Поцелуи спящей красавицы. Глава 20

Глава 20

— Когда вы готовы приступить к работе? — спросила Наталья Кирилловна, копошась в кипе бумаг.
— Хоть завтра, — ответила Астрид.
Наталья Кирилловна подняла на неё недоверчивый взгляд и демонстративно сдула с лица упавший седой локон.
— А вы, я смотрю, прямо-таки рвётесь в бой, — усмехнулась завуч.
— Признаться, мне действительно хотелось бы снова заняться любимым делом, — искренне ответила Астрид. — Я люблю литературу.
— Любить литературу — ничтожно мало, чтобы быть учительницей. Прежде всего нужно уметь любить детей. А таких детей, как у нас, вы ещё не скоро полюбите.
Астрид едва заметно улыбнулась.
— А что же с ними не так? — спросила она.
Наталья Кирилловна нарочито хмыкнула и развела руками.
— Это вы уж сами решайте, что с ними не так. Но дольше одного семестра в этой группе никто не задерживается.
Астрид ничего не ответила. Когда-то давно она уже работала со студентами и знала: среди них всегда попадаются нахалы, лентяи, грубияны. Но не настолько, чтобы от них сбегали преподаватели. За всё время работы Астрид не припоминала, чтобы испытывала к ученикам какую-то особенную привязанность. Она любила своё дело — прежде всего из-за литературы. Когда она бсуждала и подробно разбирала с учащимися произведения, она сама будто заново входила в мир, спрятанный между книжных страниц. Ей нравилось слышать чужие мнения о прочитанном. Нравилось, когда в аудитории вспыхивали споры и дискуссии. В такие моменты произведение словно поворачивалось к ней другой стороной, открывало новые смыслы.
К самим учащимся она относилась уважительно и ждала того же в ответ. Любви до самозабвения к своему предмету она от них не требовала. Так, по её мнению, и должен вести себя обычный преподаватель — без фанатизма, без желания казаться особенным. И к числу выдающихся педагогов Астрид себя никогда не относила.
Сейчас, устраиваясь на новую работу, она хотела лишь одного — снова попробовать себя в любимом деле. Она верила, что это поможет окончательно убедиться: реабилитация прошла не зря и жить дальше она всё-таки способна. Теперь ей отчаянно хотелось начать всё сначала.
Астрид и сама не заметила, как понемногу снова начала обрастать мечтами. Ей хотелось стать матерью, которой Таня могла бы гордиться и которую могла бы уважать, а не только жалеть и которой сочувствовать. А после того как отношения с Савелием вновь наполнились нежностью, Астрид снова почувствовала себя женщиной. Иногда её удивляло, что после всего случившегося в ней ещё сохранилось это почти детское желание — быть любимой и любить самой. Не похоть, не безудержная животная страсть, а любовь, трепет, нежность и доверие. Если она смогла выбраться из такого болота, подняться с такого дна, значит, сможет преодолеть и остальное. Астрид повторяла это себе всю обратную дорогу в реабилитационный центр после успешного собеседования. Повторяла как заклинание, как молитву, потому что ничего другого ей не оставалось — только верить и надеяться, что теперь всё получится. Слепой самоуверенности и пустых амбиций она давно лишилась. Сейчас было не до этого. После отъезда Савелия Астрид уже на следующий день созвонилась с Натальей Кирилловной и договорилась о встрече. Лето подходило к концу, а значит, она ещё успевала к началу учебного года.
Игорь и Мария поддержали её желание вернуться к работе. Понимая, что Астрид пока некуда идти, они позволили ей остаться жить в «Исходе». Со своей стороны она пообещала посвящать свободное от работы время помощи реабилитирующимся.
И, как и во всём остальном, своему слову Астрид осталась верна. До конца лета оставалось без малого три недели. Она продолжала жить в реабцентре. Теперь уже не как подопечная, а как добровольный служитель. Её обязанности никто толком не оговаривал, поэтому на плечи Астрид могла лечь любая работа.
Поначалу чаще всего она помогала на кухне: стряпала, мыла посуду, натирала полы до блеска. Иногда её просили выкупать только что поступившую в центр бездомную наркоманку. Тогда Астрид, стиснув зубы, делала то, что казалось совершенно несвойственным её натуре и слабому желудку. Если у вновь прибывших находили вшей — в волосах или на лобке, — она надевала перчатки и выбривала их наголо.
Работу свою она выполняла добросовестно: без жалоб, без тяжёлых вздохов, без гримас отвращения. Всё это было непривычно, не приносило ни радости, ни удовольствия, но она старалась относиться ко всему с терпением и добротой.
Со стороны могло показаться, будто она способна работать сутками без сна и еды — настолько была поглощена новым занятием. Но это была лишь видимость. На самом деле работа помогала ей заглушать тоску, переживания и сомнения, которые каждый день медленно выедали душу. Стоило остаться одной — хотя бы на несколько минут, — как мысли снова возвращались к Савелию. Сомнения, что он может не вернуться и она больше никогда его не увидит, не давали ей покоя. Хуже всего было то, что неизвестность позволяла воображению рисовать любые картины — и оно неизменно выбирало самые страшные. Закрывая глаза, она представляла его где-нибудь в больнице: одинокого, осунувшегося, лежащего под тусклым светом ламп, едва слышно шепчущего её имя. В другие дни ей казалось, что он уже сорвался. Что снова нашёл старых знакомых, снова оказался среди людей, рядом с которыми так легко забыть о данных обещаниях. Она представляла прокуренные квартиры, мутные разговоры среди ночи, дрожащие руки, чужие лица, бесконечную ложь самому себе.
Порой ей становилось страшно от другой мысли — что дело даже не в наркотиках. Что его снова поглотило казино. Вдруг он опять сидит под холодным светом игровых автоматов или за карточным столом, с воспалёнными глазами, забыв про время, еду и сон, проигрывая последние деньги и последние остатки веры в себя. Она слишком хорошо знала, как выглядит зависимость, когда та снова разжимает пасть и медленно затягивает обратно. Иногда она думала: а что, если чувство вины окончательно его добило? Что, если он решил, будто уже испортил слишком много жизней, причинил слишком много боли и теперь единственное, что может сделать для неё, — исчезнуть? Тогда воображение рисовало совсем невыносимые картины: он болеет где-то один, снимает дешёвую комнату или ютится в каком-нибудь углу, медленно угасая и запрещая себе набрать её номер. Умирает в одиночестве просто потому, что решил — не заслужил возвращения.
От этих мыслей слёзы сами подкатывали к глазам, и здесь она уже ничего не могла с собой сделать. Ни работа, ни молитвы, ни бесконечная занятость не помогали до конца вытеснить этот страх. Иногда посреди дневной суеты она внезапно останавливалась во дворе и долго смотрела на запертые ворота. Ей чудилось, что они вот-вот откроются. Что появится знакомая фигура — немного сутулая, уставшая, с виноватой улыбкой. Она бесчисленное количество раз проигрывала в голове сцену их встречи. Представляла, как сначала разозлится. Как скажет, что ненавидела его за это молчание. Как пообещает больше никогда не прощать. А потом всё равно подойдёт к нему. Она заранее проговаривала слова, которые скажет ему при встрече, но каждый раз разговор заканчивался одинаково: она просто молча обнимала его. Но время шло. А от Савелия не было никаких вестей.
Из-за удушающей тоски Астрид с нетерпением ждала начала учебного года, надеясь, что работа поможет хотя бы ненадолго забыть о мучительном ожидании и бесконечных сомнениях.
Наконец лето закончилось. Незаметно подкрался сентябрь, отгремели школьные линейки и студенческие посвящения. Облачившись в строгий учительский костюм, Астрид шла по светлым коридорам техникума. Хотя техникум был строительным, само здание, как это часто бывает, давно нуждалось хотя бы в косметическом ремонте.
Обшарпанные полы с облупившейся краской, исписанные ручками и маркерами подоконники, вздувшиеся обои, осыпающаяся со стен штукатурка — всё здесь кричало о запустении. Казалось, хотя бы один студент мог бы наконец заняться дверями, державшимися буквально на честном слове. Именно одна из таких дверей едва не покалечила Астрид в первый рабочий день. Поднявшись на второй этаж и сделав всего несколько шагов в сторону второго крыла, она вдруг почувствовала за спиной плотный холодок, а в следующую секунду коридор разрезал грохот. Обернувшись, она увидела лежащую на полу дверь. Позже выяснилось, что в директорской уже второй месяц шёл ремонт, а заменить дверь решили только сейчас.
Впрочем, здесь, кажется, никого не удивляло, что двери могут летать по коридорам. Когда она рухнула вместе с петлями, ни студенты, ни преподаватели даже головы не повернули. По-видимому, подобное происходило регулярно. Астрид тоже не стала выказывать своего удивления. Стряхнув с одежды пыль, она подошла к нужной аудитории. Сжимая в руках журнал, коснулась дверной ручки и вдруг почувствовала, как сердце болезненно сжалось от страха перед неизвестностью.
Собственная растерянность удивила её. За все годы работы она никогда не испытывала ничего подобного. А ведь за этой дверью её ждала всего лишь небольшая группа из четырнадцати студентов. Астрид мотнула головой, словно пытаясь вытряхнуть тревожные мысли, поспешно открыла дверь и вошла в аудиторию.
Пройдя мимо доски, она остановилась у стола и принялась раскладывать вещи. И только приведя рабочее место в порядок, наконец осмелилась посмотреть на присутствующих. Из груди вырвался едва слышный вздох облегчения. Ничего особенного. Перед ней сидели обычные подростки лет семнадцати — без вызывающей одежды, без цепей на шее, без тяжёлых взглядов, без чего-либо пугающего. После разговора с Натальей Кирилловной Астрид ожидала увидеть совсем другое.
— Здравствуйте, — поздоровалась она с ребятами. — Меня зовут Астрид Викторовна. Мне не очень нравится, как звучат вместе мои имя и отчество, поэтому студентам я обычно предлагаю обращаться ко мне просто по имени. Но без лишнего фамильярства и только на «вы».
Ребята вразнобой ответили на приветствие, и Астрид почувствовала, как напряжение понемногу отпускает плечи. Она села за стол и раскрыла журнал.
— Я буду вести литературу, а также стану куратором вашей группы в этом году. А теперь давайте знакомиться.
Астрид приветливо оглядела аудиторию. Судя по всему, собрались не все. Но те, кто пришел, смотрели на нее скорее дружелюбно, чем настороженно. Все были настолько разными, будто каждый прибыл со своей планеты. И все же среди них не оказалось никого, кто отчаянно пытался бы выделиться или принадлежал бы к какой-нибудь субкультуре, как это стало модно в последнее время. Учились они уже второй год вместе и потому более или менее друг друга знали. Чужой здесь пока оставалась только сама Астрид. И она поспешила исправить это как можно быстрее.
— Итак, — сказала Астрид, — начнем с вас, юная леди. Представьтесь, пожалуйста. Как вас зовут, откуда вы приехали и чем увлекаетесь?
Девушка с перекрашенными в карамельный блонд волосами представилась Настей. Сказала, что приехала из Ленинского района, а в свободное время спит.
— Не забудь сказать, с кем ты обычно спишь, — насмешливо донеслось с последней парты.
— Заткнись, урод! — дерзко отрезала Настя. — Лучше за собой следи, уголовник хренов.
— Давайте не будем портить впечатление друг о друге в первый же день, — любезно попросила Астрид. — Продолжим знакомство. Как вас зовут, молодой человек?
— Витя, — ответил парень с крупными, лоснящимися кудрями, почти закрывающими глаза. — Я из Николаевска. В свободное время вышиваю ковры.
Класс разразился хохотом.
— Витек, ты еще расскажи, из чьих нервов вьешь нитки для своих ковров, — снова прозвучал тот же голос с последней парты.
Астрид дождалась, пока стихнет смех, и перевела взгляд на зачинщика.
— Я смотрю, кто-то у нас знает обо всех больше остальных, — с вызовом сказала она. — Может быть, сначала расскажете о себе, а потом уже поговорим о других?
Парень поднял на нее глаза — карие, густые, как застывшая смола.
— А что обо мне говорить? Обо мне неинтересно. Может, лучше о вас поговорим? Откуда приехали? Чем раньше занимались? Где работали? Почему вас уволили?
Последние слова нахал произнес с такой дерзкой, игривой улыбкой, что у Астрид похолодели ладони.
— Я бы предпочла сначала поговорить о вас, а потом уже обо мне, — сказала она.
— А что так? Покажите пример искренности и порядочности, — не унимался он.
Астрид заметила, как по его красивому лицу скользнула похотливая усмешка. Она сразу поняла, на что он намекает. Первым желанием было просто выйти из кабинета и больше никогда сюда не возвращаться. Все-таки начинать новую жизнь в городе, где невозможно спрятаться от слухов и сплетен, оказалось плохой идеей. Но она удержалась. Натянув маску безразличия, Астрид повернулась к другому студенту.
— Хорошо. Тогда продолжим знакомство с теми, кто действительно хочет знакомиться, — сказала она, сдерживая ком в горле. — Как вас зовут, молодой человек?
— Его зовут Аслан. Приехал из Урюпинска. А вы у нас, значит, из Астрахани, — снова вмешался голос с последней парты.
Астрид покосилась на нахала. Тот криво ухмыльнулся. Только теперь до нее окончательно дошло: этот парень имеет влияние на группу. Расспросов избежать не получится. Возможно, это вообще их обычная тактика — изводить преподавателей.
От мысли, что здесь о ней уже все знают, стало дурно. Она поняла: убежать от прошлого невозможно. Если хочешь новую жизнь — сначала придется разобраться со старой. Астрид поднялась, обогнула стол и медленно прошлась вдоль доски. С огромным усилием ей удалось усмирить ярость, страх и стыд, сцепившиеся внутри в один тугой узел.
— Что именно вы хотели бы узнать? — спросила она.
— Начнем с интересного, — сказал зачинщик. — Вы ведь, кажется, соблазнили одного из студентов на прошлой работе. Вас поэтому уволили?
Астрид скрестила руки на груди, и лицо ее мгновенно стало непроницаемым.
«Вот, значит, как они ведут свою войну», — подумала она.
— Да, это правда, — холодно ответила Астрид, без сожаления и оправданий.
В аудитории повисла напряженная тишина. Зачинщик на мгновение растерялся.
— Вопросы? — спокойно спросила она.
— А вы всех студентов соблазняете или только избранных? — снова прилетело с последней парты.
Астрид похолодела от гнева, но лицо осталось невозмутимым.
— Прежде всего представьтесь, молодой человек, — настойчиво произнесла она.
— Ну, Сеня.
— Значит так, Сеня, — Астрид медленно двинулась между парт в его сторону, — лично вас этот вопрос волновать не должен.
— Почему же? Я, может быть, не хочу учить литературу с извращенкой. Мне, может быть, страшно за свою жизнь.
— Это даже хорошо, что вы сами подняли эту тему. Я могу освободить вас от посещения моих занятий до конца учебного года, но зачет и экзамен вы будете сдавать наравне со всеми. А что касается вашего страха за жизнь — смею заверить: меня привлекают исключительно умные студенты, а этим вы, к сожалению, похвастаться пока не можете. Вы уже достаточно наглядно продемонстрировали уровень своих интеллектуальных амбиций, так что вы явно не в поле моего интереса. Следовательно, опасаться вам нечего.
Сеня открыл рот, собираясь ответить, но Астрид заговорила раньше — голосом еще более холодным:
— Я вижу, вы хорошо осведомлены о моей жизни. Тогда запомните сразу: я не скрываюсь и не прячусь. У меня действительно есть грехи за душой. Но это не станет темой наших сочинений и дискуссий. В этом году я ваш куратор и преподаватель литературы, и вам придется это принять.
Она остановилась возле его парты.
— И раз уж вы так много обо мне узнали заранее, то должны понимать: с некоторыми нахалами я разбиралась очень легко. Не воспринимайте это как угрозу, но запомните: играть мы будем по моим правилам. Ваши вшивые ухмылки, дешевые спектакли и подростковые провокации меня не проймут. Вы ведь знаете, из какого дерьма я выбиралась. Так что закончим на этом и начнем классный час так, как я планировала с самого начала.
— Вот это я понимаю — литературный язык! — воодушевленно заявил Витя.
— Интересно будет посмотреть, — пробурчал Сеня, но уже заметно менее уверенно.
— Сень, ты заткнешься сегодня или нет? Достал уже! — раздраженно бросила Настя. — Астрид, не обращайте на него внимания. Он всех задирает. Думает, если родился и вырос в Волгограде, то знает про всех всё.
Астрид вернулась за стол. Воздуха не хватало, но она не позволила себе растеряться ни на секунду. Нет. Она не даст прошлому парализовать ее и лишить будущего. Слишком много шагов уже сделано, слишком многое пережито, чтобы снова скатиться в ту яму, из которой она выбиралась годами. Ее душили отчаяние, стыд и боль, но она продолжала цепляться за надежду, которую обрела в «Исходе». И эти переросшие засранцы не смогут ее сломать.
После короткой словесной дуэли с новой преподавательницей Сеня в тот день больше не вякал. До конца занятия он просидел молча, не отпустив больше ни одного мерзкого комментария.
В группе было четырнадцать студентов, и среди них в первый же день особенно выделились пятеро. Сеня, по всей видимости, был негласным лидером группы. Он устанавливал правила и сам же делал для себя исключения. Наглый, невоспитанный городской хам, уверенный, что ему дозволено больше остальных лишь потому, что родители зарабатывают чуть больше других. Не зря говорят: хочешь сделать ребенка несчастным — разрешай ему все и никогда не обозначай границ. Именно так Сеню и воспитывали. Единственный и горячо любимый сын, никогда не слышавший слова «нет». Родители считали своим священным долгом защищать его от злых воспитателей, несправедливых учителей и даже друг от друга. Сеня быстро понял, как этим пользоваться, и научился мастерски сталкивать взрослых лбами. А когда закончил девятый класс, выяснилось, что ни к чему он не тянется, никаких целей не имеет и вообще не считает нужным чего-либо добиваться. Только ближе к середине пубертата родители наконец с ужасом развели руками, обнаружив, что вырастили не гения и не бунтаря, а маленького домашнего монстра. Лишь тогда они решили заняться воспитанием. Вместо того чтобы пристроить сына в престижное учебное заведение, родители в назидательных целях отправили его в строительный техникум. Думали: посидит в этой шарашке, одумается, исправится, а там уже можно будет простить и перевести куда-нибудь получше. Сене было все равно. Он знал, что родители не выдержат и все равно сделают все, чтобы он ни в чем не нуждался. Так стоит ли рвать себе одно место, если все равно все будет так как он хочет.
У Сени имелось два постоянных спутника — Витя и Аслан. Витя был ушлым малым, меняющим цвет настроения и повадки в зависимости от обстоятельств. Он старательно изображал дурачка, который ничего не понимает и никогда не догоняет, что происходит вокруг. Такой образ помогал избегать ответственности и выходить сухим из большинства ситуаций. С Сеней Витя держался исключительно из-за влияния последнего на группу. За спиной же был совсем не прочь посмеяться над ним или поиздеваться вместе со всеми.
Совсем другое дело — Аслан. Высокий казахский парень искренне считал Сеню другом. Он не просто уважал его — был готов ввязаться вместе с ним в любую неприятность, лишь бы сохранить эту дружбу. Под грубой, вызывающей внешностью Аслан прятал один-единственный страх: остаться за бортом; ненужным, одиноким. С детства из-за бедности семьи он постоянно ходил в дырявой обуви. Ноги бесконечно промокали, и он почти всегда мерз. Оттого плечи у него будто навсегда остались чуть приподнятыми, руки — засунутыми глубоко в карманы, а походка — осторожной и неуверенной, словно земля под ногами могла внезапно провалиться. Всю жизнь Аслану было холодно. Даже когда на первые награбленные деньги он купил себе теплую обувь, холод никуда не делся. Он будто въелся в него, забрался под ребра, поселился в мышцах и костях. Даже в жару или в натопленном помещении Аслан по-прежнему ходил, втянув голову в плечи и спрятав руки в карманы почти по локоть.
Так в нем и закрепилась эта характерная сутулость. Многим было непонятно, как такие разные люди, как Сеня и Аслан, вообще могли стать лучшими друзьями. Сене больше подошли бы люди хищные, изворотливые, умеющие просчитывать выгоду. Таких в группе хватало. Взять хотя бы Настю. Она была самой талантливой в вопросах изворотливости. Этой осенью Насте исполнялось девятнадцать. Она ни от кого не скрывала, что уже год работает стриптизершей в ночном клубе на Седьмой Гвардейской. В детстве Настя мечтала стать артисткой театра, но не прошла конкурс в московское балетное училище и решила использовать свои танцевальные способности по-другому — зарабатывать танцами у пилона. Почему именно так сложилась ее жизнь, никто толком не знал. Когда Сеня выяснил, где она работает, и растрепал об этом чуть ли не всему потоку, Настя даже бровью не повела. На ее лице невозможно было прочитать ни стыда, ни сожаления. Настя была красива — и прекрасно это знала.
Иногда даже слишком хорошо. Перед другими девушками она любила заноситься. Подруг не заводила. Всех подхалимок держала на расстоянии. Почти каждый день к воротам техникума подъезжали дорогие машины. Заметив их из окна, Настя выходила во двор и подолгу беседовала с сомнительными ухажерами, которые задаривали ее букетами и дорогими подарками. Подарки она оставляла себе. Цветы чаще отдавала Ксюше.
Именно Ксюша зацепила внимание Астрид еще в первый день. Когда очередь дошла до нее, девушка отказалась рассказывать о себе хоть что-нибудь. Уткнувшись носом в открытую тетрадь, она только повторяла, что ей все равно. Почти в каждом коллективе есть свой изгой. В этой группе им была Ксюша. Ее уже не раз находили на заднем дворе избитой едва ли не до полусмерти. Родителей вызывали в техникум. Пытались обращаться в суд. Но все это оказалось бесполезным. Ксюша намертво молчала. Каждый раз выгораживала тех, кто над ней издевался. История так и не получила огласки. И время от времени Ксюша приходила на занятия — то с фингалом под глазом, то с разбитой губой, то с синяками на коленях. Она каждый раз находила новые объяснения: то в столб врезалась, то из трамвая вытолкнули, то по лестнице лицом прокатилась. Друзей у нее не было, поэтому добиться правды через Настю тоже не получилось бы.
Иногда над Ксюшей издевательски посмеивались, называя ее «Настиной побирушкой».
Однажды Настя выбросила в мусорный бак огромный букет белых лилий — очередной подарок от нежеланного поклонника. Ксюша, не стесняясь, подошла и достала цветы из мусора. Все тогда покатились со смеху. После этого Настя стала отдавать ей все букеты, неважно, от кого они были. Ксюша никогда за это не благодарила. Просто молча прижимала цветы к груди и прятала лицо в лепестках. Большинство считало ее полоумной. Хотя по итогам прошлых семестров именно Ксюша оказалась лучшей студенткой курса.
Астрид сразу заметила: внутри группы живет холодная вражда. На занятиях все вели себя относительно спокойно, но что происходило после пар — одному Богу известно.
Поняла она это в первый же день, когда застала нескольких своих студентов за спортивной площадкой. По затуманенным глазам и густому зловонному запаху она быстро догадалась, что именно они курили. Когда один из парней посмотрел на нее, Астрид вдруг увидела в его подернутых дымкой зрачках собственное прошлое — искалеченное, изуродованное наркотиками лицо. Она слишком хорошо знала, куда обычно приводит эта дорога. Но смогут ли выбраться они? Ей самой это далось слишком дорого.
В тот вечер после работы Астрид помогала в «Исходе»: туда привели молодую женщину с тяжелой алкогольной зависимостью. Грязная, пропахшая потом, мочой и застарелым перегаром, она лепетала что-то на невнятном языке и даже не могла вспомнить собственного имени. Когда Астрид попыталась раздеть ее, чтобы помыть, с ужасом обнаружила: обувь намертво приросла к ступням. Она осторожно потянула кроссовку.
Не получилось. Попробовала еще раз — медленнее, аккуратнее. Обувь снялась вместе с ошметками кожи. По спине Астрид пробежал холод. В памяти мгновенно всплыла та ночь, когда собственная дочь раздела ее догола и снимала обувь вместе с гнойными язвами. Ужас прокатился по телу мелкой дрожью. У всех зависимых будто один конец.
Перед глазами неожиданно всплыли лица студентов. Затуманенные наркотиками взгляды. Наглость, за которой прячется растерянность. Озлобленность, продиктованная страхом. Неужели и их ждет такое? Неужели никто не успевает свернуть раньше?
Впервые Астрид подумала о них не как о студентах, которых нужно учить литературе, а как о детях, еще не представляющих, куда именно ведут дороги, по которым они уже начали идти. В техникуме их и без того презирали многие преподаватели. Не зря ведь она уже пятая по счету. Всю ночь Астрид не могла уснуть. Она пошла работать преподавателем ради самоутверждения. Чтобы вернуть себе уважение дочери. Чтобы доказать самой себе: реабилитация закончилась, она умеет жить на свободе и способна сопротивляться, если искушение снова подползет слишком близко. Но уже после первого дня стало ясно: работать как раньше она больше не сможет.
Как танцор узнает танцора по походке, осанке, движениям, так и наркоман узнает наркомана по одному взгляду. Будто зависимость оставляет на людях одинаковый след, видимый только тем, кто носит его сам. Астрид была одной из них. Поэтому больше не могла смотреть на этих ребят просто как на студентов и повторять привычное: их личная жизнь меня не касается. Пусть губят себя, если хотят. Для воспитания есть родители. Нет, теперь это больше не работало. Она ворочалась до самого утра, захлебываясь мыслями. Разве она вообще может что-то изменить? Имеет ли право вмешиваться? А если имеет — то как? Что делать, чтобы помочь им избежать той участи, из которой сама выбралась чудом? Ночь вытаскивала воспоминания одно за другим. Она думала о Селиме, которой так и не удалось выбраться до конца.
Вспоминала мужчин и женщин из реабилитации. Не все поднялись со дна. Многие так и остались там. Но надежда была у каждого.
Когда-то и сама Астрид могла сгнить где-нибудь на улицах Волгограда. Или закончить жизнь в психиатрической больнице, но ее не бросили. Жизнь послала ей Таню, а через Таню — надежду. Таня осталась рядом, несмотря на все обиды и боль.
Рядом нашлись люди, которым оказалось не все равно. Теперь и Астрид уже не могла быть другой. Она пыталась убедить себя, что это не ее дело. Что она просто учительница, но боль за этих ребят уже засела слишком глубоко. Мысли не отпускали ее до самого рассвета. И только когда небо начало медленно светлеть, Астрид наконец провалилась в короткий, поверхностный и тревожный сон.