Новгородцы шведскую цитадель разрушили и построили собственную на Ореховом острове. Осенью 1348 года сам король Магнус высадился с большим войском на Березовском острове, окапался там и принялся прибирать к рукам Ижорскую Землю. Шведов с берегов Невы выбили и на этот раз. Позже, развивая свой успех, новгородцы ходили воевать Карелию и в большом сражении у стен Выборга разгромили королевскую армию. Только после этого стороны пошли на мировую, разменялись пленными и подписали в Дерпте мир.

Почти два столетия на невском рубеже было относительно спокойно, если не считать неудачную попытку Ивана III овладеть Выборгом.

Иоанн IV на шведские владения не покушался вовсе. Они ему были нужны так же, как нужны папуасу лыжи или коньки. Куда больше его интересовала Ливония, которую молодой царь считал ни чем иным, как «прародительской вотчиной», ибо в 12—13 веках в Дерпте, что тогда ещё именовался Юрьевым, да и в некоторых других ливонских городах сидели русские князья, Рюриковичи. С этой точки зрения Ливонский орден был всего лишь узурпатором, похитителем древнего русского достояния. Никаких иных объективных причин добиваться прибалтийских земель у России во времена Грозного не было. Во-первых, потому, что «брега Невы» — предмет мечтаний Петра I — были тогда еще русскими берегами и, следовательно, выход к Балтийскому морю у России имелся. Во-вторых, потому, что Иван Грозный отнюдь не придавал войне за море того цивилизаторского значения, которое имел в виду Петр. Речь шла всего лишь о возвращении утраченной вотчины под государеву руку и о торжестве православия над «латынством». Морская торговля обслуживала тогда не народные и даже не столько государственные, сколько государские потребности и нужды. Лекари и лекарства для царской семьи, забавные штуковины для придворных потех, мастера и ремесленники для устройства дворцового быта, наемники для царской гвардии, воинские снаряды и припасы — вот, собственно, и все, чего ждали в Москве от заморской торговли. Ливония не была для Иоанна окном в Европу. Она была для него очередной дойной коровой, которая была слаба, и которую можно было загнать в свое стадо без особых усилий. К шведам же у Москвы тогда особых претензий не было.

Но шведский король Густав I Ваза, ещё совсем недавно избавивший свою страну от «датчан и попов», отстояв независимость Швеции от Дании и сделав лютеранство государственной религией, с неослабевающей тревогой следил за растущим могуществом России. Он даже пытался создать коалицию северных держав, чтобы общими усилиями противиться усилению Московского государства на Балтике, и после плавания Ченслора выговаривал английской королеве Марии Тюдор за ее намерение торговать с Россией, что, по его мнению, являлось предательством европейских интересов. В чем именно состоят эти их интересы на нашем направлении, они все ни тогда не могли толком объяснить ни сегодня не могут, даже, и не пытаются.

От немедленного столкновения с восточными «варварами» короля Густава удерживало лишь то, что войны не хотели обе страны: Швеция из-за своей слабости, Россия— потому, что в руках шведского короля тогда не было еще никаких московских «прародительских вотчин».

И все-таки война между странами началась. Причиной нового столкновения послужило политическое наследие Новгорода Великого, а именно отсутствие у бывшей вечевой республики четких границ с Шведским королевством, что постоянно давало повод к пограничным склокам и стычкам. Согласно старому договору короля Магнуса с новгородцами, Москва считала своими границами реки Саю и Сестрь; однако шведские земледельцы пахали землю и косили сено на их южных берегах, на переговорах именовали Сестрью совсем другую реку и не хотели слышать никаких возражений. В 1555 году новгородцы сожгли незаконные на их взгляд шведские нивы, а шведы в ответ спалили русские села, отобрали у русских несколько погостов и убили нескольких дворян, посадив одного из них на кол. Однако и этого скандинавам показалось мало, и они задумали напасть на Никольский монастырь на Печенге. Новгородцы силой заняли некоторые спорные земли своими отрядами, но шведы их оттуда выбили.

Разбираться с разбуянившимся королем Иоанн отправил князя Ногтева с новгородскими воеводами.

А Густава, меж тем, понесло. Поддавшись на уговоры своего адмирала Иоанна Багге и охотно поверив слухам о внезапной смерти царя и о жутком смятении, воцарившемся в России, король лично отправился с войском в Финляндию, организовывать оборону своих рубежей. Исполняя приказ короля, Багге с пехотой, конницей и артиллерией осадил многострадальный Орешек, громил из пушек его стены, жег окрестные селения, но сходу взять крепость не смог. Ногтев и Шереметьев отбивались грамотно, делали стремительные вылазки, брали и жгли шведские суда, хватали и волокли в плен кормщиков. Багге, безрезультатно простояв под стенами города до осени и потеряв в стычках кучу своих, ушел восвояси.

Зимой в Новгороде начали собираться войска. Воеводы, всё ещё рассчитывая разрешить дело миром, требовали от короля в течение двух недель выслать к границе послов для рассмотрения спорных вопросов и наказания обидчиков, но вместо Густава им ответили королевские наместники, сидевшие в Выборге. Они заявили, что адмирал Багге ходил к Орешку своей волей, без королевского дозволения, и, что шведы, доказав русским свое мужество, готовы возобновить старую дружбу. Этот на сто процентов европейский ответ ни в коей мере не мог удовлетворить русских воевод, и боевые действия были продолжены. Князья Петр Щенятев и Дмитрий Палецкий с астраханским царевичем Кайбулою ворвались в Финляндию, взяли брошенный шведами городок Кельене, захватив там 7 пушек, спалили его дотла и в семи верстах от Выборга встретили неприятеля. Сначала шведам удалось потеснить россиян, но опытные воеводы, сумели обойти шведский строй и атаковать его с тылу. Остатки разбитых королевских войск заперлись в Выборгской цитадели, оставив русским кучу своих тел, орудия и нескольких воевод. Русские и татары три дня обстреливали крепость из орудий, жгли окрестности, пробить стену не смогли и отправились дальше. В ходе своего зимнего похода по Финляндии россияне совершенно опустошили берега Воксы, взяли Нейшлот и набрали такой громадный полон, что, по словам летописца, ратники потом продавали «человека за гривну, а девку за пять алтын».

В 1556 году Густав запросил мира, обвиняя в нарушении перемирия новгородцев. Иоанн, пребывая в сильном раздражении, ответил королю без особых политесов: «Если не знаешь, каков Новгород, то спроси у своих купцов: они скажут тебе, что его пригороды более твоего Стокгольма. Оставь надменность, и будем друзьями». Шведские послы, прибывшие для заключения мира в Москву, содержались как пленники и, натерпевшись страху, приняли все условия. Единственное, о чем они настоятельно просили, — чтобы их королю было позволено сноситься с царем напрямую, минуя новгородских наместников, как это было в обычае до сих пор. Иоанн и в этом усмотрел смехотворные притязания коронованного плебея: «Ты б нам известил, чей сын отец твой… и как деда твоего звали, и на королевстве был ли?». Дело в том, что король Густав Ваза был внуком придворного конюха, и в юности вел далеко не «благородный» образ жизни, добывая себе пропитание своим трудом. Возразить царю послам было нечего, и они уступили.

В этой кратковременной войне Густав рассчитывал на помощь Речи Посполитой и Ливонского ордена, но не получил ее. Сигизмунд-Август только ходатайствовал перед Иваном, чтобы тот «не теснил» Швеции, на что царь ответил, что ему в том нужды нет, ибо он от Бога и от своих родителей имеет обширное царство, которое год от года увеличивается, а воюет с шведским королем единственно за свою честь. И действительно, он не потребовал от Густава каких-либо территориальных уступок, утвердив в договоре старые рубежи. Тогда же Иоанн предложил Сигизмунду заключить вечный мир при условии, что польский король признает его царский титул. Сигизмунд иронически ответил, что сей титул принадлежит только германскому императору и турецкому султану. Бояре предъявили польским послам грамоты папы Климента, императора Максимилиана, султана, королей Испании, Швеции и Дании, в которых эти правители именовали царем еще деда Грозного, Ивана III; показали, наконец, и грамоту Марии Тюдор и Филиппа II, где Иван был поименован «великим императором». Однако Сигизмунд продолжал упрямиться. Тогда Грозный, как и в случае с Густавом, в гневе прошелся по родословной польских королей: «А если правда то, что рассказывается в баснословиях, и вы происходите от Сангушевичей, а Витень был слугой тверских князей, а Гедиминек его конюшим, тогда… вы — не коренные государи».

Переговоры о мире со Швецией шли целый год. В коечном итоге мирный договор был заключен, и стороны договорились о размене пленными. Шведы обязались отпустить всех взятых в плен россиян, взамен получив право выкупать своих пленников везде, где их найдут.