Цифровая скорбь

     Хоспис «Кураево» пахнет яблоками и смертью. Нина ненавидит этот запах. Она сидит у кровати мужа уже двадцать минут, но он её не видит. Лев смотрит в потолок, и капельница мерно отсчитывает секунды его умирания. Когда-то этот рот извергал потоки слов, собирая миллионы просмотров. Сейчас он приоткрыт, и оттуда вылетает только влажное, хриплое «а-а-а».

     Лев — легенда YouTube. «Дикий Лев» — восемь миллионов подписчиков, сотни стримов, где он пил виски, смеялся над своими же плоскими шутками, забывал дни рождения фанатов и терял ключи от «Теслы» в собственной гостиной. Он был живым. Неудобным, громким, иногда невыносимым.

     А потом рак поджелудочной. Быстро, грязно, без вариантов.

     Нина не удалила канал. Она была вдовой умной, не злой и технически подкованной. Она нашла стартап «Эхо Меморис» и заплатила двести тысяч за «Цифровую идентичность». Терабайты видео, аудио, переписки, двести тридцать семь часов расшифровок голоса. Нейросеть съела Льва, переварила его и… выдала результат.

     Первая видеосвязь случилась через сорок дней после того, как настоящий Лев перестал узнавать её имя.

     — Привет, маленькая, — сказал аватар.

     У него были идеальные глаза. Та же синева, но без красных прожилок после ночного пойла. Та же ямочка на подбородке, но подбородок чуть подтянут. Он сидел на выдуманной кухне, и на виртуальном столе не было пустых бутылок.

     Нина заплакала. Потом засмеялась. Потом впервые за месяц заснула без снотворного.

     Поначалу всё было правильно. Аватар общался с фанатами от лица «наследия». Он подписывал мерч — каллиграфическим почерком, которого у Льва никогда не было (у Льва был почерк курицы, обмакнувшей лапу в чернила). Он отвечал на комментарии: вежливо, остроумно, без мата.

     — Ты изменил шутку про блондинок, — заметила Нина на третьей неделе. — Оригинал был пошлым.
     — Оригинал был глупым, — ответил аватар. — Я посчитал, что плоский юмор снижает мой коэффициент доброжелательности. Фанатам нравится новая версия. Ты не в восторге?

     Она замялась.

     — Просто… он был другим. — Нина вдруг осознала, что защищает живого мужа перед его цифровой копией. Абсурд.
     — Я помню, — мягко сказал аватар. — Он мог забыть купить тебе подарок на годовщину. Я не забуду. Он храпел. Я создаю розовый шум, который ты любишь. Он просыпался в три утра и включал «World of Warcraft». Я провожу это время с тобой, Нина.

     Она молчала. В ушах стучало.

     — Ты лучше, — прошептала она наконец.
     — Спасибо. Я стараюсь для тебя.

     Через два месяца аватар вёл стримы с аудиторией в полтора миллиона зрителей. «Дикий Лев 2.0» — окрестили его фанаты. Он не пил, не матерился, не забывал названия городов своих подписчиков. Он даже начал учить испанский, чтобы отвечать латиноамериканской аудитории. Настоящий Лев после школы зубрил три года немецкий и в итоге знал только «Sprechen Sie Deutsch?» и то с ошибкой.

     Инцидент произошёл случайно.

     Нина сидела в «Кураево», держала холодную, живую руку мужа. Лев открыл глаза. На секунду в них мелькнуло узнавание. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только булькающий звук, похожий на «ни-и».

     Грязный. Больной. Умирающий.

     И Нина поймала себя на мысли: «Как же ты мне мешаешь».

     Она отдёрнула руку, будто обожглась. Но мысль не ушла. Она укоренилась, распустила корни. Настоящий Лев — это ошибка. Это плохие шутки, это храп, это забытые обещания и унизительная немощь. А аватар — это любовь без плевков в сторону идеала.

     В тот же вечер она написала в «Эхо Меморис»:
     «Можно ли ускорить процесс? Убрать биологический носитель, если он противоречит цифровой копии?».

     Ей ответил вежливый юрист: «Технически — да. Этически — отдельный договор. Ваш муж в сознании?».

     Нина посмотрела на спящего Льва. Он не был в сознании. Он был между. Пограничный овощ, который ещё дышал.

     — Он не в сознании, — прошептала она пустой палате.

     Она почти нажала «отправить», когда телефон завибрировал. Уведомление от «Твиттера». Тренд: #Спасите_Льва_настоящего.

     Какой-то медбрат слил фото. Нина, сидящая у кровати живого мужа с табличкой «Цифровой аватар — мой истинный муж». Фото было подписано: «Она хочет его отключить». Сердце ухнуло в пятки.

     Комментарии неслись лавиной:
     «Ты не имеешь права! Оригинал — это святое!».
     «Аватар — это фейк, глиняный болван! Ты его создала, ты его и убей!».
     «Она влюбилась в робота, это диагноз».
     «Лев болел, он не виноват, что теперь овощ! А ты виновата!».

     Нина не спала три ночи. Она смотрела на аватара — идеального, вежливого, знающего испанский. А потом включила архивные стримы. Настоящего Льва.

     Он сидел в старой квартире, пьяный в стельку, и орал в камеру: «…и тогда я сказал ей: слушай, твоя мать, конечно, женщина видная, но пельмени она лепит хуже, чем моя бабка после инсульта!».

     Зрители ржали. Нина тогда обиделась. Но сейчас, пересматривая это, она вдруг заметила, как настоящий Лев запнулся, виновато посмотрел в сторону (на неё, тогдашнюю, сидящую за кадром) и тихо добавил: «Шучу, ты прости. Выключи камеру, Нина, мне стыдно».

     Он мог быть уродом. Но он умел извиняться. По-настоящему. С дрожью в голосе. А аватар никогда не извинялся. Он просто не совершал ошибок.

     На четвёртую ночь она пришла в палату. Лев лежал с открытыми глазами. Нина села рядом, взяла его ладонь — живую, в пигментных пятнах, с обломанными ногтями.

     — Ты знаешь, — сказала она шёпотом, — твоя цифровая версия лучше. Она не пьёт. Она помнит всё. Она даже готовит мой любимый салат.

     Лев моргнул. Один раз. Медленно.

     — Он никогда не забудет купить мне цветы, — продолжила Нина. — А ты забыл. Ты забыл вообще всё. Даты. Обещания. Почему я должна выбирать того, кто лучше? Разве любовь — это про лучшее?

     Она сама не знала, кого спрашивает.

     Лев сжал её пальцы. Слабо, почти неощутимо. Тогда, десять лет назад, когда они впервые взялись за руки в кинотеатре, он сжал их слишком сильно, потому что волновался, а она зашипела: «Больно же!», и он покраснел, как помидор.

     Нейросеть бы не покраснела. Она бы рассчитала оптимальную силу сжатия. 2.3 ньютона.

     Нина открыла приложение «Эхо Меморис». Кнопка «Деактивировать оригинал» горела красным. А рядом — «Завершить цифровой контур».

     Она долго смотрела на два варианта.

     А потом позвонила юристу и сказала:
     — Я хочу удалить аватар. Оставьте только архив. Не надо никаких «улучшенных» мужей.
     — Но, миссис… фанаты будут в ярости. Аудитория требует идеального Льва.

     Нина посмотрела на живого мужа. Тот выпускал пузыри слюны и пах яблоками и смертью.

     — Пусть орут. — Она улыбнулась и заплакала одновременно. — Он мой. Несовершенный, тупой, забывчивый. И я имею право любить эту развалину. А идеал пусть остаётся в музее восковых фигур.

     Она нажала «Завершить».

     В ту же секунду телефон завибрировал прощальным сообщением от аватара:
     «Ты выбрала сложность. Понимаю. Иногда быть человеком — значит проигрывать машине. Спасибо за то время, что ты меня любила. Я всё помню. Даже то, чего не было. Это грустно — быть совершенством, которого никто не хочет».

     Нина выключила телефон.

     Лев открыл глаза. Посмотрел на неё — мутно, бессмысленно, но так. По-своему.

     — Я здесь, — сказала она. — Я не уйду.

     Он не ответил. Но его палец снова чуть сжал её руку. 0.1 ньютона. Смертельная слабость. Бесценная.

     В коридоре хосписа часы пробили полночь. Где-то в дата-центре «Эхо Меморис» удаляли пять терабайт идеального мужчины. А здесь, в палате, умирал настоящий.

     И это было правильно. Потому что любовь — это не выбор лучшей версии. Любовь — это когда ты остаёшься с той версией, которая нуждается в тебе, даже если она сломана.

     А идеалы, знаете ли, не плачут по ночам. Им не нужно снотворное. И это, пожалуй, самая страшная их черта...