Одиночество ума

Я стою в ДК на перекрестке улиц Ленина и Мира в славном провинциальном городе N, и пытаюсь сложить крылья, чтобы никого не задеть. Крылья — это, конечно, метафора. На самом деле, это просто мои руки, которые я не знаю куда деть, потому что в одной пластиковый стакан с теплым шампанским «Советское», а в другой бутерброд с докторской колбасой, который мне всучила радушная хозяйка вечеринки. Но ощущение такое, будто я — грёбаный «Боинг-747», который по ошибке затащили на парковку. И я занимаю сразу четырнадцать машиномест, перекрываю выезд мусоровозу и пугаю своим видом местных алкоголиков.

Вечеринка в разгаре. Ещё бы! Это же премьера спектакля «Вишневый сад» в постановке местного народного театра! Не хухры-мухры. Я имел глупость согласиться прийти - бывший актёр, бывший режиссёр, а теперь просто философ на пенсии, если можно так выразиться. Человек, который слишком много думает и слишком мало говорит. Местный сумасшедший, который разработал «систему воспитания души» и никому не может втолковать, что это за зверь и с чем его едят. И вот я сижу в углу, втиснув свой фюзеляж между фикусом и пианино «Красный Октябрь», и смотрю, как мимо меня снуют эти юркие, блестящие, жизнерадостные автомобильчики.

Вон проносится «Лопахин» — местный риелтор Андрюша. Он только что купил вишневый сад на корню (в смысле, трёхкомнатную квартиру в центре под снос) и теперь рассказывает всем, как он счастлив. Его глаза горят, его руки жестикулируют, он похож на новенький «Мерседес» с включёнными поворотниками, всё время сигналит о своих намерениях. Он не думает о том, что вишнёвый сад — это метафора. Для него это просто квадратные метры. Счастливый, чёрт бы его побрал.

Вот проносится «Аня» — двадцатилетняя студентка педколледжа, которая играла в спектакле роль вечной молодости. Она похожа на яркий «Мини Купер» — вся такая компактная, блестящая, с тонированными стёклами, за которыми ничего не видно. Она смеётся над шуткой Андрюши, и её смех словно звук клаксона, высокий и беззаботный. Она, как и все остальные, перемывает косточки тем, кого нет рядом.

Я не вписываюсь в этот перекресток. Я хочу взлететь. Я хочу, чтобы мои шасси оторвались от этого грязного пола, усыпанного конфетти и окурками, и чтобы я наконец-то оказался там, где мне положено быть — в небе. В разреженном, холодном, бескрайнем небе смыслов и метафизических вопросов. Но вместо этого я езжу по кругу, как дебил, мимо «Пятёрочки», мимо памятника Ленину, мимо этой чёртовой вечеринки, и пытаюсь не раздавить ни одну из этих блестящих, ничего не подозревающих машинок.

Тошнота подкатывает к горлу. Не от шампанского. От контраста. От этой чудовищной несоразмерности меня и окружающего мира. Я смотрю на неё. На ту, ради которой я сюда и пришёл. Она — «Варя». Ей двадцать пять. Она играла в спектакле девушку, которая ждёт предложения, а в жизни она та, которая никого не ждёт. Она свободна, как ветер в аэродинамической трубе. Она флиртует с Андрюшей, с помрежем, с осветителем, даже, кажется, с фикусом, но только не со мной. Для меня лишь вежливая улыбка стюардессы, которая желает мне приятного полёта, зная, что я никуда не полечу. Потому что я, грёбаный жалкий «Боинг», застрявший в пробке на земле.

И тут меня накрывает то самое одиночество ума. Я смотрю на этот хоровод автомобильчиков и понимаю: они не плохие. Они просто другие. Они созданы для этой дороги, для этих перекрестков, для этих быстрых, простых и радостных перемещений из пункта А (работа) в пункт Б (дом, дача, шашлыки). Их двигатели работают на бензине простых эмоций: радость от премьеры, зависть к чужой машине, похоть к чужому телу. Всё понятно, всё обозримо, всё в рамках ПДД.

А я? А я создан для трансатлантических перелётов. Для разговоров с Вечностью. Для перевозки сотен тонн экзистенциальной боли через океан. Мой двигатель работает на сложном, высокооктановом топливе из непрожитых смыслов, невысказанных слов и нереализованной любви. И я стою посреди этого города-пробки, и мои турбины ревут вхолостую, сжигая это топливо в никуда. Я всем мешаю. Я создаю затор. Я пугаю своим видом. И я не могу ни взлететь, ни уменьшиться до размеров «Оки».

Я представляю, как вхожу в этот зал, полный людей, во всей своей авиационной мощи. Как я раздвигаю крыльями стены этого ДК, как мои шасси сминают пианино «Красный Октябрь», как мой рев заглушает все эти разговоры о покупке квартир и новых ролях. Я беру её, мою Варю, на борт. «Добро пожаловать на рейс "городок N — Юпитер", — говорю я ей голосом командира корабля. — Время в полёте — вся оставшаяся жизнь. Пристегните ремни. Мы взлетаем, мать вашу». И мы правда взлетаем. Мы пробиваем этот серый подмосковный декабрь, эту вату облаков, эту тоску. Мы выходим в черный, бездонный космос, где нет ни Андрюши, ни «Пятёрочки», ни этого чёртова вопроса «зачем?». Есть только тишина, звёзды и бесконечность.

Но это всё, конечно же, фантазии. На самом деле я вежливо ставлю свой пустой стакан на подоконник, аккуратно, чтобы никого не задеть, складываю свои метафорические крылья и иду к выходу. Я просачиваюсь сквозь ряды сияющих автомобильчиков, стараясь не поцарапать их лак. Я выхожу на свежий воздух, где пахнет снегом и бензином, и закуриваю. Я смотрю на звезды, которые еле видны сквозь световое загрязнение, и думаю: «Когда-нибудь. Когда-нибудь я обязательно взлечу. А пока — ещё один круг по этому дурацкому городу». Я — «Боинг» с просроченным техосмотром, но с полным баком топлива. И я еду в свой ангар. Завтра будет новый день. Новая вечеринка. Новая пробка. И я снова буду мешать всем этим весёлым, юрким, ничего не понимающим автомобильчикам. Просто потому что я такой "не такой". Потому что одиночество ума — это когда ты — самолёт, которому не дали взлететь.