Ларей. Призраки знают все

           Глава 1. Форнель.
     Над миром еще витает предрассветная тишина, та самая, почти первобытная, что бывает лишь в глуши, на границе с лесом. Земля, окутанная нежными объятиями зари, замерла в ожидании. Вот-вот из-за невысоких гор на востоке вырвется поток солнечного света, возвещая о начале нового дня после короткой летней ночи. Жизнь в этом уголке, где городской шум еще не успел испортить хрустальную прозрачность неба, кажется, ликует, готовясь встретить этот брызжущий водопад света. Скоро раздастся оглушительный щебет проснувшихся птиц, который, впрочем, быстро стихнет, когда пернатые отправятся на поиски корма для своих птенцов.
    А пока – лишь оглушительная тишина. Капли росы еще не засверкали бриллиантами, червонное золото солнечных лучей еще не потекло по склонам гор, и легкий утренний ветерок еще не принес аромат лесных трав и цветов. Какая здесь тишина, несравнимая с постоянным гулом города! Какой воздух! Природа замерла в предвкушении утреннего восторга, начала нового дня и радости жизни. Здесь, в новом микрорайоне, навязчивый шум городка не оскорбляет ярко-синее небо, розовые вершины гор, чистую, невероятно прозрачную воду лесного озера и тихо журчащего родника.
     Ларей – человек необычный. Со временем, понял , что нужно выглядеть солидно , но, вот, семьи так и не завел. Желание обрести независимость, от внешнего воздействия , на внутренние убеждения, привело его в профессию следователя. В его жизни просто не было места для чего-то или кого-то, что могло бы стать ближе работы. Бывали моменты, когда он задумывался о том, что семья , в особенности дети , становились главным , в материальной и нравственной оценке человека. Но семья, и это нужно было признать – вечный выбор между работой и домашними обязанностями, состояние «разорванности», Ларея совершенно не привлекало. 
    Сослуживцы и выпивка – это то, что  становилось единственным выбором,  для тех, кто выбирал  работу. В следственной  работе , он добился большого  должностного продвижения, на его счету было несколько громких раскрытий, но , как это всегда и бывает , малейшая неудача, приводит к большим неприятностям . Его  разжаловали в участковые , с  формулировкой «служебная необходимость» , если по простому – за пьянство  и пренебрежительное отношение, к вышестоящему начальству. Как ни смешно, но непьющий участковый, разжалованный с начальника следственного отдела, – это уже само по себе забавно.
    Прошло время и именно здесь, в новом спальном районе, где городская суета уступает место почти первобытной тишине, Ларей чувствовал себя на своем месте. Восстановленный в должности, в новой благоустроенной квартире, обставленной Элизой, по последнему писку моды… Здесь, среди этих розовых вершин и хрустально-чистых вод, он словно возвращался в прошлое, в  сказки, что рассказывала ему бабушка о лесных духах и волшебных травах. Он, человек, привыкший к жесткой логике фактов и улик, вдруг ощущал нечто иное, почти мистическое. Может быть, это был тот самый «водопад яркого солнечного света», который вот-вот должен был обрушиться на землю, или аромат лесных трав, что легким ветерком доносился с опушки.
     Новый «элитный поселок», был не просто набором улиц и домов, это был целый мир, где каждый уголок хранил свою тайну. Здесь, у самого леса, где река, уходящая в море, несла свои воды мимо скал и смотровых площадок, люди жили иначе. Они не просто переехали из города, они словно окунулись в другую реальность, где утренний туман над озером мог скрывать нечто большее, чем просто влагу, а шепот ветра в кронах деревьев казался голосом древних сказаний. Ларей, с его острым умом следователя, не мог не замечать этой перемены в людях, этой новой, почти ребячьей радости в их глазах, когда они собирали грибы в лесу или просто сидели на берегу, слушая журчание родника.
      Именно здесь, в этой почти сказочной глуши, Ларей столкнулся с делами, которые выходили за рамки обыденной криминалистики. «Речной маньяк», чьи следы терялись в тумане над рекой, и «Женщина без отражения», чья история казалась вымыслом, но была ужасающе реальной. Оказались  началом  нового, что Ларей желал бы не обсуждать , то, что  он не мог объяснить. Эти дела требовали не только логики, но и интуиции, способности видеть невидимое, слышать неслышимое. Здесь, где природа ликовала, готовясь встретить новый день, Ларей чувствовал, что и его собственная жизнь, такая размеренная и предсказуемая, тоже готовится к чему-то новому, к чему-то, что выходило за рамки его привычного мира. И эта мысль, странная и непривычная, не пугала его, а, наоборот, наполняла каким-то новым, почти романтическим предвкушением.       Иное проявляло себя, и мир замер в ожидании.
   Ветра стихают, словно склоняясь перед мощью осознанности, а шепот пророчеств, становится громче, отчетливее, словно сама судьба говорит его устами. Иное – не просто повелитель тьмы, оно – ключ к вратам неизведанного, страж древних тайн, которые были отняты у человечества. Сила бесконечности, не обузданная, не прирученная, вечная и неизменная. И хотя облик иного рисуют внушая страх, в его присутствии чувствуются обновления, признаки сбросить бремя прошлого и обрести новую свободу.
     Иное несет не только изменение, но и очищение. Оно подобно грозе, которая обрушивается на землю, смывая грязь и нечистоты, подготавливая почву для нового посева. Оно – катализатор перемен, который заставляет мир двигаться, отказываясь застаиваться в болоте устаревших догм и предрассудков.
      Чувствуете ли зов иного внутри себя? Это чувство, смешанное с предвкушением чего-то нового, грандиозного? Это – звук прибытия, голос силы, способной изменить сущность бытия и сознания. Тьма – игра света, с возможностью роста. Иное прибыло, и это время переписать свою судьбу, стать сильнее, мудрее, свободнее.

                ***
      Клиника эстетической хирургии доктора Форнеля сияла чистотой и роскошью, словно драгоценный камень, вписанный в горные вершины. Здесь, среди стерильных кабинетов и шепота дорогих духов, разворачивалась своя, не менее захватывающая драма. Главной героиней этой драмы, по крайней мере, для многих, была Настя – молодая аспирантка, чья красота и острый ум сделали ее незаменимой в клинике.
     Настя была не просто ассистентом доктора Форнеля. Она была его правой рукой, его доверенным лицом. Ее безупречная внешность, сочетающая в себе природную грацию и утонченность, привлекала взгляды, а деловые качества делали ее поистине – ценной.
     Настя была блестящим секретарем, чья организованность поражала. Она была экономистом, чьи расчеты были точны, до стерильных салфеток. И, что самое главное, она была бухгалтером, на которого можно было положиться в плане сокрытия любых, даже самых деликатных, тайн. Ее репутация была безупречна, а ее присутствие в клинике – как гарантия конфиденциальности.
       Настя любила  быть в центре внимания. Она была завсегдатаем всех модных вечеринок, где ее обаяние и чувство стиля всегда производили фурор. Она умела быть привлекательной, при этом сохранять свою загадочность, что делало ее еще и притягательной.
      В то же время, в другом уголке города, жила  другая красавица – Юля. Ее жизнь была совсем не похожей  на стремление к знаниям или к престижной работе. Ее, устраивало быть содержанкой, у «папика» – Шнайдера, зрелого,  расчетливого и талантливого мужчины. Шнайдер обеспечивал Юлю всем необходимым, но ее желания, жаждали большего. Она хотела быть обожаемой, желанной, а не просто частью его коллекции. Звезда кинематографа, однако, не спешил уделять ей должного внимания, предпочитая  привычное общество Сьюзи – женщины, которая уже не жена, но  была « всегда – под рукой», не требовательной и ни к чему не обязывающей. Юля чувствовала себя опустошенной, ее красота, казалось, увядала без должного обожания.
     Именно с этими чувствами, с надеждой на преображение, Юля отправилась в клинику доктора Форнеля. Она верила, что «волшебник» Форнель сможет вернуть ей новую привлекательность, сделать ее вновь центром внимания.
   Юлия, воплощение успеха и притягательности, стояла перед зеркалом, оценивая свое отражение. Ее черты лица, безусловно, были прекрасны, но в глубине души она чувствовала, что им не хватает той самой, неуловимой совершенной грани. И вот, после долгих раздумий и тщательного выбора, она решила довериться рукам доктора Форнеля, чья репутация в области эстетической хирургии была безупречна.
       Путь к частной загородной клинике пролегал через живописную горную дорогу. Серпантин, извиваясь лентой асфальта, вел ее все выше, открывая взору захватывающие дух виды, распростертых окрестностей. Острые пики, пронзали кристально чистое небо, а внизу, в долинах, зеленели изумрудные леса, утопая в туманной дымке. Воздух был настолько свеж и прозрачен, что казалось, можно было ощутить его на вкус. Юлия, привыкшая к суете города, глубоко вдыхала эту природную благодать, чувствуя, как напряжение последних недель постепенно отступает.
     Она вспомнила, как познакомилась с Настей, ассистентом доктора Форнеля. Их свела страсть к саморазвитию, общая любовь к модным тренингам бизнес-роста, которые проводила гуру психологии, бывшая жена Шнайдера, Сьюзи Скотч. Настя, всегда открытая к новым знакомствам и необычным практикам, быстро нашла общий язык с Юлей. Их объединила не только общая атмосфера, но и стремление к чему-то большему. Они начали вместе практиковать магию привлекательности и расслабления. Изучали не только искусство психологии , но и  эротическую близость , и даже тантрический секс.
      Сьюзи , с ее природной интуицией и глубоким пониманием человеческой психологии, стала для Юли и Насти, не просто коучем, но и подругой. Она помогала им раскрыть свою внутреннюю силу, научиться ценить себя, а не только искать подтверждения своей ценности во внешнем мире. В то время как Юля мечтала о внешнем преображении, Настя училась, развитию внутренней трансформации.
       Настя, всегда энергичная и позитивная, быстро стала для Юлии не просто знакомой, а направлением к новым успехам. Именно Настя, посоветовала ей клинику доктора Форнеля, уверяя в его гениальности и деликатности.
       Наконец, машина Юлии остановилась перед массивными коваными воротами. Они были распахнуты, словно приглашая войти. Сердце Юлии на мгновение сжалось от легкого беспокойства. Она ожидала увидеть приветливый персонал, возможно, даже Настю, встречающую ее. Но вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра, в кронах деревьев. Двери самой клиники также были приоткрыты, манящие в полумрак.
      «Странно», – прошептала Юлия, выключая двигатель. – «Настя же говорила, что меня будут ждать».
     Она вышла из машины, ощущая под ногами мягкую траву. Воздух остановился, был еще более насыщен ароматами хвои и горных цветов. Несмотря на легкое недоумение, любопытство и предвкушение перемен, взяли верх над тревогой. Юлия сделала шаг вперед, направляясь к приоткрытым дверям, в надежде, что за ними ее ждет не только профессионализм доктора Форнеля, но и теплая встреча подруги. Горный шепот, казалось, нашептывал ей о грядущих преображениях, о новой грани ее красоты, которая вот-вот раскроется под чуткими руками мастера.
    Поверхность стола отражала направленный свет от ламп, создавая впечатление стерильности и порядка. Ни журналов учета, ни записей, типичных для приема пациентов. Единственными элементами, указывающими на медицинскую направленность учреждения, были стерильные одноразовые перчатки, шприцы в индивидуальных контейнерах и контейнер для биоматериалов, сброшенные на пол.
    Отсутствие звуков, будь то тихая речь, свойственная медицинским учреждениям, шаги персонала или работа оборудования, создавало впечатление, временной остановки в пространстве. Юлия, стоя у стола, воспринимала происходящее, как искусственное и безжизненное. Приемная напоминала тщательно созданную декорацию, за которой скрывалась зловещая реальность.
      Юлия замерла, не веря своим глазам. Сердце бешено заколотилось, отдаваясь в висках. Не может быть. Это какая-то злая шутка, кошмарный сон. Но перед ней, в приглушенном свете торшера, находилась Настя. Мертвая. Ее неподвижное тело грузно склонилось , а коричневый шнур врезался в бледную кожу шеи.
      Юля зажала рот руками, сдерживая крик, который рвался из груди с неистовой силой. Воздух  густой, пропитанный запахом гари и чего-то еще, чего она не могла определить, вызвал приступ тошноты. Она, сдерживалась, судорожно смотрела по сторонам , боясь увидеть более страшные ужасы, которые рисовало ее  обезумевшее от страха, воображение. Из-под двери кабинета Форнеля,  выползал тонкий, едкий дым, медленно распространяясь по полу, словно змея.
      Собравшись с силой, Юлия осторожно толкнула дверь. Та,  не слышно открылась , и взору предстала еще более ужасающая картина. Доктор Форнель, сидел в своем кресле, в белом халате, и казался зловещим в полумраке, занавешенных окон кабинета. Он буквально дымился, источая ужасную вонь, паленой плоти.
       Голова доктора была запрокинута назад, обнажая бледную шею. Его глаза были широко открыты, застывшие в выражении невыносимого ужаса, словно он видел нечто, что навсегда отпечаталось в его сознании. К его голове были прикреплены провода, и Юлия с ужасом осознала, что к ним подведен электрический ток. Искры, слабые, но отчетливые, плясали на кончиках контактов, добавляя жуткости  в этой сцене.
       В камине, прекрасно вписанном  в кабинетное пространство, догорали какие-то документы. Пламя пожирало бумагу, превращая ее в пепел, наиболее толстые папки, не успевали сгореть полностью, и их останки, черные и обугленные, дымились и тлели. Многие бумаги были разбросаны по полу, словно их бросали в спешке, за ненужностью, или же в отчаянии.
      Юлия отшатнулась, споткнувшись о что-то мягкое. Сознание, поплыло и яркий свет , уносил ее в  небесные грезы. Она вспорхнула словно бабочка. Окрестности вокруг поплыли. Мгновение и ее взгляд устремился к книге, старинной, в кожаном переплете, с выцветшими золотыми буквами на обложке, которая словно специально была кем-то брошена на поляне. Она ухватила ее лапками  и скользнула, по шершавой поверхности. Книга открылась на одной из страниц, и бабочка увидела рисунок: схематичное изображение человеческого мозга, окруженное странными символами.
      Внезапно, из глубины донесся тихий, едва различимый звук. Словно шепот, или легкий шорох. бабочка вздрогнула, ее сердце снова заколотилось. Она медленно повернула голову, пытаясь определить источник звука. Там за массивом  камня, за лесной поляной, стоял Кедр. Его крона шаталась, и меж  густых  хвойных лап, пробивался слабый, мерцающий свет.
     Бабочка, преодолевая страх, полетела вперед, зачарованная спектральным  лучом солнца. Каждый ее взмах отдавался эхом в голове. Она летела  к кедру , и взглянула в огромные корни, которые возвышались прямо  из земли , наполняя дерево силой . Там, в глубине, находилось небольшое устройство, похожее на старинный транзистор. От него исходил тот самый мерцающий звук. «Бред какой-то…» — пронеслось в голове у Юли. Ощущения были странными, будто вместо мыслей в голове — вязкое желе. Она вдруг осознала, что лежит на чем - то  твердом, неудобном, вызывающем дискомфорт. Попыталась пошевелить рукой, но тело, словно не принадлежало ей.    Постепенно до слуха донеслись какие-то звуки: Лес? Вода? Но она точно знала, что не была здесь. С усилием попыталась открыть глаза — и тут же острая боль пронзила виски. Она резко зажмурилась и замерла, ожидая, когда боль утихнет. Сколько она уже здесь? Где это «здесь»? Боль не давала сосредоточиться, а путаница в мыслях мешала мыслить связно, словно она была пьяна и не могла собрать мысли воедино. От этого мерзкого, беспомощного состояния стало страшно. Перед глазами клубился свинцовый туман, и она, кажется, вновь потеряла сознание.
   Юлия , очнулась находясь в машине, в руках  держала фотографию, на которой был изображен  Шнайдер, и Форнель, в окружении  людей в белых халатах. По визиткам, прикрепленным на груди , можно было понять , что это молодые врачи , или студенты. На обороте,  было написано неровным почерком, словно написанным в спешке. «Они придут за тобой. Не дай им закончить ».
     Юлия почувствовала, как тело обдало холодом. «Они? Кто они ? И что не дать закончить?» Она вдруг вспомнила мертвые тела Насти и доктора Форнеля. В ее голове пронеслась мысль: это не просто убийство. Это что-то гораздо более зловещее.
       Внезапно она  снова провалилась в пустоту. Свет в  кабинете мерцал, а затем погас совсем. Вокруг пространство наполнялось дымом.  Юлия кричала, ее голос терялся, хрипел. Она чувствовала, как что-то холодное и липкое касалось ее тела. Паника и невменяемый ужас, охватили ее окончательно.
     Ещё одна попытка открыть глаза оказалась чуть менее мучительной. Сквозь пелену боли она различила что-то яркое — зелень, слишком яркую, режущую и без того измученные глаза. Очень медленно она приоткрыла веки, надеясь, что боль, наконец отступит. Трава… зелёная трава и чьи-то сапоги? К ней кто-то подошел – она даже не услышала шагов. Все двоится, расплывается… «Что за бред?» — мелькнуло в голове, и она снова провалилась во тьму.
       Юля с трудом сфокусировала взгляд. Зелень перед глазами постепенно перестала расплываться, и она различила высокую траву, пробивающуюся сквозь трещины в земле, и край чьих-то грубых кожаных сапог. Человек наклонился к ней — она уловила запах пота, влажной земли и чего-то терпкого, напоминающего смолу.
    Эмоции переполняли ее рассудок , она чувствовала, как все еще находится там, в клинике. Она бросилась к двери, пытаясь найти выход из этого кошмара. Но дверь, которая минуту назад была открыта, теперь оказалась заперта. Юлия задыхалась. Она слышала, как ее собственное сердце стучит в ушах. В темноте, она почувствовала, как что-то движется вокруг нее, невидимое, но ощутимое. Морозный воздух обволакивал ее, проникая под одежду, вызывая дрожь. Она слышала странные звуки – шорохи, скрипы, едва уловимое дыхание, которое, казалось, исходило отовсюду. Паника нарастала, превращаясь в животный ужас.
     Юлия отчаянно шарила руками по стене, пытаясь найти выход, но ее пальцы натыкались лишь на что-то липкое , мерзкое. Она споткнулась, упала на колени, и ее рука наткнулась на что-то острое. Боль пронзила ее, но она не обратила на нее внимания. Главное было выбраться отсюда.
    Внезапно, в темноте вспыхнули два красных огонька. Они были похожи на глаза, светящиеся в ночи, и медленно приближались к ней. Юлия замерла, не в силах пошевелиться. Ее горло сжалось, и она не могла издать ни звука. Огоньки приближались, становясь все ярче, и она почувствовала, как ее обволакивает ледяной страх.
     Юлия почувствовала, как ноги подкашиваются. Мир вокруг нее сузился до этой комнаты, до этих двух безжизненных тел, до этого запаха смерти и страха. Она не понимала, что произошло. Как? Почему? Настя, ее подруга, всегда такая живая, такая полная жизни и доктор Форнель, уважаемый врач, чья смерть выглядела так неестественно, так чудовищно.
         Дым становился гуще, обволакивая ее, словно саван. Юлия отступила назад, спотыкаясь. Ей нужно было выбраться отсюда. Ей нужно было позвать на помощь. Но ноги словно приросли к полу. Перед глазами мелькали образы: смеющаяся Настя, спокойное лицо доктора Форнеля, и вальс , все кружил и кружил , унося ее в темноту забытья.
      В голове пульсировала одна мысль: это не сон. Это реальность. И эта реальность была кошмаром, из которого, казалось, нет выхода.
      Юлия попыталась отползти назад, но ее ноги не слушались. Красные огоньки были уже совсем близко, и она могла различить очертания чего-то большого и бесформенного. Запах гари усилился, смешиваясь с чем-то металлическим и гнилостным.
      – Очнулась? – голос прозвучал хрипло, с едва уловимым акцентом, будто человек давно не говорил или привык к тишине.
      Она попыталась ответить, но губы словно склеились, во рту было сухо, как в пустыне. С усилием она облизнула пересохшие губы и выдавила:
    – Где… я?
    Человек – теперь она разглядела, что это был мужчина средних лет, с обветренным лицом и глубоко посаженными глазами, – усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
   – Там, где тебе и следовало оказаться, – он выпрямился и посмотрел куда-то вдаль, словно прислушиваясь к чему-то. – Ты слишком много видела. И слишком много знала.
     Слова ударили ее, как пощечина. «Видела… знала…» В голове замелькали обрывки: студия Сьюзи, смех, откровенные жесты, подшучивания Насти, настойчивые взгляды мужчин, обращенные к ней… Но как она  сюда попала? Последнее, что она помнила отчетливо, – это танец двух женщин посреди зала, аплодисменты, а потом… потом все словно растворилось в тумане.
    – Что вы сделали со мной? – прошептала она, пытаясь приподняться, но тело по-прежнему не слушалось.
    – Ничего такого, чего бы ты уже не сделала сама, – мужчина наклонился снова, и его лицо оказалось совсем близко. Его глаза были странного оттенка – желтоватые, с узким вертикальным зрачком, как у змеи. – Ты переступила черту. Ты позволила себе увидеть то, что скрыто. И теперь ты здесь. Теперь ты одна из нас, – прошептал голос, и Юлия почувствовала, как это холодное и тяжелое опускается на ее плечо. Она закричала, но ее крик был заглушен резким, оглушительным шумом.
       Свет вернулся так же внезапно, как и исчез. Юлия моргнула, пытаясь привыкнуть к яркому свету. Она сидела за рулем своей машины. Голова качнулась, и она снова выпала из небытия.
     Позднее Юля не могла точно вспомнить, что сказала милиционеру, но сказанного было достаточно, чтобы последовали действия. Своей фамилии она не назвала, хотя и пообещала, что обязательно вспомнит.
     Чего Юля не могла ожидать, так это того, что будет не в состоянии завести машину. Дело было не в том, что кончился бензин или вышел из строя карбюратор или двигатель. Просто ее пальцы дрожали так, что она не могла повернуть ключ зажигания. Не было никаких ощущений, только онемение и дрожь, которую невозможно было унять.
      Она опустила голову на руль, пытаясь сосредоточиться, но мысли разбегались, как испуганные мыши. Обрывки фраз, жуткие образы, запах гари и гнили – все это кружилось в голове, не давая покоя. Что это было? Сон? Галлюцинация? Или реальность?
     Внезапно, в зеркале заднего вида она увидела мелькнувший красный огонек. Сердце забилось в бешеном ритме. Это не могло быть правдой. Она же в безопасности, в своей машине, на освещенной улице. Но страх, холодный и липкий, снова сковал ее.
      Юля резко подняла голову. Огонька не было. Только отражение ее собственного бледного лица, искаженного ужасом. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Это просто нервы. Последствия пережитого.
      Но что именно она пережила? В памяти всплывали лишь фрагменты: темнота, голос, холодное прикосновение. И ощущение, что она была не одна. Что-то или кто-то был там, рядом с ней, в этом кромешном бреду.
      Дрожь, вызванная видением тела Форнеля, трясущегося и пульсирующего от электрического тока, подключенного к голове, пронзила Юлю насквозь. Из зеркала заднего вида на нее уставились его мертвые глаза, безжизненные и стеклянные. Юля зажмурилась, сцепила пальцы рук на коленях, пытаясь унять внутренний тремор, и перестала сопротивляться ознобу, который, казалось, исходил из самой глубины ее существа.
      Она все еще сидела так, сгорбившись, пытаясь спрятаться от невидимого ужаса, когда к клинике стали  подъезжать  милицейские машины. Свет маячка, пробиваясь сквозь пелену ее отчаяния, казался нереальным, словно из другого мира. В машине, кроме водителя и наряда милиции, было трое мужчин. Один из них, следователь Ларей, подошел к ней с удивительной вежливостью и мягкостью в обращении. Он терпеливо ждал, пока дрожащие пальцы Юлии наконец смогли открыть сумочку и предъявить свое водительское удостоверение.
     Пальцы ее все еще дрожали, но, как ни странно, голос, когда она заговорила, был твердым. Сначала она наотрез отказалась возвращаться с ними назад в клинику, где произошло то, что лишило ее рассудка, погружая в неведомые страсти  видений. Но следователь Ларей, с неизменным спокойствием, сказал, что ей не нужно будет смотреть на тела. Это обещание, хоть и звучало как спасение, не могло заглушить внутренний голос, шепчущий о неизбежности.
      Милиционеры,  вели  Юлию в клинику,  один был высокий, коренастый мужчина средних лет по фамилии Вяткин и его более молодой, стройный напарник, Игорь Савинов, шел за ней на небольшом расстоянии. Юля,  осознала картину возвращения ее в клинику, ее поразила догадка, повергнувшая в шок. Она стала подозреваемой! Эта мысль, холодная и острая, пронзила ее, заставив сердце замереть. Теперь дрожь была не только от пережитого ужаса, но и от осознания собственной уязвимости.
     Ее взгляд метнулся к Игорю Савинову. Юля чувствовала его присутствие, ощущала, как его взгляд скользит по ней, оценивая, изучая. Вяткин, сосредоточенный на дороге, казалось, не обращал на нее внимания, но его молчание было тяжелым, давящим. Воздух  сгустился, стал почти осязаемым, пропитанным невысказанными подозрениями.
       Юля попыталась собрать мысли, но они разбегались, как испуганные птицы. Подозреваемая. Она? Но в чем? В убийстве Форнеля? Это было абсурдно, немыслимо! Она же сама едва не умерла от страха, увидев его. Или они думают, что она как-то причастна? Что она знала?
     Знакомые очертания клиники росли из сознания Ада, который все еще бушевал  внутри  Юли. Здание, обычно такое безмятежное и умиротворяющее, теперь казалось зловещим, окутанным аурой смерти. Сердце Юли забилось сильнее, предчувствуя новый виток кошмара. Она не хотела возвращаться туда, не хотела снова видеть то место, где ее осознанный мир рухнул.
      Юлия остановилась. Вяткин посмотрел на нее. Тишина, наступившая после вновь увиденного, была оглушительной.
      Призрак выпрямился и, не говоря больше ни слова, зашагал прочь, оставляя ее лежать на холодной земле. Юля попыталась пошевелить пальцами – на этот раз ей удалось чуть согнуть их.    Ощущение возвращалось, медленно, мучительно, но возвращалось. Она повернула голову и увидела, что лежит на краю небольшой поляны, окруженной густым лесом. Деревья стояли так плотно, что их кроны почти полностью закрывали небо, лишь редкие лучи солнца пробивались сквозь листву, падая на землю золотистыми пятнами.
     «Лес… вода…» — вспомнила она тот странный звук, который слышала, еще не открывая глаз. Прислушавшись, она действительно различила тихий плеск – где-то неподалеку текла река.
    Собрав все силы, она наконец смогла приподняться на локтях. Мир покачивался, но уже не так сильно. Она огляделась: вокруг не было ни души, только лес, река и та пугающая пустота, которая бывает, когда понимаешь, что ты совершенно одна.
     Игорь Савинов поспешил к ней, и поймал ее , когда она почти упала. В его глазах не было ни сочувствия, ни осуждения, только холодное, профессиональное любопытство.
       – С вами все в порядке?, – произнес Вяткин, его голос был ровным, лишенным всяких эмоций.
      Юля медленно поднялась, чувствуя, как ноги подкашиваются. Она огляделась. Место преступления. Теперь она была частью этого.
       Следователь Ларей его вежливость не изменилась, но Юля теперь видела в нем не доброту, а лишь маску, скрывающую его истинные намерения. Он кивнул ей, затем жестом пригласил пройти за ним.
     – Пройдемте. Нам нужно задать вам несколько вопросов.
     Каждый шаг давался ей с трудом. Она чувствовала себя марионеткой, которую ведут на допрос, на казнь. Внутри все сжималось от страха и отчаяния. Она была одна против них всех, против их подозрений, против ужасной правды, которая ждала ее внутри. И самое страшное – она не знала, как доказать свою невиновность, когда даже ее собственное сознание было затуманено шоком и ужасом.
    Холод пронизывал насквозь, проникая под одежду и пробираясь к костям. Юлия поежилась, хотя и понимала, что это скорее нервное, чем физическое. Следователь Ларей молча указал ей на стул,  судя по обстановке, они расположились в общей столовой.
    Юля совершенно разбитая  эмоциями, вдруг  ощутила атмосферу, где все еще царит умиротворение и уют: светло-бежевые стены и мебель цвета слоновой кости гармонично сочетаются с акцентами оливкового и серо-голубого, а большие окна с легкими льняными шторами пропускают и приглушают естественный свет. Воздух, несмотря , на всю загазованность дымом первого этажа, здесь, вдали от приемного покоя, наполнен тонкими ароматами свежей выпечки и травяного чая.  Столы из натурального дерева с закругленными углами расставлены свободно, на каждом – ваза с сезонными цветами или эвкалиптом. Открытая витрина с полезными десертами и фруктами, а также зона самообслуживания с аппетитными угощениями под прозрачными крышками, дополняют картину. Не хватает лишь персонала, в чистой униформе который, наверняка, создавал ощущение заботы и внимания, замедляя ход времени.
   Вяткин остался у двери, словно страж, а Ларей присел напротив Юлии. Он достал блокнот и ручку, и его взгляд, до этого мягкий и понимающий, стал вдруг острым и проницательным.
    – Гражданка…, – начал Ларей, выдержав паузу, словно обдумывая, как лучше обратиться. Он убрал блокнот , создавая атмосферу дружеской беседы. – Юлия, верно? Вы можете рассказать нам, что произошло?
      Юлия глубоко вздохнула. Слова давались нелегко, словно ей приходилось пробираться сквозь вязкую паутину страха и замешательства. Она рассказала о том, как нашла тело  Насти и Форнеля, как запаниковала и убежала. Она вспоминала все свои видения , бабочку, полет, дерево , прибор , все , что  всплывало в памяти . Ее пробуждение, лес, шум воды, мужчину, и его слова… Она не старалась ничего осознавать или связывать , она говорила то, что  видела.
      Ларей слушал молча. Его взгляд оставался пристальным и изучающим. Когда Юлия закончила, он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.
     – Конечно , тут  подготовленные  специалисты , увидев тела, испытывают панику? – согласился он, не отводя взгляда.
     Юлия замотала головой, она не могла ничего утверждать . Для этого  нужно , хотя бы отделить  галлюцинации от реальности.  Она реально чувствовала, как к горлу подступает новая волна паники. Она знала, что ее объяснения звучали неубедительно.  Она была в  эмоциональной ловушке, и выхода, казалось, не было.
      Криминалисты  и оперативники, детально осматривали дом . Ларей , теперь все  записывал, постоянно переспрашивая показания Юлии, как ехала , какие машины встретились по пути, люди ? Что бросилось в глаза, почему открыты ворота? Как вошла, что увидела, так ли расположены тела, когда она их обнаружила? За что бралась, что трогала? Что чувствовала? Ларей, снова и снова уточнял детали, повторяя вопросы по несколько раз.
      Каждый предмет в доме, казалось, кричал о случившемся, и эксперты методично собирали эти безмолвные свидетельства. Пыль, отпечатки, волокна – интересовало  буквально все, что вызывало внимание и интерес. Оперативники, в свою очередь, прочесывали двор, осматривая каждый куст, каждую тропинку. Искали следы, обрывки ткани, все, что могло указать на присутствие посторонних.
    Ларей с его холодным, отстраненным взглядом, порою казался равнодушным ко всему. Он сохранял спокойствие, которое скорее напоминало безразличие. Когда Ларей молчал,  то становилось заметно, что его мыслительный процесс активен и напряжен. Он наблюдал и анализировал, постоянно сопоставлял слова Юлии с ее действиями, пытаясь выявить несоответствия и недомолвки. Кроме того, он подмечал такие  мелкие детали: дрожание голоса, дрожь в руках или бегающий взгляд.
     Юлия, казалось, находилась еще, в кошмарном состоянии. Ее голос срывался, предложения обрывались, и в глазах стоял неподдельный ужас. Вопросы Ларея, казалось, терзали ее, возвращая вновь и вновь к моменту, разрушившему ее  привычный мир. Она пыталась собрать воедино разрозненные обрывки воспоминаний, но шок, словно плотная завеса, застилал ее разум.
      Закончив с опросом, Ларей отошел в сторону, задумчиво потирая подбородок. Он смотрел на клинику, теперь уже наводненную людьми «скорой помощи», и пытался сложить все элементы в единую картину. Слишком много вопросов оставалось без ответа, слишком многое казалось нелогичным. Это было не просто убийство, это была тщательно спланированная и жестоко исполненная казнь, в которой Юлии была уготована роль зрителя или соучастника?
     Криминалисты обнаружили наверху дома , еще два трупа. Это были, санитар и пациентка клиники , судя по тому , что она лежала на операционном столе , с расчерченными местами надрезов, для пластики лица. Наверху находилось еще несколько комнат, для пациентов, которые могли проживать в клинике, но ни документов, ни пациентов обнаружить не удалось .
      Ларей , мучительно вспоминал все случаи за последние годы, где были подобные преступления , но не мог связать их ни с одним живым преступником . Он мог бы думать , и  на  маньяка, который совершал свои убийства , каждый раз выстраивая новую серию, не похожую на прежние убийства. Но маньяк , был мертв, его преступления были раскрыты , согласно его признаниям, записанным и найденным у него в квартире. Ларей понимал , что всякий намек на то , что «маньяк вернулся», станет для него последним днем службы.
     Ларей провел рукой по переносице, ощущая, как головная боль нарастает, словно волна. В воздухе витал отвратительный запах, смесь крови и дезинфицирующих средств, от которой подступала тошнота. Мысли о том, чтобы просто закончить  и уехать, мелькали в голове, но он понимал, что это не выход. Нужно было найти хоть какую-то зацепку, чтобы понять, что здесь произошло.
        Он снова осмотрел операционную. На полу разбросаны окровавленные инструменты хирурга, а другие инструменты, все еще аккуратно разложены на столе, создавали иллюзию того, что операция прервалась  лишь на мгновение. Но, на столе находилась мертвая женщина с изуродованным лицом, готовым к преображению, которое так и не состоялось. Кто мог прервать сказочное превращение и создать ужас? Санитар? Или кто-то другой?
    Ларей вышел из операционной и направился в палаты. В одной из них он наткнулся на тело санитара, кровь которого запеклась на стене, растеклась , вытекая из обмякшего тела. Пустота вокруг давила на Ларея, как тяжелая плита. Отсутствие личных вещей и следов жизни говорило о том, что здесь никто не жил, а лишь временно находился. Но где же все? Куда они пропали?
     Оперативники указали на фотографии, висевшие в вестибюле. Он всматривался в каждую, в поиске подсказок, о том , что здесь произошло? На них были изображены лица. Много лиц. И все они были цветущими и счастливыми. Ларей похолодел. На  лицах, некоторых, появились круги –аура. Он почувствовал явное присутствие иного. Оно рассматривало фотографии, вместе с ним. Он чувствовал это дыхание, он узнавал этот запах и мог узнать его из тысячи других. «Послание от того, кто ведет свою собственную игру – давно. И правила этой игры совершенно невозможно предсказать».
     Рука Ларея задрожала, он поднес ее к лицу, чтобы  вытереть холодный пот, который проступил на лбу. « Кто эти люди? Жертвы? Или, может быть, конкуренты?». Круги на лицах – теперь казались лишь бликами , отражениями  на стекле,  защищающими фотографии от воздействия  внешней среды.  Они словно клейма, навевали ужас, предвещая неминуемую гибель. Он попытался разглядеть хоть что-то, что могло бы помочь найти объяснение видению, но лица улыбались, будто  специально пытались уничтожить,  то , что видел лишь Ларей.
      Он осторожно зарисовал круги «ауры» , которые все еще стояли у него перед глазами, к себе в блокнот, словно это был хрупкий осколок правды, который мог рассыпаться в любой момент. Нужно было показать ее экспертам, может быть, они смогут что-то подсказать, доверяя своему опыту. Но главный вопрос оставался открытым: «кто оставил тела в таком виде и почему»?
     Ларей вернулся в операционную. Его взгляд снова упал на тело на столе. Изуродованное лицо, словно холст безумного художника, хранит в себе тайну, которую так необходимо разгадать. Что это были за разрезы? Какое лицо создавал хирург? И кто его остановил?
    Он понимал, что  тела обнаруженные в клинике, да и сама клиника – части одной большой головоломки, которая явно ведет к чему-то более  ужасному. И он, как детектив, должен собрать все кусочки воедино, чтобы обнаружить и обезвредить зло, пока оно не увеличило количество новых жертв.
     Вернувшись в  столовую, которая служила теперь комнатой следствия, Ларей, показал рисунок специалистам. Ответ для Ларея, был ожидаемым. – Змея Смерти, – сказал эксперт. – Древний культ, поклоняющийся темным богам. Считаются очень опасными. Вначале на лицах рисовали этот символ, а потом обводили круговыми движениями. Ларея пробрал озноб. Он понимал, что столкнулся с чем-то гораздо более страшным, чем просто убийство. Или опять ,чья-то умелая имитация – маскировка?
      Солнце клонилось к закату, обновляя верхушки гор багровыми тенями. На оперативном совещании, заслушивали последние сведения об убийстве. Стерильность клиники , не оставила никакой надежды на отпечатки. Не было даже следов, обслуживающего персонала. Сведения о  пациентах и родственниках, которые  были    обслужены в клинике Форнеля, не дали никаких результатов, конфиденциальность и неразглашение об  хирургической пластике, не давало ни единого шанса, найти хоть что-то о тех, кто менял свою внешность. Раскрыть дело по «горячим следам», оказалось невозможно, не определены даже, направления поисков, и никто из знакомых и родственников, не звонит чтобы узнать о  состоянии пациентов, чтобы дать милиции какую-нибудь информацию, зацепку.
     –  Только обычные звонки разных тронутых, – доложил Ларей начальнику.
     – Почему они всегда звонят? Почему именно в такое время каждый сумасшедший в городе хватается за телефон – дает ложные признания? Поступают сообщения о незнакомцах, прячущихся под кроватью. Старые ведьмы, рассказывают всем страждущим  познаний, свои сны.
     –  Мы затрагиваем нерв и получаем соответствующую реакцию, – объяснял Вяткин, привычную свою,  позицию. – Реакция на насилие принимает различные формы. Люди драматизируют свое чувство вины, персонифицируют свои страхи.
     –  Конечно, для Юлии было бы лучше побыть в условиях максимальной охраны. Но ведь дело не только в ней. В городе еще полмиллиона человек, у которых телефоны не прослушиваются и которых никто не охраняет. Они абсолютно беззащитны. Их тоже нужно защитить –  ни один человек не будет в безопасности до тех пор, пока мы не найдем убийцу. – Продолжал Ларей.
     –  Согласен, позволить этой дамочке уйти, было дьявольски рискованно. Но и задерживать ее мы не имеем оснований,  –  ответил Начальник Отдела.
                ***
       Игорь Савинов сидел на диване, неподвижный, будто врос в обивку, – и впрямь напоминал деталь интерьера, не более чем кресло или телевизор. Юля, едва прикрытая халатом, возилась с ужином. Она раскладывала на столе колбасу, мясо, сыр, дополняя все густым красным вином, а под конец устроила настоящий парад десертов: шоколадные пирожные, словно вышедшие из-под руки фантазера-кондитера, и мороженое, манящее прохладной нежностью. Краем глаза она оценивала Савинова. Долговязый, с песочными волосами и бледным веснушчатым лицом. Лет двадцать пять, может, чуть больше, решила она. Серый костюм, рубашка в белую полоску – невзрачная, без галстука, словно он нарочито пренебрегал служебными нормами. «Не производит впечатления серьезного человека, – подумала она. – Совсем не производит».
      Он первым вошел в квартиру – и, оставив Юлю за дверью, тщательно проверил замок. Потом обошел комнаты, осмотрел окна, приоткрытый балкон. Юля, наконец, переступила порог. Скинула обувь, верхнюю одежду и, направляясь к шкафу, на ходу избавлялась от остатков белья, будто была одна. Да она и была одна – ведь Савинов для нее был лишь охраной, не человеком.
     Юля тронула Игоря за плечо. Он поднял голову.
     – Вам не обязательно ужинать со мной, Юля. Располагайтесь так, словно меня нет.
    – Я не смогла бы ужинать одна, даже если бы тебя и вправду не было. Пошла бы к соседке! Надо же с кем-то поделиться, пережитым ужасом… – она кивнула на вино, – снять стресс.
      Избегая его взгляда, она опустилась за стол и погрузилась в свои мысли. «Шнайдер, я знаю, ты где-то там. Ради Бога, почему ты не звонишь?» – мысленно взывала она к Шнайдеру.
    Голос Игоря прозвучал мягко:
    – Ну раз так… Что ж, я ведь тоже человек. – Он осторожно сел за стол, налил вина себе и ей. – С удовольствием стану вашей соседкой.
     За ужином Юля то и дело ловила на себе взгляд Савинова – взгляд, словно пришедший из какой-то иной, более раскованной реальности. Она вела себя с поразительной свободой, непринужденно флиртуя с милиционером, а тот отвечал ей игривым взглядом и лукавой улыбкой. В голове у Юли промелькнула дерзкая мысль: как бы она слилась с Савиновым в поцелуе, а он бы смущенно упирался. Она рассмеялась, и Игорь растерянно уставился на нее, не понимая, что вызвало этот приступ веселья.
     Юля подняла бокал и, словно невзначай, скользнула ладонью по бедру Игоря. На мгновение халат распахнулся, обнажив грудь, – и она увидела, как его глаза расширились от неожиданности. Поднеся бокал к его губам, она словно забавлялась его замешательством. Смеясь, она проговорила, будто такое для нее – обычное дело:
     – Нравится? Пожалуй, нужно чуть охладиться. – И направилась в ванную.
     Но дверь оставила приоткрытой.
    Савинов вновь наполнил бокалы и последовал за ней, будто не замечая, что она только и ждет его шага. Он протянул Юле бокал и вилку с долькой апельсина. В этом жесте таилось нечто большее, чем простая любезность: он явно рассчитывал, что она привстанет и наклонится так, чтобы ее силуэт, очертание бедер, отразился в зеркале – и предстал перед ним во всей своей соблазнительной прелести.
     В этот миг Юля вдруг поняла, каково было Шнайдеру оказаться на месте Игоря. «Федор, где ты? Я знаю, что ты был здесь», – не унималась мысль в ее голове.
    Она ощущала влечение Игоря – и, несмотря на смущение, словно соглашалась. Она откусила апельсин, и сок, стекая по губам и подбородку, капнул на грудь, устремляясь ниже. Игорь припал к ее животу, провел языком между грудей, поднимаясь к шее, облизывая подбородок, – и наконец, добрался до ее мягких, расслабленных губ. Она слегка приоткрыла рот, и ее язык, робко выступив вперед, коснулся его.
     Они целовались, и мир вокруг словно растворялся. Юля окинула взглядом ванную комнату, чувствуя, как нарастает напряжение – и вместе с тем как в душе ее борются противоречивые чувства. Соски на ее возбужденной груди  чувствовали  упругие пальцы Игоря, и в этой атмосфере вседозволенности  его прикосновения, оказались волнительными, разжигающими страсть. Юлия мысленно отмахнулась от терзающих ее обязательств. Странное, но притягательное ощущение удерживало ее на грани – но уже не давало отступить.
      Юля на секунду замерла, почувствовав на себе изнывающий взгляд Игоря. Первым порывом было отшутиться, парировать остротой, но она отчетливо понимала: он ждет от нее большего. От этой мысли по телу пробежал горячий импульс адреналина. В теории идея казалась заманчивой – она не была чужда подобной смелости. Но в то же время она помнила, кто она: Женщина Шнайдера – женщина с репутацией, которую нельзя уронить. А хуже всего было то, что о том , что Савинов находится в ее квартире, знали все сотрудники милиции – и сейчас он смотрел на нее, выжидая ее реакции.
    – Мы можем себе позволить воспользоваться случаем , – прозвучало не двусмысленное предложение.
    Ей удалось выдавить смешок:
    – Я связана обязательствами. Вокруг тебя столько красивых девушек – зачем тебе я?
    – Очевидно, я считаю, что ты очень красива, – возразил Игорь, понимая, что сеанс окончен. – А ты чертовски сексуальна.
         Она вышла из ванной нагая, слегка прикрытая  огромным полотенцем, стараясь выглядеть как можно более невозмутимо. Игорь сидел за столом , наливая себе коньяк, который достал  из бара Шнайдера. Он даже не взглянул на нее. «Я бы наверное тоже обиделась», – подумала Юля. Она села в кресло , подстелив под себя мягкое полотенце, расстелив его на коленях. Вид потрясающий .Мокрые локоны , разбросанные на голой груди , это конечно , выше всех желаний. «Надо – же , даже глазом не ведет» .– Она развернулась к оперативнику, и вытащила одну ногу так, что  свет от  ее отполированной поверхности , заставил бы  кого-то прищуриться.
    – Игорь, может пора приступить к горячему? – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал естественно. – Я, когда выпью, и поем, могу вспомнить кое-что важное.
    Игорь  оторвался от бокала. Его взгляд, окинул ее тело, но по-прежнему, был растерянным и безучастным.  Юля почувствовала, как ее переполняют  чувства , которые она могла бы уже разделить с этим молодым сотрудником.
     – Когда я уходила , я точно помню, что закрыла балкон, – призналась она, пригубив  вино. – Я всегда так делаю.
      Игорь ничего не сказал. Он просто смотрел на нее. Юля затаила дыхание, ожидая его реакции. Ее признание повисло в воздухе, словно хрупкий стеклянный шар, готовый разбиться от малейшего прикосновения. Тишина стала давить на нее, как тонны свинца. Юля чувствовала, как кровь от выпитого вина , хлынула в  лицо, а сердце заколотилось в груди, словно у пойманной в клетке птицы. Она,  встала и подошла к Игорю , обняла  сзади, уткнувшись  лицом в его макушку.
     Наконец, Игорь, наблюдающий за  ее движениями, медленно произнес:
      – Ты уверена?
    Юля кивнула, не отводя от него взгляда.
     – Абсолютно. Я всегда проверяю, закрыты ли окна и балкон, прежде чем уйти. Это у меня привычка.
     Игорь встал из-за стола и обнял ее. В его глазах она увидела сложное переплетение чувств: тревогу, беспокойство и  мужское влечение? Юля не могла понять, что именно заставило его остановиться?
     – Это меняет все, – тихо проговорил он, пригубив  из ее бокала вино.
     Он внимательно  осмотрел ручку-защелку , работающую лишь со стороны комнаты. Он вышел на балкон ,  наклонившись  примерился, как по нему можно спуститься вниз. Затем он повернулся к Юле и сказал.
      – Нам нужно позвонить в отдел. Кто-то был здесь в квартире, и скорее всего,  не ради глотка вина.
     Юля похолодела. «Кто был?» Это звучало нелепо, как сценарий дешевого триллера. Но в глазах Игоря не было ни тени иронии. Он был абсолютно серьезен.
      –  Но  кто? Зачем? – допила она вино, чувствуя, как подкашиваются ноги. Ей пришлось опереться на спинку дивана, чтобы не упасть.
      – Я не знаю, Юля. Но ты сама сказала, что балкон ты закрываешь, когда уходишь. Значит, кто-то проник в квартиру , но застигнутый  врасплох , смог  спуститься и уйти через балкон. И зачем ему проникать, если только…? – он не договорил , выпил и многозначительно провел пальцем  , показывая «прочерк». –  Тем более что этот кто-то не оставил  следов пребывания в квартире.
Игорь подошел к ней и обнял за плечи. Его прикосновение было нежным и уверенным – и это немного успокоило Юлю.
    – Не волнуйся, я рядом. Сейчас позвоню в отдел, они все выяснят. Я никому не позволю причинить тебе вред, – сказал он и налил себе и Юле еще вина.
    Юля поцеловала Игоря, нежно втянув в рот его нижнюю губу, – внезапно ее охватил прилив желания. Игорь взял ее за руку и повел в спальню. Она послушно шла за ним, слегка опьянев: реальность словно смешивалась с мечтами. Эхом в голове звучали слова Игоря: «Кто-то приходил…». Этот кошмар казался настолько абсурдным, что не укладывался в голове.
     Юля остановилась, сделала еще глоток вина и посмотрела на оперативника. Прижавшись к его груди, она ощутила, как бьется его сердце. «Она должна рассказать Ларею… Или не стоит?» – подумала она, делая шаг назад к кровати. В зеркале в ванной виднелась спина Игоря. Нет, рассказать Ларею она не могла: это означало бы признаться в умышленной лжи. Узнай он об этом – немедленно отправил бы ее обратно в отдел и лишил бы шанса на контакт со Шнайдером. Но что, если угроза реальна? Что, если это действительно Федор? Насколько легко ему добраться до нее и причинить вред? Шнайдер не способен на такое… Или все-таки способен? Этот вопрос она старательно избегала с самого начала.
     Допив вино, Юля легла животом на широкую кровать и раскинула руки. Нужно было взглянуть правде в глаза – так же прямо, как тому, кто уже сбрасывал с себя одежду и жадно целовал ее. Игорь любовался ее телом, ласкал бархатистую кожу. Зная, что она уже сделала ради Шнайдера, могла ли она и дальше считать его невиновным? Юля медленно повернулась к Игорю и чуть раздвинула колени, словно приглашая его приблизиться. Решено: Ларей не узнает о случившемся. Но это не давало ответа на главный вопрос: виновен ли Федор? Она не знала. И, чувствуя поцелуи Игоря, боялась найти ответ…
     Юля лежала с закрытыми глазами, чутко прислушиваясь к каждому его движению. В голове снова и снова звучали слова оперативника: «Кто-то приходил…»
     – Ты уверена, что это был не Шнайдер? – прошептал Игорь, осторожно касаясь ее волос.
    Юля вздохнула. Она не знала, что ответить. «Он не мог», – пронеслось у нее в голове. Но сомнения уже закрадывались в душу. Она начала двигаться в такт с ним, закрыв глаза от удовольствия.
     – Я не знаю, – прошептала она. – Но я не могу рассказать Ларею. Это может все испортить.
    Игорь кивнул, понимая, что она права. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их учащенным дыханием.
    – Что нам делать? – спросила Юля, погружаясь в ощущение блаженства.
    Игорь задумался. Он знал, что сохранять то , что они  обнаружили в тайне , подвергать себя опасности. Но в одиночку, Игорь не представлял, как защитить Юлю.
    – Нужно все хорошо обдумать, – наконец произнес он. – Понимание приходит по мере поступления информации.
     Юля кивнула, соглашаясь. Она чувствовала: в таком положении, у нее есть уже несколько шансов, справиться с этой ситуацией.
    – Тебя все устраивает? – спросила она, благодарно целуя его в грудь. Затем сменила позу, села сверху и прижалась бедрами , чувствуя, как новая волна , проникает в ее тело, подставляя шею для поцелуя.
   Игорь улыбнулся.
   – Начнем с того, что узнаем больше о клинике. Возможно, это поможет нам понять, кто и зачем совершил эти зверства.
     Юля почувствовала, как его возбуждение нарастает, – по ее телу пробежала дрожь. Она больше не хотела думать о преступлении. Перевернув  ее, Игорь предложил другой вход , расположенный там-же где и выход.
  – Продолжим?
   – Хорошо, – прошептала она, стоя на четвереньках. Вжимаясь в его бедра. – Давай продолжим.
    Холодный ночной воздух проник в комнату, обжигая кожу. Игорь , налил  немного коньяка , голова кружилась , но это было уже другое кружение , лишенное страха и  ужаса, который пережила Юля . Она ежилась, стряхивая пепел сигареты, но окно не закрыла. Ей нужен был этот воздух, эта прохлада, чтобы хоть немного прояснить мысли, которые кружились в голове, словно потревоженные осы. Она словно запуталась в паутине собственных решений, и каждый шаг казался опасным, каждый выбор – чреватым последствиями.
      Она  взглянула на свое отражение в темном окне. В глазах читалась усталость и страх. Неужели все это случилось с ней? Неужели она, Юля, та самая, которая всегда следовала правилам, теперь замешана в какой-то грязной игре, где на кону ее жизнь? Она провела рукой по волосам, пытаясь успокоиться, но вместо этого лишь почувствовала, как дрожат пальцы.
       Решение молчать, принятое только что, казалось шатким и ненадежным, как мост, построенный из соломы. Что, если Ларей все узнает? Что, если Федор действительно придет за ней? Она не могла позволить себе утонуть в панике. Нужно было действовать, думать, решать. Но как? Кому доверять?
   – Хороший коньяк.– Улыбался Игорь , явно думая  о завтрашнем дне.
                ***
      Череда телефонных обзвонов, нацеленных на сбор сведений о клиентах клиники, тянулась уже не первый день. Вяткин и Дорофеев методично связывались с родственниками и знакомыми предполагаемых пациентов – выпытывали детали, фиксировали малейшие не состыковки, пытались нащупать хоть какую-то ниточку. Ларей старался по минимуму посвящать других сотрудников в свои планы и текущие дела, но это давалось с трудом: вопросы сыпались со всех сторон, а давление «сверху» лишь нарастало – от него требовали ответов не только по телефону, но и лично.
     В этот момент Вяткин вновь набирал номер. Его голос звучал ровно, но в глазах читалось раздражение – ответы собеседников его не удовлетворяли.
    – Вы абсолютно уверены, что с вашим братом все в порядке? – спросил он, стараясь сдержать нетерпение.
   – Может быть… Вы точно знаете? Только что? – переспросил он, уловив в голосе женщины неуверенность.
      Алексей нахмурился и, не теряя времени, набрал следующий номер.
   – Значит ли это, что он не мог сам приехать? – продолжил он допрос.
    На другом конце провода раздавался усталый голос:
    – Я его не видела. Поверьте мне, я так же хочу найти его, как и вы.
    – Но я вам уже говорила: он на меня не выходил, – повторила собеседница, словно защищаясь.
     Дорофеев, в свою очередь, обзванивал людей с той же холодной настойчивостью, будто робот, запрограммированный на сбор данных. Его тон был абсолютно бесстрастным, но за этой маской безразличия скрывалась железная хватка.
   – Когда вы видели его в последний раз? – повторил он свой вопрос, словно заевшая пластинка.
   – Они находились в клинике с прошлой недели, вы же знаете, – ответила женщина.
   – И вы навещали его там? – уточнил он.
   – Кто вам сказал? – настороженно спросила она.
   – Ваша невестка, – спокойно ответил Вяткин, усилием воли сдерживая раздражение.
   Разумеется, родственники упоминали визиты – этого следовало ожидать. Но Вяткин знал: за очевидными фактами часто прячутся детали, способные перевернуть все с ног на голову.
   – Сейчас нет смысла что-либо уточнять, – пробормотал он себе под нос, но тут же отбросил эту мысль. Каждый ответ, даже самый незначительный, мог оказаться ключом к разгадке.
    – Когда вы видели его в последний раз? – вновь спросил Дорофеев, не давая собеседнице перевести дух.
   – В четверг, во второй половине дня, – прозвучало в трубке.
   – Я никогда не ездила к нему на выходные, у меня в эти дни много работы, – поспешно добавила она, словно оправдываясь.
   Дорофеев подался вперед, словно терьер, ухвативший кость.
   – Прошлый четверг, во второй половине дня? – переспросил он, чувствуя, как в голове начинает складываться пазл. – И что произошло?
   – Ничего. Был прекрасный день. Мы прогулялись по парку, – замялась женщина, словно подбирая слова.
    После недолгой паузы она продолжила:
   – Обычная прогулка. Мы просто гуляли и разговаривали. О жизни, о работе.
    Дорофеев не отпускал ее, вытягивая детали, будто нить из клубка лжи. Он фиксировал каждое колебание в голосе, каждую заминку, каждую попытку уйти от прямого ответа.
    – Какой парк? Какая погода? Кто еще был в парке? Какое настроение было у брата? – сыпал он вопросами, не давая ей времени на раздумья.
     В его голове постепенно формировалась картина – пока еще размытая, но с каждым новым словом обретающая все более четкие очертания. Вяткин откинулся на спинку кресла, ощущая, как усталость наваливается на него тяжелым грузом. Бесконечные звонки, однообразные разговоры, в которых крупинки полезной информации терялись в море пустых фраз, – все это напоминало удар головой о стену. Но он не мог сдаться. Слишком многое предстояло проверить.
    Он поднял глаза на карту города, испещренную пометками и обведенными кружками. Где-то там, в этом лабиринте улиц и переулков, таилась разгадка.
    – Он был немного рассеянным, – продолжала женщина, – все время смотрел по сторонам, словно кого-то искал.
   Дорофеев кивнул, отмечая эту деталь. Рассеянный, смотрящий по сторонам – это уже кое-что.
   – Вы не знаете, кого он мог искать? – спросил он, старательно сохраняя нейтральный тон.
   – Нет, понятия не имею, – ответила она, и в ее голосе теперь отчетливо слышалось раздражение.
    Дорофеев завершил разговор, вежливо поблагодарив женщину за сотрудничество. Отложив трубку, он посмотрел на свои записи: «Рассеянный, смотрит по сторонам, прекрасный день». Три обрывка информации, три крошечных кусочка мозаики. Пока еще недостаточно, чтобы сложить целостную картину, но уже достаточно, чтобы зацепиться. Он встал и направился к выходу из кабинета. Завтра будет новый день, новые звонки, новые вопросы. И, возможно, новые ответы, которые наконец-то приведут их к разгадке.
     На следующее утро Дорофеев пришел в кабинет раньше обычного. На столе уже лежали распечатки – свежие данные из регистратуры клиники, обрывки телефонных разговоров, переведенные в текст, и несколько фотографий, которые накануне удалось раздобыть. Он сел, потер уставшие глаза и снова взглянул на карту города. Обведенные кружки словно подмигивали ему – молчаливые свидетели чужих тайн.
     В этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошел Ларей. Его лицо было напряженным, а в руках он держал папку с грифом «Конфиденциально».
    – Есть кое-что, – сказал он, опуская папку на стол.
   Дорофеев резко выпрямился.
    – Кто? Кто это был?
    – Да пес его знает.
    Дорофеев переглянулся с Вяткиным, который только что вошел в кабинет, держа в руках две чашки кофе.
     – Значит, не просто пропажи, – тихо произнес Вяткин, ставя одну чашку перед Дорофеевым. –
   Ларей кивнул.
   – Я проверил записи предварительных консультаций. Как по заказу. Записи есть , а кто и откуда  нет!
     Дорофеев схватил ручку и начал быстро делать пометки в блокноте. Рассеянный брат, прогулка в парке, странные перемещения пациентов… Все это наконец начало складываться во что-то большее, чем отдельные эпизоды.
    – Нужно поговорить с персоналом, – сказал он. – С теми, кто работал  в клинике.
    – С этим тоже проблемы, – отозвался Ларей. – Персонал , который числится, никогда не работал в клинике. И тут действительно что-то нечисто, все знают, что говорить, а о чем молчать.
    Вяткин задумчиво на Дорофеева.
    – А что с родственниками? Те, с кем мы говорили вчера… Может, кто-то из них знает больше, чем сказал?
    Дорофеев усмехнулся – сухо, без веселья.
    – Конечно, знают. Все что-то знают. Просто пока не готовы говорить.
    Он встал, потянулся, чувствуя, как затекшая спина протестует против резких движений.
    – Начинаем заново. Но теперь – с другим подходом. Не просто вопросы. Нам нужны детали, которые они сами не считают важными. Погода в тот день, цвет куртки брата, случайная фраза, брошенная вскользь… Любая мелочь.
    Ларей открыл папку и достал фотографию.
    – Вот. Пациент, судя по записям, его точно оперировали в клинике. Никаких сведений о его дальнейшем перемещении. Был человек, и нет человека. Дебет –кредит , мать вашу. Как такое может быть ? И никто не шевелится, никто не беспокоится. Все знают кто , но никого не интересует – где? Такая вот колбасятина получается.
    Дорофеев взял фотографию. На него смотрел  мужчина с усталыми глазами и седыми висками.   
   – Что с ним случилось? Куда девался?
   – Проверь всех, кто поступал в эту клинику, за последние три месяца, – сказал Ларей. – Составь список. И узнай, кто из персонала чаще всего заходил туда. Особенно по ночам.
   – Сделаю, – кивнул Дорофеев и вышел.
   Вяткин тем временем уже набирал номер.
    – Алло, здравствуйте. Это снова Алексей Вяткин. Да, мы вчера разговаривали… Да-да, насчет вашего брата. Скажите, а вы не замечали за ним ранее рассеянности? Может, он говорил о каких-то страхах, о том, что за ним следят?..
    Ларей слушал его вполуха, разглядывая карту. Теперь он видел не просто кружки и линии. Он видел лабиринт, в котором кто-то умело прятал следы. Но даже самый умелый охотник иногда оставляет зацепки.
    Закончив разговор, Вяткин покачал головой.
    – Опять ничего конкретного. Но она сказала, что брат незадолго до исчезновения начал запираться в кабинете и разбирать прятать  свои записи в сейф.
   –Записи? – переспросил Ларей. – Что в них могло быть?
   – Она не знает. Говорит, что писал много, но не сказала, о чем. Брат всегда считал, что пишет что-то важное.
     Ларей задумчиво постучал ручкой по столу.
     – Найди адрес. Поедем посмотрим.
    Через два часа они уже стояли перед старой квартирой в тихом районе города. Дверь им открыла женщина – та самая, с которой Вяткин говорил по телефону. Она выглядела еще более встревоженной, чем в голосе.
    – Проходите, – прошептала она, словно боялась, что кто-то услышит.
    Кабинет был небольшим, но заставленным до отказа. Письменный стол, книжные шкафы, старый глобус в углу… И в центре комнаты – массивный сейф, вмонтированный в стену.
     Ларей подошел ближе. На дверце были царапины – свежие, будто кто-то уже пытался его вскрыть.
    – Вы пытались открыть? – спросил он.
    Женщина нервно сжала руки.
    – Я… Думала, это брат… Но он же пропал. Кто еще мог?..
    Ларей осмотрел замок.
    – Его пытались вскрыть отмычкой. Непрофессионально, но настойчиво.
    Он повернулся к Вяткину.
   – Похоже, мы не единственные, кто ищет ответы.
     В этот момент из коридора донесся тихий скрип. Ларей резко обернулся, но увидел лишь тень, метнувшуюся к входной двери. Он бросился следом, распахнул дверь – на лестничной площадке никого не было. Только эхо торопливых шагов, удаляющихся вниз.
     Вернувшись в кабинет, он увидел, что Вяткин стоит у сейфа и внимательно разглядывает небольшой листок, торчащий из щели между дверью и корпусом.
    – Смотри, – сказал он, аккуратно вытаскивая бумагу.
На ней от руки было написано всего три слова: «Они знают ».
   Ларей перечитал надпись. «Они» Кто они?
   – А кому записка? – уточнил Вяткин.
   – Да, – ответил Ларей, чувствуя, как в груди нарастает странное предчувствие. – И теперь мы знаем, что кто-то еще ищет кого-то , чтобы передать , что «они» знают .О!!! И кто-то явно ближе, чем мы.
   Он сложил записку и убрал ее в карман.
    – Поехали. Нужно еще раз поговорить с той женщиной. Той, что гуляла с братом в парке. Кажется, она не все нам рассказала.


            Глава 2. Сьюзи Скотч. Шоу.  Позор Ларея.

      Мрачный кабинет, пропитанный запахом крепкого чая и табака, собрал оперативников под тусклым светом настольных ламп. На массивном столе, словно жертвы невидимого хищника, лежали фотографии с места преступления – окровавленные, тревожные, безмолвно кричащие о произошедшем. Рядом – досье на всех, кто, так или иначе, оказался втянутым в эту кровавую драму.
       Вяткин, как всегда, занимал свое почетное кресло, похожее на трон старого короля, и, не отрываясь от своего бутерброда с колбасой, делился догадками. Его голос, хрипловатый от многолетних расследований, звучал в тишине кабинета, как скрип старой телеги.
    – Ларей, это все как в плохом спектакле, – проговорил он, откусывая очередной кусок. – Как говорит твой друг Шнайдер, мотивы перепутаны, герои не те, финал неясен. Но я уверен, что Сьюзи Скотч – ниточка ко всему! Она вдохновляет женщин на безумные поступки! Да и мужчин тоже!
    Ларей устало потер переносицу. Образ Сьюзи Скотч, гуру саморазвития и женской силы, уже успел набить ему оскомину. Ему предстояло выяснить, насколько безумными были эти поступки и кто стоит за этой кровавой драмой в горах, где нашли тела?
      Он скептически взглянул на коллегу.
      – Да, Шнайдер часто видел драму там, где ее не было, – согласился Ларей, – но иногда в его сумбурных догадках мелькали зерна истины.
     Шнайдер, с его вечной растрепанностью и горящими глазами, был ходячей энциклопедией параноидального мира , но иногда именно его дикие предположения наводили на верный след.
      Ларей отодвинул фотографии, словно пытаясь отстраниться от их жуткой реальности, и взял в руки копию распечатки с тренинга Сьюзи , которую принес Дорофеев. Названий вроде «Раскрой свою внутреннюю львицу» или «Как стать богиней манипуляций» хватало, чтобы вызвать у Ларея головную боль. Он представлял себе толпы женщин, жадно впитывающих эти слова, преображающихся под влиянием харизматичной Сьюзи. И теперь, когда одна из этих «львиц» или «богинь» оказалась замешана в убийстве, Ларею приходилось разбираться в хитросплетениях чужих амбиций и, возможно, отчаяния.
       – Раскрой свою внутреннюю львицу, – бормотал он, проводя пальцем по строчкам. – Похоже, кто-то раскрыл ее слишком уж агрессивно.
      Вяткин, дожевав бутерброд, откинулся на спинку кресла.
     – Вот именно. Сьюзи продает мечту о силе, о контроле. А что происходит, когда эта сила оборачивается против тех, кто ее ищет? Или когда контроль выходит из-под контроля?
      Ларей кивнул. Он знал, что за глянцевыми обложками и вдохновляющими речами часто скрываются темные уголки человеческой души. И сейчас ему предстояло нырнуть в эти уголки, чтобы найти ту самую ниточку, которую оставила после себя Сьюзи , и распутать этот клубок лжи, страсти и, возможно, мести. Кровавая драма в горах ждала своего финала, и Ларей чувствовал, что ключ к нему лежит где-то между вдохновляющими лозунгами и холодным блеском стали.
     – А что, если эта «львица» не просто раскрылась, а была натравлена? – задумчиво произнес Ларей, перелистывая страницы журналов.
      Он остановился на разделе, посвященном «психологическим ловушкам для достижения целей».
      – Здесь описаны методы, которые могут быть использованы не только для саморазвития, но и для воздействия на других. Представь, Вяткин, что кто-то использовал эти техники, чтобы подтолкнуть кого-то к такому финалу.
     Вяткин хмыкнул, вытирая руки салфеткой.
     – Именно. Сьюзи – это не просто мотиватор, это, по сути, инструкция по применению. А инструкции, как известно, можно использовать по-разному. Кто-то следует им буквально, а кто-то находит в них лазейки для своих темных дел. – Он указал пальцем на одну из фотографий, где был запечатлен след от ботинка, необычно глубокий для мягкой почвы. – Вот, например. Этот след. Не похож на обычный туристический. Словно человек шел с какой-то целью, с решимостью. Может, это след той самой «львицы», которая шла выполнять свою «миссию»?
      Ларей кивнул, его взгляд стал более сосредоточенным.
     – Или след того, кто эту миссию ей поручил. Или кто-то, кто пытался ее остановить. Шнайдер говорил, что в горах часто случаются несчастные случаи, которые на самом деле являются тщательно спланированными убийствами. Может, это как раз такой случай?
    Он снова вернулся к распечатке, ища что-то, что могло бы пролить свет на мотивы.
    – Вот еще одна интересная глава: «Искусство трансформации через конфликт». Звучит многообещающе, но в контексте убийства  это уже совсем другая история. Что, если конфликт был не просто частью тренинга, а реальным, смертельным противостоянием?
      Вяткин поднял бровь.
     – Ты думаешь, кто-то из учениц Сьюзи мог быть настолько предан своей «трансформации», что пошла на убийство? Или, может, кто-то из ее окружения, кто-то, кто чувствовал себя обманутым или использованным?
    – Возможно, – ответил Ларей, – но тогда возникает вопрос: кто именно? И почему именно в горах? Это место выбрано случайно, или оно имеет какое-то значение для жертвы, или для убийцы?–  Он задумчиво посмотрел на карту, лежащую на столе, отмечая примерное место преступления. – Горы - это уединение. Идеальное место, чтобы скрыть следы. Или чтобы провести «тренинг» в экстремальных условиях.
      В этот момент дверь кабинета тихо скрипнула, и вошел Дорофеев, держа в руках еще одну папку.
     – Нашел кое-что еще, Ларей. Это переписка Сьюзи  с одним из ее спонсоров. Похоже, у нее были не только ученицы, но и люди, которые вкладывали в ее бизнес немалые деньги. И, судя по всему, не всегда бескорыстно.
     Ларей взял папку, его глаза загорелись новым интересом.
    – Спонсоры. Это уже интереснее. Возможно, ниточка Сьюзи  ведет не только к ее ученицам, но и к тем, кто стоял за ее успехом. И кто, возможно, имел свои собственные, куда более приземленные мотивы.
     Он открыл папку, предвкушая, что за глянцевым фасадом «женской силы» может скрываться куда более прозаичная и опасная игра.
     Допрос Юлии не дал результатов. Она была в состоянии истерики и твердила, что невиновна, не причастна и не является свидетелем. Ларей не верил ей ни единому слову. Слишком много совпадений, слишком много лжи вперемешку со страхом. Он видел такое не раз. Девушка что-то скрывала, и вопрос был лишь в том, удастся ли ему вытащить это из нее.
     Пока Юлия приходила в себя в кабинете, Ларей   слушал Дорофеева  с его собранным досье на Сьюзи . Информации о ней было немного – известная бизнес-тренер, автор нескольких популярных книг, ведет семинары по всей стране. Ничего, что могло бы связать ее с убийством. Но что-то цепляло Ларея,  в этой самоуверенной женщине,  ведущей других  к успеху любой ценой.
     Поздним вечером, когда Вяткин уже засопел в углу, Ларей рассматривал двух женщин, Юлия в роли трясущейся свидетельницы, и где-то на горизонте – Сьюзи , кукловод женских душ. Они для него  наматывались в запутанный клубок лжи и амбиций, который Ларею предстояло распутать. И он чувствовал, что это дело будет одним из самых сложных в его карьере.
      В голове Ларея роились обрывки мыслей, словно осенние листья , уносимые ветром. Он чувствовал, что  ниточка тянется из психологии этих женщин. Сьюзи , очевидно, умела манипулировать людьми, вкладывать в их головы нужные идеи, побуждать к действиям. А что, если Юлия поддалась ее влиянию? Что если этот тренинг был не просто безобидным уроком личностного роста, а чем-то вроде влияния на подсознание, без возможности контроля?
       Ларей попросил Дорофеева собрать все, что можно найти о программе Скотч. Видеозаписи, отзывы, списки участников – любая мелочь могла оказаться важной. Сам же он решил снова поговорить с Юлией. На этот раз – другим тоном. Не давить, а попытаться разговорить, вызвать на откровенность.
   – Юлия, послушай, ты говорила, что была на тренинге Сьюзи , верно? Расскажи мне о нем. Юлия вздрогнула и подняла на Ларея заплаканные глаза.
    – Я  не знаю, что сказать.– Она  говорила очень убедительно. О власти, о силе, о том, что женщины могут добиться всего, чего захотят.
      Ларей внимательно слушал каждое ее слово, стараясь уловить малейшее изменение в интонации. Он понимал, что девушка запуталась и боится, но надеялся, что сможет докопаться до правды. И правда эта, как он подозревал, будет куда страшнее, чем все, что он видел до этого.
     – И чего же ты хотела? – мягко спросил Ларей, стараясь не спугнуть хрупкое доверие, которое только начало зарождаться в глазах Юлии.
    – Я   хотела быть сильной, Ларей. Независимой. Я устала быть чьей-то тенью, – прошептала она, и голос ее дрогнул.  – Сьюзи говорила, что мы достойны большего, что мужчины нас используют, что мы должны взять свою жизнь в свои руки.
     Ларей кивнул, давая ей понять, что понимает ее чувства. Он знал, что многие женщины, чувствующие себя уязвимыми и неуверенными, легко поддаются подобным речам. Вопрос был в том, куда именно вела эта «сила» и «независимость», которую проповедовала Сьюзи .
     – И что еще она говорила? – продолжал он мягко.
      Юлия замолчала на мгновение, словно собираясь с духом.
      – Она говорила  о сестрах. О том, что мы должны помогать друг другу, что только вместе мы можем изменить мир. Она говорила, что есть тайное знание, доступное только избранным, – ее голос стал тише, почти суеверным. – И потом, были ритуалы. Небольшие, безобидные на первый взгляд. Но они делали нас ближе, заставляли чувствовать себя частью чего-то большего.
      Ларей почувствовал, как по спине побежали мурашки.
    – Ритуалы? Какие ритуалы?  –  он постарался сохранить спокойный тон, но внутри все похолодело. Убеждения переходили в нечто более темное, в нечто, что могло иметь опасные последствия. И он был уверен, что Юлия знает больше, чем говорит.
    Юлия втянула в себя воздух, как будто ей было трудно подобрать слова.
  – Ну, сначала это были просто собрания, где мы делились своими историями, своими обидами. Потом Сьюзи начала приносить какие-то травы, масла. Говорила, что это для очищения, для защиты от негативной энергии. Мы зажигали свечи, повторяли какие-то слова. Я не знаю, что это были за слова, они были на каком-то странном языке.
      Ларей нахмурился.
    – Язык? Это уже попахивало чем-то серьезным. И эти ритуалы, что они давали тебе, Юлия? Что ты чувствовала? – Он внимательно следил за ее реакцией, пытаясь уловить малейшую перемену в ее выражении лица.
     Юлия на мгновение закрыла глаза, словно вспоминая те ощущения.
   – Сначала  я чувствовала облегчение. Как будто я, наконец, нашла место, где меня понимают. А потом появилась какая-то уверенность. Сила, как будто во мне проснулась спящая богиня. Я чувствовала, что могу все. – Она снова открыла глаза, и в них мелькнула тень страха. – Но потом все стало странным. Сьюзи начала говорить о необходимости жертвоприношений. Маленьких, символических, но жертвоприношений.
     Ларей замер. «Жертвоприношения? Это было уже за гранью. Во что же ввязалась эта девушка?»
     – Что она имела в виду под «жертвоприношениями», Юлия? Говори конкретно. – Он старался звучать как можно мягче, но в его голосе прозвучали стальные нотки. Он должен был знать правду, какой бы страшной она ни была.
     Юлия поежилась, словно от холода, хотя в комнате было тепло.
    – Сначала это были просто вещи. Что-то, что было нам дорого. Сьюзи говорила, что мы должны отдать часть себя, чтобы получить большее. Я отдала старую фотографию с мамой,  потом любимую книгу. Остальные тоже что-то приносили. Украшения, деньги, какие-то личные вещи.– Голос ее дрожал, и Ларей заметил, как побелели ее пальцы, сжимающие кружку чая.
     – А потом, – Юлия замолчала, глядя в пустоту. – А потом Сьюзи сказала, что этого недостаточно. Что богам нужна более весомая жертва. Она не говорила прямо,  но она намекала на животных. Говорила, что кровь –это самая сильная энергия, и что только так мы сможем получить то, что хотим.
     Ларей почувствовал, как внутри все похолодело. Он уже не сомневался, что эта Сьюзи –опасная фанатичка, а Юлия оказалась втянута в какую-то жуткую секту.
      – И что ты?  –спросил он, стараясь сохранить спокойствие. – Ты согласилась на это?
       Юлия покачала головой, и слезы потекли по ее щекам.
   – Нет! Я  тогда и испугалась. Я поняла, что все зашло слишком далеко. Что это уже не просто женский клуб, а что-то  больное. Я попыталась уйти, но Сьюзи сказала, что я уже посвящена, что я больше не могу просто так выйти. Она сказала, что боги разгневаются, если я предам их.
    Ларей нахмурился.
     – И что произошло потом? – спросил он тихо, боясь услышать ответ.
   Юлия всхлипнула.
    – Они стали давить на меня. Постоянно звонили, приходили ко мне домой. Сьюзи говорила, что видит мое сомнение, что боги тоже чувствуют его. Она говорила, что если я уйду, то навлеку беду не только на себя, но и на моих близких. Я боялась, Ларей. Очень боялась.
    Она задрожала всем телом, и Ларей машинально протянул руку и накрыл ее ладонь своей.
     – Они  действительно принесли в жертву животных? – выдавил он, чувствуя, как ком подступает к горлу.
     Юлия кивнула, не поднимая глаз.
   – Домашних кошек, собак,  даже птиц. Я не видела этого лично, но слышала. Они собирались в лесу по ночам. Сьюзи говорила, что они общаются с богами, что получают от них силу. Я не знаю, Ларей. Я не понимаю, как я могла в это ввязаться.
       В разговоре с Юлией Ларей начал видеть всю картину целиком. Зловещая сеть, сплетенная Сьюзи , охватывала умы и души женщин, превращая их в послушных марионеток. Но почему? Какова конечная цель этой кукловодки? Ответ на этот вопрос Ларею еще предстояло найти. Но он уже знал, с чего начать.
      – А что насчет власти и влияния? Что Сьюзи говорила об этом? – продолжал допытываться Ларей.
     Юлия рассказала о том, как Сьюзи обещала им место в «избранном кругу», доступ к ресурсам и влиятельным людям. Она говорила о новой элите, которая будет управлять миром, и о том, что они станут частью этой элиты, если будут следовать правилам.
     – Ты знаешь, куда она могла уйти? Есть ли у нее тайное убежище, место, где она чувствует себя в безопасности? – спросил Ларей, пристально глядя на Юлию.
      Ему важно было найти ее как можно скорее, прежде чем она успеет воплотить в жизнь свои разрушительные планы.
   Юлия покачала головой.
   – Она была очень скрытной. У нас не было личных контактов, все общение происходило через защищенные каналы. Я знаю только, что она часто упоминала какое-то поместье за городом, но никогда не говорила, где именно оно находится.
       Ларей вздохнул. Это было ожидаемо. Сьюзи явно позаботилась о том, чтобы оставаться в тени.
      – Спасибо, Юлия. Ты всем очень помогла, – сказал он, поднимаясь со стула. – Постарайся вспомнить все, даже самые незначительные детали. Любая мелочь может оказаться важной.
      Он вышел из кабинета, оставляя Юлию наедине со своими мыслями и страхами. Теперь ему предстояло огромное количество работы. Поместье за городом,  это была единственная ниточка, за которую он мог ухватиться. Нужно было начинать поиски прямо сейчас.
       Ларей вышел из здания, чувствуя, как напряжение нарастает с каждой секундой. Поместье за городом,  где же искать? Городской архив, земельные реестры, старые карты – все это предстояло перелопатить, в надежде найти хоть какую-то зацепку. Он набрал телефон и позвонил Вяткину.
       – Собери всю информацию о загородных поместьях, в радиусе ста километров от города. Все, что есть в архивах, реестрах, старых газетах. Мне нужно знать все о владельцах, истории, особенностях ландшафта. И поторопись, времени у нас в обрез.
         Пока Вяткин занимался сбором информации, Ларей решил наведаться к своим старым связям в криминальном мире. Возможно, кто-то слышал о таинственном поместье Сьюзи  или видел ее там. Он знал, что это не законно, но в такой ситуации нельзя было пренебрегать, ни одним источником информации.
        Вечером, сидя за столом, заваленным папками и картами, Ларей чувствовал, как усталость берет свое. Но останавливаться было нельзя. В голове пульсировала одна мысль: «Найти ее, прежде чем она нанесет удар».
       Он знал, что за Сьюзи стоит нечто большее, чем просто финансовые махинации. Сьюзи  планировала нечто масштабное, и он должен был ее остановить.
        Ночь перевалила за полночь, когда на столе появилась первая зацепка. Среди вороха документов из городского архива Вяткин наткнулся на упоминание о заброшенном поместье «Тихие Ветры», расположенном в холмистой местности, в двадцати километрах к северу от города. Владельцем числился некий Семен  Боровской, исчезнувший при загадочных обстоятельствах несколько лет назад. О поместье ходили мрачные слухи, будто там видели призраков и слышали странные звуки.
      Интуиция подсказывала Ларею, что это может быть именно то место. Он предупредил оперов, захватил оружие и покинул  Управление, оставив позади городские огни. Ночная дорога была пустынна, лишь лунный свет освещал путь к «Тихим Ветрам». Чем ближе они подъезжали к поместью, тем сильнее мрак сгущался над старинным зданием, окутывая его, словно погребальное покрывало. Небо было затянуто плотными облаками, и лишь изредка сквозь них проглядывала луна, бросая на стены древнего дома причудливые, пляшущие тени.
        Внутри же, в стенах этого мрачного здания, царила суета, напоминающая оживленный муравейник. Последователи таинственного тренинга, в поместье « Тихие Ветры» готовились к важному обряду. Этот ритуал был посвящен грядущему проникновению в подсознание, которое, по психологическому воздействию, способно открыть проход в иное измерение. Их проводник, известная как Сьюзи Скотч, должна  стать тем, кто свяжет два мира.
       Тем временем снаружи, в высокой траве, притаились опера и  группа спецназа, которые, готовились к стремительному вторжению. Командир группы, майор Волков, сосредоточенно изучал схему поместья, проецируемую на экран его планшета.
      «Наша задача: обезвредить главу секты, освободить тех, кого они держат в плену, и изъять ценные предметы. Будьте готовы к сопротивлению. Действуем без промедления и с максимальной решительностью»,  – прозвучал его тихий, но твердый голос в наушниках бойцов.
       Внутри поместья, в тусклом свете свечей, лица участников тренинга, были искажены экстазом и ожиданием. «Проводник», облаченная в черные одежды, стояла у алтаря, на котором  покорно сидела курица в клетке , напоминающей спираль. Глаза Сьюзи, казалось, горели неземным огнем, отражая пламя свечей. Она произносила слова на древнем, забытом языке, и ее голос, усиленный акустикой зала, звучал как призыв к неведомым силам. Воздух вокруг нее вибрировал, наполняясь странной, почти осязаемой энергией.
      Двери особняка распахнулись с грохотом, и бойцы спецназа ворвались внутрь, освещая помещения яркими лучами фонарей. Бойцы двигались слаженно, как единый организм, их движения были отточены годами тренировок. В коридорах и залах раздались выстрелы, крики, звон разбивающегося стекла. Участники  тренинга, несмотря на свою фанатичную веру Сьюзи, оказались не готовы к такому напору. Их ритуальные одежды не могли служить им защитой, а их  ритуальное оружие – самодельные копья и ножи из папье-маше, было бессильно против автоматического оружия спецназа.
      Ворвавшийся в  зал  Волков увидел «Проводника», Сьюзи, стоящую, перед алтарем. Курица на алтаре забилась в  спиральной клетке , отражая  своими перьями  цветной  свет, словно живой символ иного. «Проводник» Сьюзи подняла руки, пытаясь завершить свой ритуал, но ее взгляд упал на Волкова. В ее глазах мелькнуло нечто похожее на удивление, а затем – на ярость.
     Волков понял, что его планы рушатся. Вдруг он почувствовал резкий толчок, словно его отбросило невидимой силой. Окружающий мир исказился, цвета смешались, а звуки превратились в неразборчивый гул. Тени на стенах, которые еще мгновение назад казались угрожающими, теперь сплетались в причудливые узоры, словно пытаясь удержать ускользающую реальность.
       Бойцы, оказавшиеся в эпицентре вспышки, замерли, их фонари беспомощно освещали пустой алтарь.  В этот момент в комнату ворвались люди. Это были охранники, которых вызвал персонал поместья, услышав шум борьбы. Они застыли в дверях, увидев лежащее на полу тело Волкова и Ларея, обнимающего, перепуганную Сьюзи. Ларей объяснил, что произошло, но охранники вызвали патрульную  милиции.
      Милиция, прибыв на место, оцепила особняк и приступила к тщательному осмотру. Криминалисты собирали улики, пытаясь понять, что именно произошло в  этом старом поместье. Самодельное оружие, ритуальные одежды, странные символы на стенах – все это создавало картину театрализованного  языческого представления, культа, но что-то в этой картине не складывалось. Где был смысл? Где логика?
      Пока оперативники допрашивали перепуганных участников тренинга и немногочисленный персонал поместья, следователь Янковский,  прибывший из Главка, изучал материалы по делу Волкова. Безупречная репутация, десятки успешно проведенных операций, ни одного провала. Что заставило его сорваться и устроить этот хаос? И главное, что случилось с ним в зале, перед алтарем?
      Дело обрастало все новыми загадками. Волков, словно провалился в другое измерение, его состояние не поддавалось диагностике. Сьюзи, несмотря на пережитый стресс, отказывалась давать показания, бормоча лишь о каком-то «Проводнике» и о том, что Волков хотел что-то «забрать». Ларей, стараясь оградить своих оперов, от дальнейших допросов, уверял следствие, что все это было лишь следствием оперативной недоработки и самонадеянности и что Волков, ни в чем не виноват . Материалов  на эту секту было собрано предостаточно.
      Но,  начальник собственной службы безопасности, Янковский без сочувствия  сразу определил , что Ларей  скорее всего вылетит из органов, а Волков пойдет   в дежурную часть , штаны протирать. В глазах  Ларея мелькал страх, а его слова звучали неестественно, словно заученный текст. Ларей понимал, что его положение  станет  гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд, как только  Сьюзи заговорит , а Волков  станет себя выгораживать , в этой омерзительной истории. И положение всего отдела, может быть куда более шатким, чем он мог себе представить.
     Янковский откинулся на спинку кресла, потер переносицу. В голове шумело от противоречивых фактов и догадок. Языческий культ, безумный Ларей, молчаливая девушка и командующий спецназа,  в коме. Все это складывалось в причудливую мозаику, в которой не хватало ключевых элементов. Он достал пачку сигарет, прикурил и выпустил дым в потолок. Нужно было копнуть глубже, найти связь между этими людьми и тем игровым ритуалом, который проводили участники , легального психологического тренинга. Билеты, звуковое сопровождение , пиротехники , осветители , режиссеры – это целая   постановочная  группа, которая заключила контракт ,  получила средства и  на тебе – секта , захват ,  еще бы убили кого .
      Решение пришло внезапно. Янковский взглянул на фотографии, сделанные криминалистами. Странные символы на стенах. Он вызвал эксперта по оккультизму, профессора Татищева. Тот, внимательно изучив изображения, заявил, что это смесь древних языческих символов и элементов оккультной магии, но с явным добавлением чего-то современного, неизвестного ему. «Это как если бы кто-то пытался создать свой собственный ритуал, используя обрывки знаний из разных источников», – заключил профессор.
      Янковский почувствовал, как по спине пробежал холодок. А что, если Волков не лишился ума, а наоборот, лежит в коме совершенно сознательно , зная , что его ждет? Что, если Ларей, будучи блестящим следователем, сумел докопаться до сути этого культа и попытался остановить их, прежде чем они совершат нечто непоправимое? И что, если «Проводник», о котором бормотала Сьюзи, – это не просто мифическое существо, а реальная сила, которую они пытались призвать?
      Он поднялся, накинул плащ и направился к палате Волкова. Нужно было попытаться вытащить его из комы, разбудить его сознание. Возможно, в его затуманенном разуме еще остались ответы на вопросы, которые мучили Янковского. Ответы, которые могли предотвратить надвигающуюся беду.
      Янковский вошел в палату, где лежал Волков. Аппараты жизнеобеспечения мерно пищали, поддерживая его существование. Лицо Волкова было бледным и осунувшимся, словно он побывал в самом пекле. Янковский придвинул стул и сел рядом с кроватью.
      – Волков, слышишь меня? - тихо проговорил он, взяв его холодную руку в свою. – Нам нужна твоя помощь. Все, что там творилось, имеет смысл. Эти символы, ритуал, они, может, что-то замышляют?
     Он рассказал Волкову о словах профессора Татищева, о смеси языческих символов и новой магии, о «Проводнике», о Сьюзи. Говорил тихо, но уверенно, словно надеялся, что его слова проникнут сквозь пелену комы.
      Янковский не знал, слышит ли его Волков, но он продолжал говорить. Говорил о том, что от него, Волкова, зависит судьба многих людей. Что он единственный, кто может остановить надвигающуюся катастрофу.
    – Проснись, Волков, проснись! Нам нужен твой ум, твоя интуиция.
     Вдруг,  Янковский почувствовал слабое движение в руке Волкова. Его веки дрогнули. Глаза Волкова медленно открылись. В них плескалась мутная поволока, но сквозь нее пробивался слабый проблеск узнавания. Он с трудом сфокусировал взгляд на Янковском.
   –  Янковский? – прохрипел он, его голос звучал как шелест сухих листьев.
    Янковский крепче сжал его руку.
    – Да, это я. Не трать силы, просто слушай. Я знаю, ты слышишь меня. – Он повторил вкратце то, что говорил раньше, стараясь говорить четко и размеренно.
     Волков слабо кивнул, давая понять, что понимает.
    – Мне лучше   быть в коме, – прошептал он. – Сьюзи,  – В его глазах вспыхнул слабый огонек. –  Она может всех  спасти. Пусть  заключит с нами контракт на шоу, задним числом. – Он закашлялся, и его слова потонули в хрипах.
    Янковский наклонился ближе.
      –  Ты  точно  с ума сошел !
 Волков с трудом перевел дыхание.
      –  Другого выхода  ни у кого нет. Это пятно на   всю  страну ляжет! Это политика. Думай, Янковский.
      Он закрыл глаза, и его дыхание стало ровнее. Янковский ждал, затаив дыхание, боясь нарушить хрупкое равновесие. Волков снова открыл глаза и прошептал, почти не слышно.
       –  Договорись с  Сьюзи , она деньги любит.
     И снова закрыл глаза, погружаясь в забытье. Аппараты жизнеобеспечения мерно пищали, напоминая о тонкой грани между жизнью и смертью.
     Ларей понимал, что теперь ему предстоит давать показания, отвечать на вопросы. Но сейчас его волновало только одно –  Сьюзи. Он чувствовал себя виноватым перед ней и твердо решил поговорить с ней о сложившейся ситуации. Он не знал, что ждет его в будущем, но был готов ко всему, лишь бы сохранить отдел.
      Допрос у Янковского прошел  быстро.  Познакомившись с протоколом  с места происшествия и зафиксировав все детали, Ларею было предложено раздать своим сотрудникам  версию  того, что произошло в поместье, чтобы все заучили  и никогда не упоминали даже во  сне о том , что там происходило, на самом деле. Ларей подробно выслушал предложение Янковского обо всем, что произошло, не забывая ни единой мелочи. Он чувствовал, как напряжение нарастает с каждой минутой, как пристальные взгляды оперов, проникают в самую душу. Он понимал, что от их показаний зависит очень многое, и старался быть максимально точным.
        Сьюзи тоже опросили, но ее состояние было настолько истерическим, что опрос пришлось прервать. Видя ее страдания, никто не мог оставаться в стороне. Мужчины клялись , что всегда  станут оказывать Сьюзи любую поддержку. Янковский  от имени Главка обещал, что ей будет оказана  не только материальная поддержка, но и  выдано разрешение на привлечение  пиротехнических средств, на все случаи  ее тренингов. Неожиданно Юля согласилась и подписала контракт с Главком . Попутно, оформила задним числом   договор, на привлечение оперативной группы и группы  Спецназа,  для более сложного психологического эффекта .
        После допросов Ларея отпустили, но попросили оставаться на связи. Он немедленно поехал в больницу, где находился Волков, и к своему удивлению , после его  рассказа о  произошедшем соглашении с Сьюзи , Волков открыл глаза и даже улыбался. – «Это вам не шишки собирать на Колыме».  Так рассыпалась очередная версия   о подозреваемых убийцах в горах.

         Глава 3.  Убийство в клинике .

       Ларей надул щеки и запыхтел, показывая свое разочарование. Такой метод, оперативного сопровождения, в котором эмоции чуть не разогнали весь оперативный состав, уж конечно, не позволит ему схватить преступника или преступников моментально, на что он надеялся в начале расследования. Поздно вечером примчится свора журналистов со своими фотоаппаратами и вспышками, а он не будет знать, что им сказать. Невозможно будет работать, за каждым будет таскаться с десяток этих придурков. Не имея никакой информации, репортеры станут описывать его самого, особо упирая на его прошлые не удачные расследования. И это не считая паралитиков, которые начнут просить родственников отвезти их на места преступлений и будут затруднять поиск новых версий преступления!
   – Ладно, – согласился он, покоряясь судьбе.
   – Никаких других способов, видимо, нет. Он немного подумал, потом сказал:
   – Может быть, только установить слежку за всеми , кто пропал из клиники ? По крайней мере , за теми , кого удалось установить.
   – Неглупо, – сказал Вяткин, вставая.
   – Если бы мы могли этим заняться сразу, то возможно нам удалось бы не скатиться до такого позора.
   – Но где взять столько людей! – воскликнул Дорофеев.
   – Попросите подкрепление, – бросил Савинов.
   – Теперь, когда город превращается в поле битвы, мы стали звездой и Главк вряд ли откажет , после сделки со Сьюзи. Это и в их интересах , закончить дело.
   – Совсем не смешно! –Буркнул Ларей.
   – Но я рад, что история с «сектой» , удачно закончилась. Хватит перемывать косточки! В ближайшие дни нам будет чем заняться.
     Вяткин и Дорофеев, посмеиваясь, вышли на улицу. Для них это дело было очень интересным - щекотливым делом . С тех пор как они работали в «свободном поиске», многое изменилось. Они жутко скучали по временам, когда можно было устроить «баньку», наслаждаться доступными   с  «вольностями»  девчонками , когда можно было устраивать «поляну» чуть не каждый день.   
       Теперь все местные предприниматели, имели похоронный вид, а последнее бистро закрывалось в одиннадцать вечера. Никакого раздолья, для «интеллигентного мента». Их работа ограничивалась арестами хулиганов, обворовывающих витрины с фальшивой бижутерией. Самым значительным событием в их работе, было взятие с поличным, в общественном туалете, виновного, в покушении на оскорбление нравственности. Все преступления, в городе,  распределили по ведомствам , по отделам , по территориальным признакам и черт знает по какой иерархии. Где бы что не произошло , прибывали все , вплоть до генералов. А вдруг кого «знакомого» потревожить изволили «голубчики ментяры» ? А человека этого, оказывается, трогать нельзя!
    – Ты опять довел его до белого каления, –сказал Дорофеев, намекая на Ларея.
    – Ему пришлось вцепиться в стол, чтобы не взорваться. – Вяткин подавил улыбку.
    – Он заводится от каждого слова, это сильнее его. Но, в общем-то, я его понимаю. Четыре трупа , несколько пропавших пациентов –представляешь, сколько шуму это наделало! А версии? Ну ладно Юлю, тронули  с ней проще, посмотреть внимательно и забыть.
        Но Сьюзи, это надо было додуматься успешную бизнес – леди , которая прославила город своими психологическими тренингами , по развитию личности , обвинить в создании преступной секты , в которой расчленяют и похищают людей! Заказывать группу захвата, устраивать «маски шоу» , для людей , которые и так , в психическом шоке, от проводимых над ними тренингов. Они вышли на набережную, где совсем недавно только и было разговоров, о «речном – маньяке». В этот час прохожие были редки: оживление начиналось часам к четырем.
    – С чего начнем? – спросил Дорофеев.
    – Пойдем в студию к Шнайдеру, она ближе всех. Он хоть и артист, но в его бредовых порою идеях, много чего можно взять на заметку. Не зря Ларей с ним в приятелях. Хотя такого приятеля как Ларей , никому не пожелаешь : Маму родную посадит. Как думаешь, а не намекнуть ли Ларею , о Шнайдере , как о подозреваемом , ведь он тоже чистит лицо , а может и подтяжки – красавчик?
        Вяткин  уставший от бесконечной ходьбы, с горлом, пересохшим от допросов десятка лиц, принадлежащих к семьям жертв, согласился с Дорофеевым. От того , что расскажет Шнайдер , вряд ли что изменится, , но и важных сведений, чтобы докладывать Ларею, они не собрали.
      Шнайдер  встретил оперов так, словно ждал их, дрожа от нетерпения; он всегда чувствовал , что расследование чего либо стоящего в городе , не обойдется без его участия. Он надеялся получить от всех источников, будь это мыслитель , журналист , мент или просто пьяница , завсегдатай уличных кабаков несколько деталей, которые мог бы бросить как кость , в голодное следствие.
    – Ну что? – спросил он оперативников , не дав им сесть.
    – Негусто. – признался Дорофеев, опускаясь на мягкий диванчик и оглядываясь по сторонам , так , что Шнайдер, слизал его мысли, с языка.
     – Может коньяк или виски?–  Вяткин раскраснелся.
     –  Мы не можем вам ничего сказать, пока не приведем в порядок все имеющиеся, собранные, материалы.
      –  А у вас что? –  Огонек любопытства, сверкавший в глазах Шнайдера, погас. От разочарования у него опустились уголки губ.
     – Ничего особенного, – ответил Шнайдер вяло, – так, слухи,  обрывки фраз. Но, возможно, из этого можно что-то слепить. Говорят, что у Форнеля были какие-то тайные эксперименты с подсознанием, какие-то новые методики, которые он никому не показывал. А его пациенты, пропавшие, они все были участниками этих экспериментов.
     – Эксперименты? – переспросил Дорофеев, заинтересованно взглянув на Шнайдера. – Какие эксперименты? Что-то вроде гипноза?
     – Может быть, и гипноз, – пожал плечами Шнайдер. – А может, что-то более изощренное. Говорят, он умел проникать в самые темные уголки человеческой души и вытаскивать оттуда все самое грязное. А потом, якобы, он использовал эти знания в своих корыстных целях.
       Вяткин встал закурил и приоткрыл окно. На набережной уже начали появляться первые гуляющие. Скоро здесь будет полно людей, и они потонут в толпе, потеряв все следы.
    – Ладно, – сказал он, поворачиваясь к Шнайдеру. – Спасибо за информацию. Если что-то еще узнаешь, дай нам знать.
      Оперативники вышли из студии Шнайдера и направилась в сторону центра города. Вяткин, как обычно, шел впереди, размахивая руками и что-то оживленно рассказывая. Дорофеев плелся сзади, погруженный в свои мысли. Он чувствовал, что  дело очень сложное и запутанное, и что им придется приложить немало усилий, чтобы раскрыть его.
     Солнце лениво шло к горизонту, окрашивая набережную в мягкие пастельные тона. Вяткин невольно замедлил шаг, наблюдая за оживающим к вечеру, городом. В его голове роились обрывки услышанного разговора, сплетаясь в тревожную картину. Доктор, тайные эксперименты, исчезнувшие пациенты. Все это звучало как дешевый детектив, но что-то в голосе Шнайдера, в его нервных движениях, заставляло Вяткина верить.
     «Корыстные цели»: – эхом отдавались слова Шнайдера в голове Вяткина. Что мог искать Форнель, который занимался  пластической хирургией, в самых темных уголках человеческой души? Деньги? Власть? Или что-то гораздо более зловещее? Кто же такой этот доктор ? Вяткину вдруг пришло осознание: «Конечно , как он сразу не догадался – орудие убийства , электрический импульс. Что этот аппарат делал в клинике для пластики лица?» Он чувствовал, как клубок сомнений затягивается все туже, лишая его покоя.
     Дорофеев вдруг остановился, оглянувшись на Вяткина.
    – Эй, ты чего отстал? Задумался о лице Шнайдера? – поддразнил он. Вяткин лишь устало махнул рукой, не желая вступать в пустой разговор. Ему нужно было время, чтобы все обдумать, чтобы разложить по полочкам все услышанное.
     Они шли дальше, по направлению к управлению, где их ждала рутина и горы бумажной работы. Но Вяткин знал, что в этот день его мысли будут далеко от отчетов и протоколов. Он чувствовал приближение чего-то темного и опасного, чего-то, что заставит его заглянуть в самые глубины человеческой природы. И он не был уверен, готов ли он к этому.
      Тень сомнения легла на сердце Вяткина, холодная и липкая. Он знал Шнайдера  уже несколько лет, и тот иногда был склонен к фантазиям. Но если он говорил о тайных экспериментах и исчезнувших пациентах, значит, на то были веские причины. Сьюзи? Вяткин вспомнил ее – молодая, амбициозная, с огнем в глазах.  А какие баньки  с ней отплясывали? Она всегда казалась ему немного отстраненной, словно жила в каком-то своем, непонятном мире. Могла ли она , с ее опытом  психологического исследования , что-нибудь знать о проводимых Форнелем экспериментах? Могла ли эта, когда-то, хрупкая дамочка,  быть причастна, теперь, к чему-то темному и зловещему?
       Придя в управление, Вяткин машинально выполнял свою работу, но мысли его были далеко. Каждая строчка отчета, каждая подпись казались бессмысленными и неважными на фоне того, что он услышал утром. Ему нужно было разобраться, понять, что стоит за словами Шнайдера. Но с чего начать? Кому можно доверять?
     После обеда Вяткин нашел Ларея в его кабинете. Тот сидел, уставившись в одну точку, и выглядел еще более измученным, чем утром.
   – Мне нужно знать больше, – сказал Вяткин, он поведал о  встрече со Шнайдером, о докторе и о том , могла ли Сьюзи , что-то знать об экспериментах? – Расскажи все, что знаешь.
     Ларей вздрогнул, словно очнувшись от сна, и посмотрел на Вяткина долгим, тяжелым взглядом. Он молчал  мгновение, словно собираясь с духом.
       И он начал рассказывать. О том, что Юлия, как смогла , пояснила про области психологии, которые Сьюзи использовала, с участниками тренингов, посвящая их в свои таинства. Чем больше Ларей говорил, тем яснее становилось Вяткину, что он попал в  очередную паутину лжи и обмана, выбраться из которой будет крайне сложно.
       Вяткин слушал, как завороженный, ощущая, как внутри поднимается волна смятения и ужаса. Он всегда считал себя человеком рациональным, привыкшим опираться на факты и доказательства. Но рассказ Ларея рушил все его представления о реальности, открывая мир, где наука и безумие переплетались в зловещем танце. Сьюзи? Он не мог поверить, что эта дама, с которой он не раз пил Виски и пиво,  в бане и  даже пытался «приударить», способна на такое. Но голос Ларея  звучал убедительно, и в его глазах плескался неподдельный страх.
      – И что ты предлагаешь? – Спросил Вяткин, когда Ларей закончил свой рассказ.– А ты  не думал , что у Юли свой интерес к Сьюзи ? Две бабы , одного мужика не поделили ! Как тебе такой мотив!
    – Я не знаю, – ответил Ларей, – Для меня отношения, это всегда сложно.
    –  Я тоже говорю все , как есть. Я пытался говорить с начальством, но меня не слушали, считали не серьезным. Ты единственный, с кем я делюсь своими мыслями. – Вяткин понимал, что Ларей разрабатывает свою версию, в которой его  «видения» , становятся основными свидетелями .
       В этой ситуации  нужно много думать , взвешивать.  Если это система, то они могут перейти из оперов , раскрывающих преступления, в листопад , уносимый ветром,  в дальние дали? Хорошо если шишки собирать на Колыме, а то и лечь под надгробный камень.
      Решение пришло неожиданно. Ларей советовал  Вяткину , либо самому стать  близким для Сьюзи , либо предложить «молодому и рьяному» Игорю Савинову эту роль. А там , куда вынесет река, которая уже больно глубока.  Ларей был циничным типом, но, « как всегда», честным и принципиальным. Если кто-то и сможет вывести эту историю на свет, то это он.
    – У меня есть предложение, – сказал Вяткин, обращаясь к Дорофееву и Савинову, –  Есть одна дама, она  теперь умеет закопать глубоко, и  кого угодно. Но нам придется довериться ей.    Дорофеев кивнул, не поднимая глаз. Он уже переступил ту черту, за которой нет пути назад, потому  доверял всему , что предлагал Вяткин.
     Вяткин набрал номер  Сьюзи.
    – Нам нужна твоя помощь, – сказал он, – У нас есть история, от которой у тебя волосы встанут дыбом.
       Сьюзи,  согласилась  выслушать оперов, в  близ лежащем кафе – на нейтральной  территории. Сначала она реагировала скептически. Она слышала много баек, и ее трудно было удивить. Но когда Дорофеев,  сидевший с серьезным видом  за столиком ,  положил руку на увесистую папку, намекнул на участие в деле крупной фармацевтической компании и возможные эксперименты над людьми, ее тон изменился. Она, словно почувствовала запах жареного, словно ее вдруг охватил голод, это чувство , что вот-вот подадут  мясо, а значит, и возможность насытиться , утолить свои печали.
     – Давай свои вопросы, – сказала Сьюзи, – Мне нужны  все подробности.
    Вяткин посмотрел на Дорофеева, на  Савинова, словно ждал их одобрения, понимая, что запускает механизм, который может иметь непредсказуемые последствия. Он почувствовал себя «джокером» в большой игре, где ставки были невероятно высоки.
       Вяткин выкладывал все подробности Сьюзи, и та, не теряя времени, начала задавать вопросы. Вяткин, хоть и нервничал, отвечал четко и по делу, приводя детали и факты, которые невозможно было придумать. Сьюзи слушала, ее  глаза горели азартом.
      К концу встречи Сьюзи был убеждена, что ее участие в расследовании , это хорошая идея. Она пообещала провести собственные исследования ,  того , что творится в подсознании , системных деятелей. Вяткин и Дорофеев облегченно вздохнули. Они сделали первый шаг, но понимали, что самое сложное , это роль Игоря, который услужливо вызвался проводить даму. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что сообща  они смогут  докопаться до истины, прежде чем их всех похоронят под обломками лжи и корпоративных интересов.
       Первые результаты, проведенного Сьюзи  тренинга, «Управление и власть»,  подтверждали худшие опасения. Компания, на которую указывали Вяткин и  Дорофеев, действительно проводила странные исследования, а отчеты о клинических испытаниях содержали многочисленные неточности. Игорь чувствовал, как адреналин наполняет его вены. Он попал в мир фантазии и раскрепощения психики.
      Однако, чем дальше он оставался  у Сьюзи, тем больше он удалялся от собственного пути. Документы, собранные , проанализированные и подшитые, таинственным образом исчезали, свидетели, которых он опрашивал накануне, сегодня,  отказывались давать показания, телефонные разговоры прерывались помехами. Игорь понимал, что кто-то пытается руководить его сознанием и этот кто-то обладает огромной властью и ресурсами. Он чувствовал на себе пристальный взгляд, словно за ним кто-то следил.
      Несмотря на давление, Игорь не собирался покидать общество Сьюзи. Он осознавал, что рискует своей карьерой, а возможно, и жизнью, но не мог предать доверие Вяткина и Дорофеева. Он был опером, и его долг – следовать за правдой, даже если она неугодна сильным мира сего. Он понимал, что вступает на тропу где страсть и долг , не могут оставаться  на одной линии. Кто-то должен сойти.
      Сьюзи сменила тактику. Она перестала действовать в одиночку и обратилась за помощью к своим коллегам по не традиционной психологии. Она поделилась, о своих подозрениях, поделилась материалами оперативной деятельности, которые, не стесняясь, забирала  у Игоря, каждый вечер. Игорь не осознавал , что происходит, находясь в сексуальном бреду, ведь для него главное его товарищи, и он заручился их поддержкой. Вместе они начали работать как единый механизм, распределяя задачи и перепроверяя каждую деталь. Игорь знал, что в команде у них больше шансов противостоять давлению Сьюзи.
       Вскоре опера доложили Ларею, об обнаруженной закономерности: все нити вели к одному человеку – влиятельному бизнесмену, владеющему крупной фармацевтической корпорацией. Имя этого человека было известно далеко, и его связи простирались от  реализации, до самых высоких эшелонов власти. Стало понятно, почему свидетели молчали, а документы исчезали.
     Ларей и его команда решили использовать самый мощный инструмент в своих  руках – публичность. Они подготовили серию статей, основанных на собранных фактах и свидетельских показаниях, и отдали  жаждущей сенсаций прессе.  Никто не стеснялся в названиях и статусе, распространения информации. Использовали  всех от  мелких журналистов, до ведущих с экранов ТВ. Кто-то боялся, отказывался, кто то угрожал, кто то звонил сверху, но механизм был запущен. Первая публикация  произвела эффект разорвавшейся бомбы. Общественность была шокирована откровениями о неэтичных исследованиях и сокрытии опасных побочных эффектов лекарств.
       После публикации статей на Ларея и его коллег обрушилась волна критики, угроз и судебных исков. Но они были готовы к этому. Поддержка общественности росла с каждым днем, и люди требовали справедливости. Ларей понимал, что они на правильном пути, и продолжали свою работу, несмотря на все препятствия. Они знали, что правда всегда находит дорогу, и они помогут ей в этом.
       Волна общественного негодования быстро переросла в организованные протесты. Люди выходили на улицы с плакатами, требуя расследования деятельности фармацевтической корпорации и привлечения виновных к ответственности. Политическое давление нарастало, и власть была вынуждена отреагировать. Была создана специальная комиссия для расследования обвинений, выдвинутых Лареем и его командой.
      Расследование комиссии подтвердило многие факты, опубликованные в СМИ. Вскрылись многочисленные нарушения в проведении клинических испытаний, фальсификация данных и подкуп чиновников. Бизнесмен и несколько его ближайших соратников были арестованы и преданы суду. Фармацевтическая корпорация была оштрафована на огромную сумму, а деятельность по производству некоторых препаратов приостановлена.
        Судебный процесс вызвал огромный резонанс. Ларей и его коллеги выступали в качестве свидетелей, предоставляя суду, неопровержимые доказательства, вины обвиняемых. Под давлением общественности и представленных доказательств суд вынес обвинительный приговор. Влиятельный бизнесмен получил длительный срок тюремного заключения, а его сообщники также понесли заслуженное наказание.
   
          Глава 4. Лис. Игра продолжается. Форнель. Прошлое возвращается.

      В клинике повисла густая, давящая тишина. Форнель, с непроницаемым выражением лица, обвел взглядом «готовых к выписке» пациентов. В их глазах отражалась радость от того, что  наконец все мучения закончились и они с новыми и счастливыми лицами , вернутся к  своей привычной личной жизни. Никто из них не знал , и не понимал, что это их последние минуты , когда они еще осознают себя теми , кем рождены и кем стали. Никто  не собирался им объяснять, что их ждет .  В противном случае, они бы испытывали непонимание и первобытный страх, скрепленный кровью и безумным ритуалом, появления нового «я».
       Форнель не питал иллюзий. Он знал, что кто-то из них не выдержит, если хоть малейшая искра сознания останется. Запах крови, медикаментов и разлагающейся плоти щекотал ноздри. Форнель прикрыл глаза, вспоминая их прежние лица – оскверненные его гением. Он методично просчитывал программы своего замысла, стирая следы прошлой жизни, подготавливая «обновленных» к полному исчезновению.
      Процесс не требовал много времени. Достаточно было собрать всех в лаборатории, усадить в кресла и подключить к аппаратуре, контролирующей мозговую активность. Пациенты, один из которых уже проходил реабилитацию, а другому предстояла лишь смена внешности, остались снаружи, под присмотром санитара. Форнель, уединился в лаборатории и приступил к завершению эксперимента. Несколько минут – и сознание становилось кристально чистым. А затем, спустя некоторое время, программа запускала для каждого новую, тщательно сконструированную биографию.
       Форнель запустил прибор. Мягкое гудение наполнило лабораторию, постепенно перерастая в навязчивый, пульсирующий звук, словно биение огромного, механического сердца. Индикаторы на панели управления вспыхнули, заплясали в хаотичном танце, отражаясь в стеклянных глазах приборов. Он наблюдал за кривыми линиями ЭЭГ, на мониторах, за тем, как они постепенно выравниваются, превращаясь в ровную, безжизненную полосу. Это был момент истины, точка невозврата.
      Он знал, что делает. Он понимал, что переступает черту, за которой нет оправдания. Но в его сознании не было места угрызениям совести. Только холодный, расчетливый гений, одержимый идеей создания идеального человека – чистого листа, на котором можно написать любую историю.
     Первый этап – стирание. Полное, безжалостное уничтожение личности. Он видел, как на мониторах гаснут последние вспышки активности,  а вместе с ней , умирает и прошлое сознание. Это было похоже на смерть, но не совсем. Это было хуже. Это было превращение ни в, что.
      Затем – второй этап. Загрузка новой личности. Форнель разработал сложную систему, позволяющую внедрять в очищенный мозг тщательно сконструированные воспоминания, навыки, убеждения. Он  создавал идеальных супругов, верных друзей, преданных работников – людей, лишенных собственных желаний и амбиций, полностью подчиненных воле своих новых «создателей».
      Он наблюдал за процессом с отстраненным интересом, как за работой часового механизма. Каждая новая биография была шедевром манипуляции, тщательно выверенной комбинацией положительных и отрицательных стимулов, формирующих желаемое поведение. Он видел, как на мониторах появляются новые, кривые линии, отражающие функции деятельности мозга, но уже для другого человека. Это был мозг, готовый к новой жизни, к новой роли.
       Форнель позвонил. В операционной, где еще недавно царил ужас, теперь стояла тишина, но уже другая – спокойная, почти умиротворенная. Санитар, с лицом, лишенным всякого выражения, открыл дверь лаборатории. Пациенты, один за другим, выходили из нее, их глаза светились уверенностью, спокойствием, они были «обновленными», готовыми к своей новой жизни.
    Их «родственники» уже ждали снаружи. Люди, которые заказали себе идеальных компаньонов, идеальных исполнителей, идеальных отражений своих собственных желаний. Они улыбались, их глаза сияли предвкушением. Они не знали, что их новые «близкие» были всего лишь пустыми сосудами, наполненными чужими воспоминаниями и чужой волей. Они не знали, что за желанными лицами скрывается пустота, созданная гением, одержимым идеей абсолютного контроля.
      Сквозь косые полосы жалюзи, словно сквозь мутное стекло, Форнель наблюдал за пестрой жизнью внизу. Слившиеся в единый поток силуэты родственников и друзей встречали своих близких с той безоглядной, почти осязаемой радостью, которая расцветает лишь после долгой разлуки. Горячие объятия, слезы, бликующие в лучах солнца, смех, искрящийся в воздухе – все это казалось воплощением естественности, незыблемой нормы. Но для Форнеля, отгородившегося от этого мира стенами своего кабинета, эта сцена служила лишь приглушенным фоном для чего-то иного, неясного, но оттого еще более тревожного, что начинало прорастать в глубине его сознания.
    Внезапно, ледяным прикосновением, его пронзило осознание: он не просто работает, не просто бездумно исполняет роль, а творит. И это столь долгожданное творение вдруг предстало перед ним в обличии чудовища.
      Форнель поднялся. Тяжесть в ногах сковывала движения, будто он пытался пробиться сквозь невидимую плотину. Операционная. В центре комнаты, под холодным, безжалостным светом ламп, лежало тело, безмолвное, готовое к преображению, к новой жизни, к новой судьбе, сотканной из лжи и обмана. Пока же оно оставалось лишь оболочкой, чистым холстом, ожидающим прикосновения кисти хирурга. Форнель прошел мимо, отведя взгляд. Его путь лежал в ином направлении, туда, где царила заслуженная тишина.
      Тишина, нарушающая привычный гул жизни в клинике, пусть и поддерживаемой искусственно, радовала, завершением очередной реабилитации. Она была не пустой, а словно бы пропитанной невысказанными словами, невидимыми рисками, от которых кровь стыла в жилах. В полумраке коридора он едва не столкнулся с санитаром. Лицо мужчины было мертвенно бледным, глаза уставшие , но счастливые. В немом осознании он лишь развел руками, указывая на распахнутые двери пустых палат. Очередной успех. Поздравляю вас профессор.
     Форнель спустился вниз, в приемную. Настя, молодая девушка с изумительным взглядом, методично стирала последние данные о выписанных пациентах, ее пальцы с механической точностью порхали над клавишами компьютера. Тепло лабораторной печи , выдавало то , что в ней догорали  документы, заполненные данные , снимки , фотографии , анализы , справки  – остатки  исчезающих из клиники  пациентов.
   – Настя, – голос Форнеля звучал хрипло и глухо. – Как у нас дела? Пациент, подготовленный к операции? И тот , кто проходит реабилитацию?
      Настя подняла на него взгляд. Ее глаза , отражали привычный , рабочий момент. Сейчас, закончу, утилизацию  документацию, и начнем операцию.
     – Готовых документов на того, кто проходит реабилитацию, пока нет, – ответила она, словно эхо, повторяя привычные  слова. – Как всегда  пока  выдадим справку, а спустя три – четыре месяца, он получит  окончательный  паспорт и соответственные ЗАГСу данные.
        Впервые в жизни Форнель познал подлинное наслаждение, от  удачно сделанной , без эксцессов работе. Эмоции от профессиональной удачи, а с ней и великолепной репутацию, и понимание своей значимости, перед лицом необъяснимого, перед тем, что удалось заключить под контроль. Он медленно набрал  телефон, находясь в  сладостных раздумьях
       –  Пациенты вернулись к истокам – тихо произнес он кодовую фразу. – В добрый путь!
       Он замолчал на мгновение, тщетно пытаясь ухватить ускользающие мысли и резко положил трубку. Тишина в приемной сгустилась, став почти осязаемой, прозрачной. За окном продолжалась жизнь, полная радостных встреч и теплых объятий. Но здесь, в стенах клиники, где границы реальности и вымысла были размыты, где создавались новые жизни, старые исчезли. И Форнель, творец этих жизней, остался один на один с пугающей пустотой, которую сам же и породил. Что ждет их впереди? Неизвестность гнетущей тяжестью давила на плечи. И это незнание казалось самым страшным испытанием.
       Лис, который был мертв , по официальным документам, теперь стал  новой  тенью, себя прежнего. Его лицо, когда-то выразительное, от времени осунулось ,  покрытое многочисленными шрамами, теперь было гладким,  неестественно красным , с опухлостями,  как у человека  с большого «будуна»,  результатом работы профессора Форнеля. Пластика, призванная стереть его прошлое, оставляла ощущение чуждости. Бинты и повязки, поддерживающие новые формы, уже сняли, и теперь нужно было  время, для полного очищения следов операции.
        Он наблюдал, из   окна своей палаты, как приезжали и уезжали пациенты. Видел перемены, которые вдруг происходили с теми, кого он узнавал, иногда даже  махал рукой, в знак приветствия. Некоторые, смотрели на его приветствие, не понимающими глазами. Тактично улыбались, но видели его явно в первый и в последний раз.
       Лис, с его острым умом и циничным взглядом, понимал, что Форнель не просто менял лица, он менял судьбы, стирал прошлое, создавал новые личности. И все это за огромные деньги, разумеется.
        Клиника профессора Форнеля была оазисом надежды и преображения. Ее белоснежные стены, сияющие полы и хрустальные люстры создавали атмосферу стерильной чистоты и роскоши. В воздухе витал легкий аромат дорогих цветов и антисептика, смешиваясь в причудливый, но приятный букет. Каждая деталь интерьера, от мягких диванов в приемной до картин на стенах, была продумана до мелочей, чтобы успокоить и вдохновить клиентов. Здесь не было места страху или сомнениям, только предвкушение чудесных перемен.
      Настя, ассистентка профессора, была настоящей красавицей. Ее длинные каштановые волосы всегда были идеально уложены, а глаза сияли добротой и пониманием. Она встречала каждого пациента с обворожительной улыбкой, ее голос был мягок и мелодичен, словно музыка. Настя умела найти нужные слова для каждого, будь то робкая девушка, мечтающая о новом носе, или уставший от жизни бизнесмен, желающий стереть следы прожитых лет.
      Сам профессор Форнель был воплощением жизнерадостности и оптимизма. Его седые волосы были аккуратно зачесаны назад, а глаза искрились озорным блеском. Он излучал уверенность и профессионализм, но при этом был удивительно прост и доступен в общении. Форнель умел шутить, рассказывать забавные истории и всегда находил способ подбодрить своих пациентов.
 Он был не просто врачом, а настоящим волшебником, способным подарить людям новую жизнь.
        В клинике царила дружеская атмосфера. Пациенты, ожидающие своей очереди, общались друг с другом, делились своими мечтами и надеждами.  Врачи , медсестра, которые были привычно снующими в  обычных больницах, отсутствовали , от слова – совсем. Иногда появлялся санитар , который возил  каталку, с  пациентами которые еще не вышли из-под наркоза. 
     Санитар, всегда опрятный и вежливый, с готовностью помогал каждому. Здесь не было места боли или страданиям, только предвкушение счастья и преображения. Клиника Форнеля была местом, где мечты становились реальностью, а люди обретали новую веру в себя.
     Неожиданно Лис услышал, как подъехала машина к опустевшей после выписки пациентов клинике. Из авто вышли несколько человек, мужчины, которые показались Лису знакомыми. Холодная волна предчувствия пробежала по его спине. Он знал этот тип людей, их походку, их взгляды. Почувствовав неладное, он скрылся на крыше, где уже не раз находил убежище от скуки и навязчивых мыслей, располагаясь на   небольшой площадке, видимо для принятия солнечных ванн.
       С крыши , Лис  наблюдал  как спустя небольшой промежуток времени, мужчины торопливо вышли, быстро сели в машину и скрылись. Тишина, наступившая после их отъезда, была оглушительной. Лис спустился в клинику. Идеальная чистота, без видимых следов насилия. Но он знал, что это лишь обман.
        В одной из палат, к стене привалился убитый санитар. В операционной – пациентка с изуродованным лицом, ее мечта о новой жизни оборвалась, так и не успев сбыться. Лис спустился на первый этаж. В приемной, за рабочим столом Насти, лежала она сама, с проводом, туго обмотанным вокруг изящной шеи. Из кабинета профессора  чадил смрад, Форнель с проводами на голове, дымился, распространяя едкий запах, который пропитал некогда свежий воздух клиники.
       Лис, с холодной расчетливостью профессионала, начал действовать. Он уничтожал все, что могло гореть, стирая следы чужого преступления,  уничтожая,  таким образом, и свои документы пребывания в клинике. В камин летели журналы учета, ежедневные обходы, дела пациентов, их надежды и тайны. Бухгалтерские книги, полные цифр и секретов, все было охвачено огнем. В кармане профессора Лис нашел ключи от сейфа. Внутри – груда наличности и документы, в которых отсутствовали лишь фотографии. Бланки ЗАГСа, печати, штампы – все это Лис тщательно складывал в саквояж, который  Форнель использовал для выезда к клиентам. Лис прекрасно понимал ценность каждого бланка, каждой печати и штампа, в мире, где личности нужно было создавать и уничтожать. Не нужное – в огонь. Дым и копоть от обложек и журналов, поднимались к потолку, смешиваясь с запахом гари. Он закончил.
       Когда к клинике подъехала Юля, Лис уже был на пути  в город. Для опытного киллера, не составило труда, пройти в гараж и на профессорской машине, выехать через задний двор незамеченным. Он бросил последний взгляд на некогда сияющую клинику, теперь ставшую склепом для ее обитателей. В его душе не было ни сожаления, ни страха. Только холодная решимость выжить и использовать полученные знания. Ведь теперь у него были не только новое лицо, но и новые возможности, открытые чужой смертью.
       Всю дорогу Лис рассуждал, занимая мысли, анализом произошедшего убийства. Кто эти люди? Почему они убили Форнеля? Он понимал, что может, оказался в центре опасной игры,  если  найдется хоть одни след , пребывания его в клинике.
      Он  не останавливался нигде.  Лису долгое время приходилось скрываться, он селился в те места, которые  изучал заранее. Он любил просчитывать ситуацию. Его интересовала местность,  наличие дорог, объездные пути, населенные пункты, и возможность миновать милицейские посты.
      Лис вышел из машины, вдохнул прохладный ночной воздух. В карман пиджака он отложил пачку денег и документы, которые не совсем, но  были похожи на то, что было у него с лицом . А учитывая, что он мог сослаться  на несчастный случай, то вполне,  вопросы отпадали сами собой.
 В придорожном , небольшом но уютном кафе, он заказал себе  кашу, и какой-нибудь напиток из фруктов, можно просто компот. Лицо  болело, и ему было трудно что-либо жевать.
    Пока выполняли его заказ, он отошел к столику , на котором располагался телефон.
     –  Слушаю.
     – Это Лис, – коротко ответил он.
     На другом конце провода повисла пауза.
     – Ты где пропал? – наконец спросил голос. – Шеф тебя уволить собирается. Ты говорил , что на пару недель , а прошло?
     –  Мне нужно пару месяцев, а не получится , пусть увольняют, – перебил Лис. – Я  свое решение объявил. Свяжусь с вами сам.
      Лис отодвинул телефон и задумался. Он заранее готовил себя к подобному исчезновению Нельзя было просто пропадать. Те, с кем он проводил время, работал и общался, всегда  становились угрозой. Они начинали поиски , расспросы, что было много хуже, чем работа следствия. Он поужинал, отпил  напиток. И вышел.
      Лис ехал по шоссе, оставляя позади призрачный силуэт клиники. Ночной воздух был прохладным и свежим, но в его легких ощущался привкус гари и страха. Он ехал, понятным только ему маршрутом, погруженный в свои мысли. Профессор Форнель, этот жизнерадостный хирург, превративший его, Лиса, в нового человека, теперь сам стал жертвой. И жертвой, как понял Лис, не случайной.
     Убийцы, действовавшие с такой хладнокровной точностью, не были обычными бандитами. Они знали, что делают, и знали, что брать. Их целью был не просто Форнель, а что-то еще. Что-то, что хранилось у  профессора. Фотографии. Почему фотографии? И почему именно они отсутствуют в документах?
      Он остановился на обочине, вдали от огней города. Достал из бардачка профессора сигареты и зажигалку. Первая затяжка обожгла легкие, но принесла некоторое облегчение. Он смотрел на звезды, пытаясь найти в их холодном свете спокойствие и умиротворенность.
      Кто были эти люди? И почему они решили уничтожить Форнеля именно сейчас, когда Лис проходил реабилитацию? Неужели это как-то связано с его собственной операцией? Мысль о том, что его новое лицо, могло стать причиной гибели профессора, была абсурдной.
      Он вспомнил Настю, ее добрые глаза и мелодичный голос. Она была невинной жертвой, оказавшейся не в том месте и не в то время. И санитар, и пациентка – все они были лишь ненужными свидетелями. То, что они не продолжили поиски Лиса , говорили за то, что убийцы не знали сколько людей, находится в клинике. Что давало основание  для  логичного вывода–Лис  к убийству , ни каким боком . Остается лишь  профессорская машина.
      Он начал просматривать бумаги, которые он  забрал из сейфа, вместе с деньгами. Вдруг его взгляд остановился на одном из бланков. Это был документ фамилия и имя, в котором, было ему знакомо. Это были документы, по которым он  находился в клинике. Он  нашел и новые документы,  с полным набором, для человека, прожившего жизнь: свидетельство о рождении, аттестат, трудовая книжка,  справка об окончании, диплом ,права, даже военный билет , на котором можно было узнать любого, лишь бы проходил по комплекции. Лысые – все на одно «казенное» лицо. Паспорт, в который оставалось лишь  вклеить, полученное «после операции» лицо.
      Сердце Лиса забилось быстрее. Неужели Форнель собирался не просто изменить его внешность и отпечатки, но и стереть его личность полностью? Неужели он собирался сделать из него кого-то другого? Выйти из клиники  и быть совершенно  иным . Знать то , что ты не переживал никогда.
     Лис почувствовал, как по его телу пробежал холодок. Каким бы он не был убийцей, но у него были свои принципы. И он не собирался становиться марионеткой в руках какого-то профессора.
      Он посмотрел на документы, и его голове зрел  уже другой план, который мог изменить все паритеты власти.
      Он немного расслабился и уснул , за огромными деревьями, укрывающего  машину от посторонних глаз.
   Ночь сменялась днем. Лис, переодетый и неузнаваемый, стоял на перроне, ожидая поезда. Он смотрел на толпу, на лица людей, спешащих по своим делам. Они не знали, кто стоит рядом с ними, какой кошмар скрывается под маской обычного человека. Лис усмехнулся про себя. Он был невидимкой, призраком, ускользающим от правосудия.
      Поезд прибыл, и Лис шагнул в вагон. Он занял свое место у окна и отвернулся, глядя на уплывающий пейзаж. Поезд тронулся, набирая скорость. Лис закрыл глаза, с новым лицом , с новой биографией,  пытаясь забыть о кошмаре, который наверное, навсегда закончился. Образы убитых им людей, с недавнего времени, совсем не преследовали его, словно закончилась навязчивая мелодия. Он не помнил их лица, не слышал их крики. Он больше не пытался убедить себя, в какой-то справедливости, что его жертвы  наверняка, заслужили свою участь. Человеку свойственно оправдывать себя. Привыкший выбирать свой путь самостоятельно, человек, всегда ищет виновного, стоит лишь ему споткнуться и упасть!
       Всю дорогу Лис спал. Спишь , меньше замечаний и расспросов. Он совсем ничего не пил ,  ел кашу , если  на каком-нибудь перроне, ему удавалось ее купить, курил по возможности много, одну сигарету за другой. Он хотел поскорей, просто оказаться в месте, которое он выбрал. Где наконец можно просто жить и наслаждаться багряным рассветом.
      Когда поезд замедлил ход, приближаясь к следующей станции, Лис почувствовал, непонятное , нарастающее напряжение . Он видел в окне мелькающие огни города, незнакомого, чужого, но уже вызывающего, смутную тревогу. Он хоть и знал, что его теперь нигде не ждут ; справка,  на замену паспорта, ни у кого не вызывала сомнения. Оставалась лишь привычка, рассматривать  шанс, «на вдруг», на то, что невозможно просчитать. Где-то там, в этой новой реальности, что-то могло случиться, ощущение опасности, не покидало его ни на секунду.
      Он вышел на платформу, смешавшись с толпой,  ощущая себя одиноким, как никогда. Ледяное спокойствие, сменилось лихорадочной настороженностью. Он оставался беглецом, но не свободным человеком. Он был пленником созданного прошлого, которое, как оказалось, не собиралось его отпускать.
      Лис понимал, что его новая жизнь будет постоянной игрой в прятки. Он будет менять города, имена, документы, но образ который он создал, будет преследовать его  не в зеркале, не  в отражениях витрин, не в глазах незнакомцев, а в его творении, которое было порождением тьмы. Тьма, будет его вечным спутником, даже если весь мир поверит в его новую, безупречную легенду.
     Лис бродил, по очередной из станций. Что-то шевельнулось в груди,  и он вздрогнул, его сердце забилось быстрее. Он смотрел на вагоны, видел, как на платформу выходят люди, смеясь и обмениваясь приветствиями. Их радость казалась ему чуждой, как будто он оказался в другом мире, где не было места для его страха и вины. Он почувствовал, как его охватывает зависть к этим людям, которые могли жить, не оглядываясь назад.
    Лис направлялся к вокзалу, и его внимание привлекла одна женщина. Она стояла в стороне, с выражением тревоги на лице, и, казалось, искала глазами его. Лис встряхнул головой, успокаивая мрачные мысли, но сердце снова забилось в унисон с тревогой. «Неужели она его узнала? Неужели она была в его прошлом?»
       Он хотел зайти  обратно в вагон, но в этот момент женщина остановилась,  их взгляды встретились. В ее глазах он увидел нечто знакомое – ужас, который он видел, когда смотрел в глаза своих жертв. Это было как удар грома, среди ясного неба. Лис почувствовал, как его охватила паника. Он не мог позволить себе быть узнанным.
      Лис чувствовал голод. Абсурдность ситуации, испытывало его терпение. Сердце колотилось в груди, как будто пыталось вырваться на свободу. Он чувствовал, как смятение, сжимает его горло, и каждый вздох, давался с трудом. Он знал, что не может позволить себе остановиться, не может позволить себе быть пойманным. В его голове крутились мысли о том, что его прошлое может настигнуть его в любой момент, как тьма, которая никогда не покинет его.
     Лис направился  в вокзальное кафе, надеясь, что там сможет немного успокоиться и обдумать свои дальнейшие шаги. Он сел за столик в углу, оплатил чай и двойное пюре, и стал наблюдать за посетителями. Каждый смех, каждое слово, произнесенное за соседними столиками, казалось ему частью какого-то зловещего спектакля, где он был единственным актером, не знающим своей роли.
       Он пытался сосредоточиться на том, что ему нужно сделать. У него были планы, которые теперь его совсем не занимали, чтобы их пересматривать. Он ехал к  месту, где его никто не знал, где он мог какое-то время, пожить спокойно. Но как это сделать, если его собственная совесть не давала ему покоя?
      В кафе вошла женщина, и Лис замер. Это была та самая женщина, которую он видел на платформе. Она выглядела взволнованной, и, казалось, искала кого-то. Лис почувствовал, как холодный пот выступает на его лбу. Он не мог позволить себе быть узнанным, но в то же время его любопытство пересилило страх. Он прижал голову к столу, стараясь не привлекать к себе внимания.
        Женщина подошла к барной стойке  и, казалось, что-то обсуждала. Лис не мог отвести от нее взгляд. В ее движениях была какая-то решимость, которая вызывала у него одновременно страх и восхищение. Он чувствовал, как его сердце колотится в груди, и понимал, что не может просто сидеть и ждать, пока она его заметит.
      Внутри него разгорелся конфликт: с одной стороны, желание сбежать, с другой –непреодолимое желание узнать, что она здесь ищет. Он осознал, что  она не может опознать его прошлого,  в этом кафе, его вообще никто не мог опознать. Лис успокоился окончательно и  рассматривал женщину, которая  сама оказалась, в отчаянном смятении.
     Женщина, повернулась и направилась к выходу. Лис, не раздумывая, вскочил и бросился за ней. Он не знал, что именно собирается сказать, но инстинкт подсказывал ему, что он может быть причастен к ее спасению или, наоборот, к ее гибели.
    На улице она шла быстро, и Лис едва успевал за ней. Он чувствовал, как инстинкт охотника снова охватывает его,  теперь это был азарт поймать добычу, а страх  не  упустить шанс узнать добычу. Он не знал, что именно им управляет, но ощущение, что она может дать что-то важное, не покидало его.
       Женщина присела на  привокзальную скамейку, и Лис, не раздумывая, подсел к ней. Ее пальто было темным и даже  узким, и он почувствовал, как его охватывает сомнение. Он оценил ее взглядом, на мгновение, прислушиваясь к звукам вокруг. Никаких мыслей, никаких эмоций – только тишина, которая казалась зловещей западней.
     Он наклонился к ней и увидел, как женщина перебирая пальцы, тихо плачет.  Лис, сам не ожидал, но прислонил ее к себе. Она выглядела растерянной, уставшей и взволнованной. Лис почувствовал, ее запах. Он вдохнул ее  телесный аромат, стараясь не издавать ни звука.
   –  Вы искали меня? – произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.
    Женщина кивнула, и в ее покорности Лис увидел ту же тревогу, что и на платформе. Ее дыхание участилось, пальцы сжались в кулаки.
    – Кто вы? – Ее голос дрожал, и в нем звучала надежда, она отпрянула и посмотрела на его лицо.
Лис почувствовал, как его сердце замерло. Он не знал, что сказать. В ее взгляде было что-то не похожее на то, что он видел прежде – не просто страх от ужаса, а что-то глубже, как будто она уже встречала его.
    – Я видел вас на станции, – выдавил он, стараясь не смотреть ей в глаза. – Вы искали кого-то.
Женщина медленно кивнула, но не отвела взгляд.
    – Да. Искала. Но теперь, кажется, нашла.
Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и разочарованные. Лис почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он хотел встать, но ноги не слушались.
    – Кого? – спросил он, хотя уже знал ответ.
    – Своего мужа. Но вижу, что вы – не он. Я ошиблась.
Лис замер. В его голове зашумело. Он не ожидал такого ответа.

            Глава 5 . Главк. Свидетель. Ларей

     – Полагаю, нам стоит перекусить, прежде чем снова погружаться в эту пучину расследования. Допросы выматывают меня до мозга костей, – Вяткин, неисправимый чревоугодник и говорун, продолжал рассуждать даже в моменты недолгой передышки.
     – Тогда уж не бутерброд, а что-нибудь сытное, да и по чуть-чуть, – подхватил Дорофеев. –     Не пьянства ради, а дабы поддержать здоровье, пока лавочка не закрылась. А не то останемся с сухим пайком.
     Игорь, обычно равнодушный к подобным мероприятиям, вдруг вскочил с места с неожиданной резвостью.
   – Я мигом, – бросил он. – Сейчас организую. Всего и много?
   – И того, и другого, – отозвался Ларей.
   – И на троих! Ларей у нас сегодня не пьет, – пошутил ему вслед Вяткин.
Игорь метнулся стрелой, и Дорофеев заключил, что голод терзает его нещадно.
   – Как думаете, – неуверенно начал Вяткин, – есть ли вообще шанс развязать этот гордиев узел, и найти убийцу?
    Ларей выпрямился, вглядываясь в лицо Вяткину, который был на голову выше.
   – Нет, – ответил он после паузы, в которой повисла тяжесть. – Или тебя это пугает?
   Вяткин почесал затылок.
   – Хм… И да, и нет. Мотивы нам открылись, возможно, даже причина где-то промелькнула, но само убийство ускользает. Ни действий, ни участников. Куда спокойнее было бы найти хоть каких-то подозреваемых, в деле.
   Дорофеев кивнул, соглашаясь с каждым словом.
   –  Да, естественно. Но если бы мы имели дело с маньяком, ведомым жаждой крови и выходящим на охоту под покровом ночи, все было бы иначе. Здесь же все сложнее. Во-первых…
Его слова оборвало возвращение Игоря, который всем своим видом приглашал к накрытому столу.
    – Ты точно метеор, – констатировал Дорофеев, прежде чем продолжить свои размышления.
   Он окинул взглядом предложенные яства и заговорил вновь:
    – Во-первых, действовало как минимум двое убийц. Если сопоставить время, становится, очевидно, что один человек не мог лишить жизни и Форнеля, и медсестру Настю. Хотя характер убийства и  жестокость схожи, возможно, за обоими злодеяниями стоит один и тот же преступник. Это первый нюанс. Затем: до сих пор эксперты с точностью до минуты не установили время смерти всех  жертв. Это говорит о, как бы это выразиться, определенной небрежности. Улавливаете мою мысль?
   Не переставая есть   сочное мясо, Ларей кивнул и пробормотал:
   – То есть этих людей убрали, чтобы они не проговорились или из-за чего-то в этом роде, да?
   – Да, например, – подхватил Вяткин. – Вполне вероятно, что они были втянуты в дела фармацевтов, и наше расследование только подтверждает эту версию. Устранили и источник проблем, и ненужного свидетеля в лице доктора Форнеля. Формулы есть, препарат готов – зачем же делиться?
   – Старая песня – не платить! – вставил Дорофеев. – Где один, там и остальные. Одни свидетели, другие просто подвернулись под руку.
    – Бывало и такое, – подтвердил Вяткин, с набитым ртом. – Устранение свидетелей правило не одного преступника.
    Ларей вдруг замер, прекратив жевать. Затаив дыхание, стиснув зубы, он уставился в пустоту, а затем резко вскинул голову.
      – Черт возьми!
   Вяткин и Дорофеев озадаченно переглянулись, догадываясь, что в голове Ларея зародилась какая-то мысль.
   – Что случилось? – поинтересовался Игорь, удивленный внезапной паузой в разговоре.
   – Вы подкинули мне идею! Вы упомянули об устранении свидетелей. Несомненно, это и есть связующая нить между всеми жертвами! Форнеля, Настю, санитара и пациентку «зачистили», потому что они знали какую-то тайну или видели что-то, произошедшее незадолго до этого.
   Охваченный внезапным порывом, Вяткин отложил приборы и заявил:
   – Необходимо проверить и поминутно сопоставить, что они делали и где находились в момент убийства. Миша, – обратился он к Дорофееву, – помогай! Диктуй все, что помнишь из рапортов и наших отчетов, касательно передвижений клинических «покойников». Звучит жутковато, правда? А я буду записывать. Начинай с Форнеля.
    После часа кропотливой работы Вяткин и Дорофеев практически полностью восстановили поминутный маршрут жертв, в день их смерти. Но это сравнение не привело к каким-либо значимым выводам. Разочарованный, Ларей, отодвинул, исписанные наспех бумаги, от себя.
   – Это никуда не ведет. Все они занимались своими делами в совершенно разных местах.
  Оперативников захлестнула волна разочарования, и они внезапно ощутили тяжесть съеденного.
   –  Передайте стаканчик и мне, – попросил Ларей, протягивая руку. – Я знаю, что мне сейчас нужно, лучше вас. И, возможно, найду утешение вдали от всех этих умозаключений.
     Ларей смаковал налитое вино, казалось, погружаясь в свои мысли все глубже и глубже. Вяткин последовал его примеру, едва заметно подмигнув Игорю, давая понять, что не слишком верит в проницательность Ларея. В кафе воцарилась тишина. Минут через десять Ларей поднял голову, и в его глазах вспыхнул насмешливый огонек.
   – Ну, значит, вы ничего не заметили? – спросил он нарочито мягким голосом. Затем, не в силах больше сдерживать ликование, он воскликнул: – Черт подери! Все они побывали в одном месте около восьми утра!
    Лица оперативников вытянулись от удивления, а Вяткин не мог понять, как эта деталь могла ускользнуть от него.
   – Ты уверен? – переспросил он.
   – Это бросается в глаза, как утес посреди реки! – торжествовал Ларей. – Надо быть «чужаками», как вы, чтобы этого не увидеть!
     Довольный тем, что выпустил птицу истины на волю, он достал из портфеля подробный план клиники и разложил его на столе.
   – Смотрите, – сказал он, указывая на строки рапортов, относящиеся к семи часам утра. – Форнель возвращался из города и находился в своем кабинете до восьми утра. Теперь посмотрим, что происходило с Настей. Бедняжка, была на своем посту, у кабинета Форнеля, до восьми утра. А вот и санитар: он провел ночь в клинике и, согласно расписанию, находился в операционной, готовя пациентку, до восьми утра.
     Ларей небрежно бросил карандаш на стол, наслаждаясь произведенным эффектом. Действительно, его слова были неоспоримы. Однако это не вызвало ожидаемого Лареем энтузиазма, а лишь усилило озабоченность Вяткина. Наконец, Дорофеев решился нарушить молчание.
    – Превосходно, – согласился он. – Ваши рассуждения доказывают, что наши жертвы погибли лишь потому, что им не повезло, они оказались в одно время, в одном месте – в клинике. Поразительно! Но это заводит нас в порочный круг: если там произошло нечто, что повлекло за собой спешное устранение всех свидетелей, то как, по-вашему, мы узнаем, что именно произошло?
    Вяткин  старался сдержать рвущийся наружу смех, потягивая вино. Игорь, глядя на Вяткина, молчал. Вместо ясности туман, напущенный Лареем, лишь сгустился. Дорофеев молчал. В кафе снова повисла гнетущая тишина.
   Чтобы придать себе значительности, Ларей закурил сигарету.
   – А не пропустить ли нам по коньячку? Как считаете? – без тени смущения предложил он.
    Игорь, которого разрывало от жажды деятельности, предложил:
    – Если никто не против, я схожу за коньяком, а вы тут пока покурите?
    Игра в молчанку продолжалась.
   – Согласен, – кивнул Дорофеев. – Бери три, а лучше четыре.
     Савинову всегда было немного не по себе, наблюдая за мыслительным процессом своих коллег, на которых давили и погоны, и должность, но которые, тем не менее, оставались людьми со своими слабостями, странностями, страстями и откровенными причудами.
    – Но если хотите знать мое мнение, мы только зря теряем время, – Вяткин замолчал, чтобы затянуться сигаретой, а затем заключил. –  Очень боюсь, что эта история выходит за рамки нашей компетенции. Прежде чем мы окончательно уйдем в мир грез и заблуждений, предлагаю предупредить контрразведку. У меня такое предчувствие, что коньяк, который мы собираемся распить, – лишь малая часть этого дела.
     Дорофеев побледнел.
   – Вот это да! – вырвалось у него.
   – А что же я скажу напоследок? – Ларей смотрел на него мутным взглядом. Это было обычным явлением после его встреч с иным миром.
    Дорофеев бросил на него взгляд, полный равнодушного безразличия.
   – Ничего, – ответил он. – Или слепите привычную чушь. «Речной маньяк», «Клинический мясник», «Секта психопатов, город спит». В общем, то, что сможете выговорить.
       У  Ларея хлынула  к голове кровь. «Это что, Дорофеев думает, что он  ку-ку». Но Игорь был уже тут как тут и перебил мысли Ларея.
     Последовал длинный диалог, во время которого Вяткин, отвечая своему собеседнику Дорофееву, в общих чертах сообщил результат их расследования и оборот, который приняли поиски, вдруг перестал для Ларея иметь какой-либо смысл.
    Наконец Ларея усадили в такси и  тот, благодушно  и еще более туманно посмотрел на коллег . Лед тронулся, а вместе с ним , тронулись и опера – в баню.
     Телефон зазвонил как раз вовремя: Ларей  приходил в себя после парилки  и  ледяной купели, лежал в  гостевой и  наслаждался массажем. Благо в банях, еще присутствовала такая услуга как «досуг».
    Ларей долго стоял и слушал так, словно находился в кабинете начальника Управления, выслушивая очередной выговор за проделанную работу.  Последними словами  его было: «Слушаюсь. Завтра в  десять  подготовить  все материалы дела».
   – Нам можно расслабиться. Эх, гулять так гулять. Ребята ,  это дело  нужно обнулить , накрываем обширную поляну. Танцуют все, – объявил он. – Дело забирает «контрразведка» – Главк,   Ура товарищи! Завтра пришлют своего человека, который встретится с нами к обеду, потому дела подготовить к десяти утра.
     Усталые и не выспавшиеся опера, икали и курили  на улице  Управления, Ларей держал увесистый портфель. Легкий свежий ветер гулял по площади, где выстроились гостиничные автобусы, готовые принять новые группы паломников, в кольцевой город.
   К сожалению, «бистро» еще не открылся и коллегам  пришлось ходить по улице, вместо того чтобы попивать черный кофе.
      Их наметанный взгляд сразу заметил машину, принадлежащую скорее  мажорному игроку в гольф, чем причастившемуся  к святому и праведному  делу – борьбе с преступностью, грешнику.
Наблюдательность Старшего следователя Главка, молодого для погон полковника, потому едва похожую на суровые лица милицейских, ни в чем не уступала их собственной: в костюмчике  пошитом явно в дорогом ателье, с  погонами ручной работы, шитые не нитями , под золото , а золотом, с  золотыми пуговицами ,  уверенным шагом подошел к ним.
     Вблизи полковник выглядел  еще моложе; в углах его серых глаз были смешливые, подростковые нотки , которые бывают лишь у тех, кого жизнь целовала в самые неприглядные места, для удовольствия владельца,  белоснежные с перламутром зубы , прямо выпрыгивали  из широко  улыбающегося рта.
    – Простите, господа, – обратился  он голосом приятного тембра, от которого, должно быть, сразу начинали дрожать женские сердца, – во внутрь не приглашаю, вижу , что все необходимое у вас при себе?
      Ларей счел начало мирным  и подходящим к обстоятельствам. Не моргнув глазом, он участливо ответил:
    – Мы собственно не против. Если  не нужно ничего подписывать , соблюсти , так сказать, формальности передачи дела.
    – Полно те вам переживать, ведь вам скорее забыть эти события , как и то , как вы в них участвовали .  Хорошо хоть при должностях и погонах остались . Так что «адью» или как там , на французском , он с ухмылкой посмотрел на Игоря – «ариведерчик», – улыбался полковник, пожимая руку операм, приговаривая, – не благодарите , я этого не люблю.
     Все четверо   шли  в Бар, который днем напоминал  театр,  в котором репетировали вечерние сцены. Главной заботой  на сегодняшний день , было отойти от вчерашней «болезни», найти какое-нибудь  местечко и  отгородиться от   прошлого, стеной игристого  и  коньячного стекла . Бар предстал перед ними, в красивом оформлении и ярком свете софитов, с обнаженными страстными телами, качающими  воспаленный мужской мозг , в различном направлении. Никто больше не был расположен терять свое уходящее   стремительно время, на неблагодарное расследование и  упреки начальства, каждый думал жить только здесь и сейчас.
    Вяткин, опрокинул «дежурную соточку», крякнул,  повторил  то, что наливали  накануне  и уставился  в облако дыма , простирающееся, на сцене , закрывая  туманом обзор для сознания блаженства.
    – Подведем итог, – сказал Ларей, когда Дорофеев, закончил жевать лимон , после стопочки кофейного  алкоголя. – Хоть дело, для нас не представляет никакого интереса, кому то хочется узнать, почему этих людей убили? Техника исполнения преступлений выдает профессионала, а у нас нет ничего, что могло бы послужить отправной точкой. Это так?
    – Точно, – подтвердил Игорь , который никак не хотел сегодня напиваться.
    – Как видите, руки у нас свободны.  Нет опасности пойти по ложному следу, поскольку никаких, он  поднял палец , указывая направление на верх, нет, от слова вообще.
    – Да, это упрощает дело, – ответил Дорофеев. – Никаких прежних версий и свободные руки – это лучший способ действовать.
     «Вот и занимайся этим делом!» подумал Вяткин, в глубине души не слишком огорченный, что ответственность за дальнейшее ведение расследования, ложится на Главк.
      Пока речь шла об обычных убийствах – из ревности или корыстных побуждений, он бросался на поиски, как охотничья собака, но, заподозрив политические или коррупционные  мотивы, он предпочитал отходить в сторону. Никогда не знаешь, как сложится будущее, а ему хотелось дожить до пенсии.
       Со своей стороны, Ларей почти не скрывал недовольство, которое вызывало в нем это отстранение от расследования. Он был сотрудником , причем  хорошим и привык работать на совесть, искать и находить . Столица подложила ему хорошую свинью, отправив сюда, в городок, под предлогом, будто бы маньяки это его тема. Временно; раскроешь и вернешься. Как бы не так! Достаточно было взглянуть на город и лица в Управлении, чтобы впасть в уныние и понять , что этот город его последнее пристанище. А что будет, когда он не задержится и здесь? Деревенский участковый, в каком-нибудь заполярье, с медведями вместо населения? Ларей пил и думал.
       Мысленно он решил провести свое расследование очень быстро. Закурив, он направился за  столик и расположился  на мягком диванчике, поманив пальцами Игоря, и жестикулируя  о бутылке и рюмочках. Дорофеев помог Игорю соорудить что-то  из закусок на столе, а Вяткин  приставал к  стриптизершам, благо, что Бар был почти пустой и охрана, позволяла клиентам  вольности, в расчете на щедрые чаевые:
    – Я уйду один, пока в памяти, – заявил Ларей , после того , как «четверка отважных», изрядно накатили, под закуску изысков меню, принесенных официантом. – Оставлю вас, освежу голову и сознание. Вы мне пока не нужны. Вы в городе, типа продолжаете допросы, делайте вид, что ищете, неважно кого. Я позвоню в Управление сам.
     Все трое согласились с предложением Ларея и тут же заговорили о других вещах. Игорь даже  раздобыл по такому случаю кальян. 

   Гл.6  Свидетель. Ларей. Дама орнитолог

   Солнце склонилось к закату, когда  Ларей приехал  к Клинике Форнеля, на такси. Оставив водителя ждать и вместо того, чтобы осмотреться и подумать , что его сюда  привело,  он  возвратился к свертку с шоссе. Его занимала одна мысль: местные, скорее всего, могли видеть нечто необычное.
     Действительно, если бы Вяткин и Дорофеев заинтересовались каким-то фактом от местных, они бы доложили и указали в рапорте Ларею. Не может быть, чтобы местные не обсуждали между собой, кто и когда приезжал в клинику. На заправке расположенной по пути  в клинику, опять никто ничего  путного не пояснил, ни о чем не докладывал. Это доказывало, что на всем маршруте никто  не заметил ничего необычного. Значит, что-то должно было свершиться очень тихо и без видимых следов.
   Он стоял на свертке в клинику, а напротив  дорога  уходила в поселок. Ларей  хлебнул коньяка,  чтобы  подбодрить сознание и  согреться, от пробиравшего  от  уходившего из организма  хмельного состояния, озноба. Он бы стоял и осматривал уходившие в сумрак  окрестности, но таксист окликнул его  и Ларей, что-то надумав , рассчитал водителя, и остался в одиночестве.  Огни в домах помогали сориентировать его на тех, кто не спал, а значит мог больше видеть и слышать, и тех, кто ложился раньше, не зажигая свет.
       Привычный вид: асфальтовая лента с посаженными через каждые двадцать метров, по обочинам, деревьями, каменистая грунтовая дорога, уходящая с обеих сторон в редкий лесок. Электрические столбы и прямо на въезде в поселок – одинокий домик. Ларей вдохнул душистый воздух, принесенный легким горным ветром. Нет, ничто в этом пейзаже не говорило о трагедии.     Для очистки совести он немного походил по обочине, надеясь найти деталь, которая могла ускользнуть от криминалистов и следователей, но ничего не привлекло его внимание. Никогда за последние дни, вечер, не казался ему более добрым, более успокаивающим.
       Занавеска дернулась и Ларей,  тут–же, направился к дому. В окне горел свет ,  шторки плотно задернуты. Безуспешно поискав звонок, он постучал в калитку. Подождав несколько минут, он постучал снова, сильнее. Тогда в освященном окне раздвинулись створки, и прозвучал ворчливый голос.
   – Ну что там такое?
     Подняв глаза, Ларей увидел мужчину лет шестидесяти, с густыми волосами, давно не стриженными и такой же  седой бородой. У него был недовольный вид человека, которого внезапно потревожили. Ларей указал пальцем на дорогу и крикнул:
    – Простите. Мне нужно позвонить! Можно воспользоваться вашим телефоном?
      Хозяин дома пробурчал неразборчивую фразу, которая могла бы означать согласие и поток ругательств. В заключение он сказал.
    – Иду.
    – Да вы не торопитесь, – вежливо посоветовал Ларей, которому, вовсе не нужно было никуда звонить.
     Прошло несколько минут. Наконец раздался звук отодвигаемого засова, и на пороге появился мужчина с телефоном в руке.
   – Благодарю, вы так любезны, – произнес Ларей, принимая протянутый телефон. Отошел в тень сада, набрал номер и коротко переговорил с кем-то. Возвращая аппарат, спросил:
    – Скажите, это ведь тихий поселок? Наверное, много приезжих заглядывает, чтобы на день-другой раствориться в этой благодати? Отдохнуть, побродить по окрестностям, подышать этим райским покоем?
    Лицо хозяина дома словно озарилось мягким светом.
   – Вы хотите остановиться в поселке? – переспросил он, пожав плечами. – Не то чтобы часто, но бывают гости. Найдется, конечно, уголок и для вас в этой тишине!
    – Неужели? – удивился Ларей. – А я готов был поклясться, здесь царит абсолютное безмолвие, полная оторванность от мира.
    – Что вы! Во-первых, автобус ходит, возит людей на работу, в школу. Предприниматели вон, гостевые дома строят. Сколько пыли поднимают! И это не считая повозок да грузовиков, продукты в город возят. А вы говорите – оторванность от цивилизации! – Старик от души расхохотался. – Неожиданно. Так у вас можно остановиться? Прямо сейчас?
     Последняя фраза прозвучала с интонацией, в которой невозможно было разобрать вопрос или утверждение. Хозяин дома снова пожал плечами:
   – Мне некогда возиться с приезжими. Это ж надо готовить, белье менять , прибраться, да и удобства во дворе.
    Ларей чувствовал: старик может многое рассказать, но опасался разрушить хрупкую связь прямым вопросом, и пошел окольным путем:
   –  В общем, у вас остановиться не получится. А у кого тогда? Так , чтобы отдохнуть. – Он достал початую бутылку коньяка, – поболтать на ночь глядя, а?
   – Хм. – смутился старик, глядя на коньяк. – Ну, если только поболтать, и до утра, то, что? Можно и поговорить.
   Старик зашаркал огромными тапками за дом, где в тени виноградных лоз было обустроено место для отдыха.
   – Да, – утвердительно кивнул Ларей с лукавым огоньком в глазах. – Мне бы только до утра. А там видно будет.
     Собеседник поставил кувшин с вином, чашу с фруктами, которые и без того склонялись отовсюду, будто приглашая протянуть руку и вкусить щедрость местных ветвей. Старик достал из кармана обветренную трубку и не спеша принялся набивать ее табаком.
   – Бывает всякое, – заговорил он, отхлебнув предложенного коньяку и щедро наполняя бокалы вином. – Иной раз идет человек и не подозревает, что кто-то наблюдает за ним, думает о нем, а то и переживает: куда идет, куда торопится или вовсе идти не хочет. Как смотрит по сторонам… Любопытство или тоска, зияющая пустота, а потом, когда задумаешься, понимаешь, что это странно, и хочешь понять, что это все значит.
    Волнение заставило кровь Ларея закипеть. Подталкивать старика к откровенности не нужно было. Теперь оставалось дать ему высказаться.
    Тот качал седой головой, попыхивал трубкой и говорил так, будто ему было все равно, есть ли рядом собеседник:
   – Вот ты, например – Ларей вздрогнул от неожиданности, почувствовав на себе изучающий взгляд старика. – Я видел в своей жизни много людей, но тебя вижу впервые. Ты точно из иного мира.
     Ларею пришлось призвать на помощь самообладание, чтобы не выдать бушующее внутри волнение. Он нарочито медленно достал из кармана пачку сигарет, закурил, пытаясь отвлечься от нахлынувших ощущений. Он помнил «иное», и сейчас оно словно коснулось его, заставляя ощутить холодок, пробежавший по позвоночнику.
    – И что же я? Как это посланник? – спросил он подавленным тоном.
   Хозяин дома заколебался, словно вдруг осознал, что тот, о ком он собирается рассказать, слишком напуган.
     – Ты и тот, и не тот, – начал он задумчиво, затягиваясь трубкой. – Я заметил тебя еще, когда ты приехал на такси к клинике, но не пошел, а вернулся, словно зверь, выслеживающий добычу. Так выглядела одна женщина, элегантная, каких здесь редко встретишь. Она так же озиралась вокруг, но в ее взгляде не было хищника, она выслеживала , но не добычу. Подъезжает автобус, останавливается, люди садятся в него, и видно каждого, что они, кто они, и куда едут. «Так,–говорю я себе,– эта, как и ты, здесь, но пока не знаю зачем». И продолжаю наблюдать  из окна. Старик допил вино и задремал, положив дымящуюся трубку на край старого, выгоревшего, но еще крепкого стола.
     Чуть позже, когда Ларей уже приготовился ко сну и тишина, казалось, поглотила старика, тот вновь заговорил. Словно бережно извлекал из памяти ускользающие детали, шлифуя каждое слово: «…подходит она к автобусу, но не достает деньги за проезд, хотя наверняка она собирается уезжать, а идет через дорогу, к заправочной станции, и звонит из автомата. Волнуется, это видно, но причина – как тень, неуловима. Долго ходит, автобус уезжает, а потом  – сирены, мигалки, милиция, целая толпа понаехали. Милицейские в штатском, машины скорой помощи. Словно кадр из какого кошмара, к  этой тихой обители приличных людей – к клинике».
     Ларей не мог не задаться вопросом: «как этот человек, с его проницательным взглядом, наблюдающий за течением жизни из своего окна, до сих пор не оказался в поле зрения следствия? Живой свидетель, день за днем впитывающий в себя окружающую действительность.
Старик, погруженный в воспоминания, нахмурил лоб, словно пытаясь восстановить ускользающие факты».
   – И вдруг, – продолжил он, – на противоположной стороне перекрестка останавливается машина, и из нее выходит мужчина. Направляется прямиком к этой молодой леди. Не знаю, о чем они говорили, но выглядело это как яростный спор. Я уж подумал, сейчас уедет с ним, но не тут-то было! Подъезжает вторая машина, она направляется к ней, а этот мужчина – следом, как привязанный. Завязывают разговор с теми, кто в машине. И в мгновение ока – ее затаскивают внутрь, и машина срывается с места!
      Я, признаться, решил, что он бросится в погоню. Но он как вкопанный остался стоять, растерянно озираясь, даже не взглянув в сторону уезжающей машины. А потом медленно побрел к своей машине. И тут – будто по заказу – по перекрестку проходят двое милицейских, что-то высматривают, выискивают. Я их и раньше здесь не видел,  кто они – неведомо. Мужчина что-то сказал им, сел в машину и уехал. Вот тут-то я и задумался: что это все значит? Уверен, на моем месте вы бы тоже сочли это подозрительным.
      Старик смотрел на Ларея в упор, словно пытаясь прочитать его мысли, оценить, насколько точно он выразил свои наблюдения. Ларея кольнула досада от неточности деталей, упущенных ими в самом начале поисков. Непростительная оплошность, в которую трудно было поверить. Ведь этот мужчина, скорее всего, и был Шнайдер. Что он делал на месте преступления сразу после убийства? И кто та девушка, которую силой затащили в машину? Зачем? А куда делась машина, на которой она приехала? Картина, которую они выстроили в начале расследования, начала рассыпаться. Либо Юля давала ложные показания, либо старик лжет. Но зачем?
     – Да, – протянул Ларей, выпустив струйку дыма из ноздрей, – весьма любопытная история. Хотя, возможно, все гораздо прозаичнее. Иногда и я нафантазирую себе невесть что, а потом оказывается, что реальность гораздо скучнее.
     Он едва удержался от вопроса, который уже обжигал ему губы. Но того, что он услышал, пока будет достаточно. Раздавив окурок, он протянул руку старику:
    – Кто знает, что нам преподнесет жизнь в следующий миг…
   Улыбка, скользнувшая по его губам, говорила о том, что он не верит ни единому слову старика.
    – Э, нет! Никаких историй! – отрезал старик. – Мне не нужны ответы.
    «Возможно, – подумал Ларей, – но ответы непременно настигают убийцу». А у этого одинокого старика были все данные, чтобы стать следующей жертвой. Свидетели никому не нужны. Ни тем, кто заказывает, ни тем, кто исполняет.
    – Спасибо за вечер, – бросил Ларей, уходя. Такси, вызванное им, набирало скорость, унося его в ночь, в сторону города.
     В дороге Ларей восстанавливал в памяти разрозненные элементы дела, которые после рассказа старика обретали более четкие очертания.
    Даму не похитили, а именно увезли. Чтобы она, находясь в состоянии шока, не наговорила лишнего. Он обратил внимание на трех свидетелей, убитых в клинике. Но теперь вырисовывался четвертый свидетель – старик, прятавшийся за окнами, и избежавший участи остальных.
     Ларей решил не тратить время на описание людей и машин, участвовавших в операции. Это было бы бесполезно и даже опасно. Да ему и не нужны были эти сведения для его поисков.
Продумав свои дальнейшие действия, он закрыл глаза и больше не смотрел на ночной пейзаж.
      Он приехал в город поздно ночью. Первым порывом было окунуться в ванну, выпить и забыться в постели. Но вместо этого он набрал номер Сьюзи. Долгие гудки говорили о том, что она спит. Но после очередного назойливого звонка в трубке послышался недовольный голос:
   – Кто еще меня не боится будить по ночам?
   – Прости, Сьюзи, это Ларей. Окажи мне еще одну услугу. У тебя ведь там есть полк влиятельных журналистов?
   – Целый полк. Жаждут сенсаций.
   – Прекрасно. Попроси их добавить к репортажу об убийствах в клинике одно короткое упоминание. Слушаешь?
   – Более или менее. Какое упоминание?
   – Свидетель рассказал о загадочном похищении, без подробностей.
  Сьюзи записала текст. Потом буркнула:
   – Готово. Но я имею право добавить что-то от себя?
   – Главное – смысл: есть свидетель. Остальная психология меня не интересует! – отрезал Ларей. – Я потом объясню, если выгорит. Передай сообщение и местным СМИ. Посмотрим, что это даст. В принципе, я не жду ничего нового, по крайней мере, для тебя. Настаивай, чтобы объявления поместили в сегодняшние выпуски. Хорошо?
   – Ясно, – согласилась Сьюзи без энтузиазма.
    Ларей погрузился в расслабляющую пенную ванну с бокалом коньяка. Он размышлял, какой эффект произведет его ловушка. Типы, убившие Форнеля, Настю, санитара и пациентку, наверняка испытают шок, узнав о существовании еще одного свидетеля. По логике вещей, это сводило на нет весь смысл предыдущих расследований.
       Тот факт, что милиция Главка восприняла дело всерьез и нашла свидетеля преступления, должен был подтолкнуть преступников к незамедлительным действиям.
    Смущало несоответствие между безобидным происшествием, свидетелем которого стал старик, и жестокими убийствами в клинике. Зачем такие особые предосторожности?
    Озабоченный Ларей решил заехать в круглосуточное кафе: на случай, если его засада затянется, нужно было чем-то подкрепиться.
   Солнце двигалась к полудню, когда Ларей остановил машину в зарослях кустарника в двух километрах от перекрестка. Солнце, хоть и  спряталась за облаками, которые двигались довольно быстро на восток, но припекало чувствительно. Ларей, не торопясь, шел по дороге. Его обогнал лишь автобус, обдав придорожной пылью. Потом все стихло. Время от времени шумно переходила дорогу отара  овец.
      Скоро Ларей подошел к месту, откуда   просматривался дом, оставляя его не видимым , для посторонних глаз. Ему было неприятно использовать старика как приманку, но он надеялся вовремя вмешаться, когда бедняге будет угрожать опасность.
     На крохотной лужайке, окруженной кустами, Ларей смог вытянуться во весь рост. Подавляя жгучее желание закурить, он достал пистолет и снял его с предохранителя. Так он начал дежурство, обещавшее стать удачным.
    Хозяин, очевидно, находился в доме , избегая полуденного зноя, который сохранялся , несмотря на наступающие холодные ночи.
    Мимо неспешно  проехала  машина, и блеск ее фар на секунду привлек внимание Ларея, потом все снова погрузилось в тихое , дремучее настроение.
   Прошел бесконечный час. Внимание Ларея мало-помалу притуплялось. От коварного тепла расслаблялось тело, тяжелые века, прикрывали  глаза. Такое  положение нервировало его. Он похлопал себя по щекам, прочел еще раз сообщение в газетах, потому что если бы у него были на этот счет сомнения, он мог бы все бросить и вернуться к традиционным, гораздо более удобным методам.
     Больше всего его раздражало то, что не было ничего основательного, вокруг чего можно было бы построить рассуждения. Контуры этого дела были еще очень расплывчатыми, как всегда бывает без  явных подозреваемых.
    Вокруг царила полная тишина. Дневное спокойствие нарушали только шорох листьев да иногда пронзительный крик орла, кружащего высоко в небесах или далекий сигнал клаксона.
    Ларей встал и энергично потер руки и ноги, бросая взгляды по сторонам, но почти ничего не увидел, потому что привычная картина , не желала меняться.
Он еще никогда в жизни не желал с такой силой, чтобы попытались покушаться на  не виновного. Но, судя по тому, как шли дела, никто не собирался это делать. Преступники наверняка понимали, что у свидетеля было время все рассказать и убирать его, было уже поздно. Он потянулся, как хищник, убрал пистолет в кобуру и вышел из своего укрытия, предварительно убедившись, что поблизости никого нет.
    Прежде всего, он сделал несколько энергичных движений, потом пробежал метров двести, затем снова вернулся к дому. И вдруг его охватила волна запоздалого страха: у него мелькнула мысль, что старика могли убить до того, как он устроил засаду!
     Ларей бросился вперед, одним прыжком вскочил на крыльцо и начал обеими руками колотить в дверь. Ответа не было, и он стал стучать еще сильнее. Он испытал невыразимое облегчение, когда окно распахнулось и возмущенный голос старика, сердито крикнул:
   –  Давай! Ты еще двери мне вынеси!
    Ларей готов был обнять его.
    – Это я! –  крикнул он, так, как будто он был здешним,  разносчиком радостей.
    – Вижу! – разъяренно завопил старик. – Что на тебя нашло? Опять телефон?
     Вытянув шею, подняв глаза, Ларей ответил совсем другим тоном:
     – Нет. Я из милиции! Откройте!
     Старик не  удивился, лишь прикрыл окно. Его ярость улеглась и уступила место вниманию.
     –  А что вчера комедию ломал, господи!? – воскликнул он. –  Подожди, я выйду.
       Очевидно, он никак не мог одеться, потому что Ларей прождал несколько минут, прежде чем открылась дверь. Он властно вошел в дом, заставив отступить старого хозяина дома.
    –   Ваше имя?
    Тот проглотил слюну и с таким же трудом, как если бы признавался в совершении преступления, ответил:
     –   Иван Трофимыч. А что? Вчера так и имя не нужно было, а сегодня видать протрезвился? Али как? Я вот сейчас твоему начальству позвоню, документик то покажи, для формы, так сказать.
    –  Вопросы задаю я. Мне нужны подробности по инциденту, о котором вы рассказали мне вчера. Постарайтесь говорить ясно.
   –  Сказать то я много что могу, но вот  документик то , показать придется, – старик  набирал  номер и ждал , когда  ему ответят.
   –  Как можно лучше опишите мне молодую женщину, которую, по вашим словам, похитили.
    Старик, не стал перечислять детали, которые, собранные воедино, могли послужить для составления ее портрета. Он протянул телефон Ларею:
     – На вот, с тобой  хотят поговорить. – он протянул Ларею трубку.
   Ларей услышал то , что заставило его вытянуться, проверить пуговицы, воротничок, словно перед ним возник образ наглого молодого полковника из Главка.
   – Так точно, понял. Да, с рапортом и объяснительной. Да . – Ларей передал трубку старику и присел на край стола. – О как получается старик, и тебя оказывается нельзя трогать. Это за что же тебе такие привилегии?
    –Так ты у «полкана» своего и поспрашай, может чего умного в твоей голове и появится, не все же с иными разговоры водить! – старик участливо смотрел на Ларея.
      Воцарилось молчание, которое нарушил старый хозяин.
   – Вина тебе надобно выпить, а то кровь в тебе гнилая, надо бы обновить .
     Ларей провел в прохладе знакомого двора , весь день до ночи. Несколько раз засыпал, потом просыпался, ел шурпу, с огромными кусками мяса и овощей, опять расспрашивал старика, снова пил вино , ложился. Говорили долго, задавая вопросы обо всем: о машинах, о людях, о жизни , о судьбе, о деле , которое привело Ларея сюда, о не последовательности фактов.
      Он изо всех сил старался выяснить все сомнения, задавая вопросы в лоб, не думая о том , как ответит старик.     Захмелев они без конца грубили, обвиняя друг, друга во лжи, оскорбляли, мирились, угощались сигаретами и курили трубку мира, тут же Ларей грозил посадить старика за оскорбление милицейского при исполнении служебных обязанностей. На что старик хохотал и спрашивал: «А звать то тебя как? Ты мне документик то, не показал?»
       После этого сердечного пьяного бреда, Ларей получил наиболее достоверные сведения, которые открываются только закадычным друзьям , и только в алкогольном опьянении, все было восстановлено в деталях, недоставало только имен действующих лиц. Утром Ларей, едва стоявший на ногах заявил:
    – А теперь ты поедешь со мной.
    Старик побледнел.
    – Как? – дыхнул старик перегаром.
    – Да. Одевайся и следуй за мной.
     – Ты меня арестовываешь?
   Ларей улыбнулся так, что успокоил бы самого трусливого пьяницу.
     – Нет, нет. Просто я хочу увести тебя, так сказать – с ответным визитом, милости прошу.
   Немного успокоившийся старик, однако, продолжал сидеть с нахмуренным лбом.
     –  Ты, конечно, извиняй, но с тобой  я никуда не поеду. Хочешь, чтобы я позвонил о твоем самоуправстве?
      – Нет, так нет !  Не хворай!
                ***
   Через четверть часа Ларей ехал в город. Добрался он к началу рабочего дня. Он вошел в первое попавшееся бистро, выпил кофе и позвонил Дорофееву.
– Опять? – ответил Дорофеев на звонок.
– Как всегда, – ответил Ларей.
– Что? – удивился Дорофеев. – Ты поймал преступника?
 – Нет, это единственный оставшийся в живых свидетель.
– Где ты?
 – Кафе на въезде, у реки.
 – Хорошо. Кстати. У нас для тебя новость! Твой свидетель не единственный.
 – Да? И кто эти другие?
– Не другие – один. Результат объявления.
 – Подожди. – Ларей на несколько секунд оглянулся и осмотрелся
 – У нас был звонок, – сообщил Дорофеев, – от некой дамы, отдыхающей в городе. Она утверждает, что видела кое, что у клиники. Вот ее номер телефона.
    Ларей не стал интересоваться, как эта информация попала в отдел. Он чувствовал всем телом, что дело сдвинулось с мертвой точки. Он набрал номер дамы, выслушал и произнес:
    – Отлично. Приеду быстрее, чтобы я успел повидать вас до того, как попаду с отчетом в Управление, а потом в Главк. Он, вышел и вернулся в машину.
       Солнце уже поднялось достаточно высоко, заливая утренним светом городские улицы. Ларей чувствовал, как кофе немного привел его в чувство, но тяжесть вчерашнего дня все еще давила на плечи. Он завел двигатель и направился в сторону центра, размышляя о предстоящей встрече с дамой. В голове крутились обрывки мыслей, вопросы, на которые он надеялся получить ответы. Кто она? Что видела? И почему решила позвонить только сейчас?
       Припарковавшись недалеко от гостиницы, где остановилась свидетельница, Ларей глубоко вздохнул и вышел из машины. Он поправил куртку и направился к входу, чувствуя легкое волнение. Эта встреча могла стать разгадкой  всего дела, и он не мог упустить ни одной детали.
В холле гостиницы его встретила администратор, которой он сообщил о своем приезде. Через несколько минут к нему спустилась дама.
      Едва слышные шаги по покрытой толстым ковром лестнице заставили Ларея поднять глаза. Его как будто ударили в лоб, он так и впился глазами в очень красивую девушку, примерно двадцати пяти лет, приближающуюся к нему.
        Бедра словно амфора, пышный бюст и чувственное лицо пришедшей, делали из нее идеального свидетеля, с такими Ларей любил встречаться во время расследований. Длинные пушистые ресницы, глубокий взгляд и чуть слишком полные губы делали ее лицо особенно привлекательным, тем более что у этой брюнетки с коротко подстриженными волосами были голубые глаза и смуглая кожа.
   Ларей встал и едва заметно поклонился.
   – Я позволил себе побеспокоить вас из-за звонка, в котором вы оставили  координаты , как вас найти, – сказал он, отвечая на немой вопрос, который выражали поднятые брови.
      Молодая женщина сразу же расслабилась. Ее полные губы раскрылись в улыбке. Очень приятным голосом она сказала:
   – Быстро вы.
   Ларей пригласил ее сесть напротив него , окинул взглядом красивые ноги собеседницы.
   –  Быстрота, залог  условие успеха, – объявил он полушутливо – полусерьезно.
   – Я хотел спросить вас о некоторых деталях. Итак, вы считаете, что присутствовали при похищении?
Она поправила:
    – Не считаю, а уверена.
    Ларей удобнее расположился в кресле, скрестил ноги и, с удовольствием изучая лицо дамы, задал следующий вопрос:
   –    Утром вы были на перекрестке,  ведущим в клинику?
   –   Да, я  была  там..
   –    А чем вы занимались в таком пустынном месте?
   –  Наблюдала за птицами, –  ответила она, скромно опустив глаза.
     Тут же ее лучистый взгляд поднялся, и она продолжила тем же серьезным тоном:
    –  Я орнитолог-любитель, натуралист, который осознанно наблюдает за птицами, определяет их вид, подсчитывает количество и фиксирует сведения.
   – Понимаю, – серьезно ответил Ларей, скрывая веселое удивление.
    Он действительно повидал в жизни всякого! Эта красавица с волнующими формами проводит время, наблюдая за птицами!
   –  И в каком положении вы были, когда следили за вашей добычей? –невозмутимо спросил он.
   –  Лежала, разумеется!
   Ну конечно. Именно поэтому она и осталась жива! Никто не догадывался, что она лежала в траве. Никто, даже всевидящий старик.
   – За птицами нужно наблюдать долго, чтобы что-нибудь узнать, – объяснила она. – Эти птицы очень скрытны, выжидая  и высматривая свою жертву, и…
      Ларей почувствовал, что если он даст возможность углубиться в эту тему, то получит превосходные сведения о летающих хищниках и прочих  парящих в небе.
   –  Я бы очень хотел быть натуралистом, – перебил он, чтобы вернуть себе инициативу, не теряя расположения собеседницы. – А кроме ваших… крылатых, что еще вы видели?
      Возвращенная к реальности, девушка пересказала факты, свидетельницей которых оказалась. Я  очень  была напугана. Позвонила своим друзьям , и те не  смотря на занятость и наши договоренности , что заберут меня лишь вечером , приехали  и не дали  договорить с приятным мужчиной, быстро вернулись в город.
      Когда она закончила свой рассказ, Ларей  отметил, что ее показание совпадает с показаниями старика. В то же время она сообщила два очень важных уточнения:  марку машины, которой управлял мужчина на перекрестке.
   – Еще одна маленькая деталь, – сказал он. – С того места, где вы находились, вам был виден почти весь дом на въезде в поселок?
  – Конечно, я стояла почти напротив него!
     Забавно. Она находилась в том же самом месте, откуда вел свои наблюдения он сам! Жаль, что между их пребыванием там была разница в сутки. Ему было бы не так скучно.
  – Окна были закрыты или открыты?
  –  Открыты. Во всяком случае, в момент моего прихода, – поправилась она, внезапно нахмурив лоб. – После я не обращала на них внимания.
      Золотой свидетель, наблюдательный и добросовестный. Ларей узнал что хотел, но продолжал задавать вопросы. Его интерес к птицам приобрел вдруг неожиданные размеры. Так что, когда он покинул красавицу, он узнал крайне важные вещи. В частности, чем питаются  орлы  и какие птицы падальщики и что наблюдательная дама, не носит бюстгальтер.

       Глава. 7 Шнайдер. Таинственная  дама на перекрестке.

        Несмотря на отстранение, Ларей не собирался отказываться от собственного расследования. Искрой надежды теплилась мысль, что Шнайдер, или хотя бы девица с перекрестка, смогут рассеять кромешную тьму, окутавшую это дело. Его давящий взгляд и назойливые вопросы разбивались о неприступную стену равнодушия во время официального допроса. Шнайдер, словно опытный актер, играл роль невозмутимости.
        Ларей понимал, что, действуя по собственной инициативе, ступил на зыбкий лед. Любое нарушение инструкций могло быть истолковано как превышение полномочий с непредсказуемыми последствиями. Но он не мог оставаться безучастным, когда ставки в этой игре стремительно росли, а на арене появились следователи из самого Главка.
      Шнайдер, почуяв слабость Ларея, перешел в наступление. Его слова прозвучали как ледяное предупреждение: «Я даю показания в Главке, не суй свой нос куда не следует!» В тоне сквозила неприкрытая угроза, а в глазах плясала злая решимость. Он явно знал гораздо больше, чем говорил, и был готов защищать свои тщательно оберегаемые секреты любой ценой.
     Ларей остался наедине со своим бессилием. Он осознавал, что в одиночку ему не одолеть систему, в жернова которой, похоже, угодил Шнайдер. Но отступить он тоже не мог. Ему необходимо было найти лазейку, распутать этот змеиный клубок лжи и вырвать правду из цепких лап обмана.
     Раз за разом Ларей отгонял от себя крамольную мысль о причастности Шнайдера. Но машина, свидетели на перекрестке, словно призраки, преследовали его. Чтобы развеять последние сомнения, Ларею пришлось отправиться в студию актера, в самое сердце его съемочной империи, и попытаться выудить хоть крупицу информации .
      Дорога до студии пролетела незаметно. Несмотря на накопившуюся усталость, Ларей сохранял предельную собранность и внимательность. Он помнил, что Шнайдер скользкий тип, и каждое его слово может оказаться искусно сплетенной ложью. Ему требовалось проявить предельную осторожность и ни в коем случае не выдать свои подозрения, которые теперь все сильнее терзали его душу.
      Студия Шнайдера, словно драгоценный камень, сверкала в самом центре набережной, утопая в огнях многочисленных бистро, кафе, ресторанов и ночных клубов. Казалось, место было выбрано специально, чтобы подчеркнуть его звездный статус и неугасающую популярность. Ларей припарковал машину и направился к тонированному витражу двери, на которой едва различимая табличка гласила: «Closed until 10:00». Сделав глубокий вдох, он нажал на кнопку звонка. Сердце вдруг бешено заколотилось в груди.
     Дверь распахнулась почти мгновенно, и на пороге возник собственной персоной Шнайдер. На нем была дорогая шелковая рубашка, широкие брюки, а на ногах блистали лакированные туфли. В руке он небрежно держал бокал с янтарным виски.
   – Ларей? Какая неожиданность! – вымолвил Шнайдер с нарочитой улыбкой. – Проходи, друг, я всегда рад гостям. Хотя, признаться,  немного занят. Но для тебя всегда найду время. Что привело тебя ко мне в столь поздний час?
      Ларей переступил порог и оказался в просторном помещении, скорее напоминавшем арт-галерею, чем рабочую студию. Стены украшали картины в стиле модерн, на полу громоздились причудливые скульптуры из металла и стекла. В воздухе витал дурманящий аромат дорогих благовоний и свежей краски. Шнайдер пригласил Ларея пройти вглубь комнаты, к кожаному дивану и низкому столику, уставленному бутылками с изысканными напитками.
   – Не буду ходить вокруг да около, Шнайдер. Хочу поговорить о убийстве в Клинике. Ты был там?
    На мгновение Шнайдер замер, словно пораженный электрическим разрядом, но тут же вернул себе привычное самообладание. Улыбка стала еще более натянутой, обнажая хищный оскал.
    – Дело об убийстве? Ты о чем, Ларей? Я был здесь, в студии, работал над новым проектом. Могу показать эскизы.
    Ларей внимательно наблюдал за каждым жестом Шнайдера, пытаясь уловить хоть малейший признак лжи. Но тот держался безупречно, без тени сомнений.
   – Говорят, видели машину, похожую на твою. За рулем был человек, похожий на тебя. Просто хочу убедиться, что это не ты.
    Шнайдер внезапно расхохотался, запрокинув голову. Его смех звучал фальшиво и неприятно, как скрежет металла по стеклу.
   – Ларей, ты меня оскорбляешь! Неужели ты всерьез думаешь, что я способен на такое? У меня есть алиби, у меня есть свидетели. Да и вообще, зачем мне это?

                ***
         Ночь в городе дышала опасностью. Или не опасностью вовсе, одернула себя Юля, а тоской по дому, где так уютно горит лампа под крепдешиновым абажуром, отбрасывая мягкий свет на стены. Тьма, казалось, таращилась в самые окна, но там, внутри, страх отступал перед теплом и защитой родных стен. Совсем другое дело – идти после полуночи по почти безлюдной улице, слушая дробный стук собственных каблуков, которому в унисон отзывался перестук сердца. Юля даже пожалела, что сгоряча отказалась от предложения Игоря , проводить ее.
       Внезапно, словно сгусток самой ночи, промелькнул кот, сверкнув в полумраке изумрудными глазами, и растворился в глубине двора. Юля вздрогнула от неожиданности, но тут же взяла себя в руки. «Глупо бояться, – подумала она, – совсем нечего бояться». До дома оставалось совсем немного, и девушка приободрилась.
       Она так и не встретилась со Шнайдером, не успела предупредить его о фотографии, найденной в клинике. Ей необходимо было объясниться, понять, каким образом Шнайдер связан с пациентами на снимке. Может, и он хотел доверить свою внешность скальпелю Форнеля?
                ***
     Ларей не унимался.  Шнайдера самого тревожила ситуация , но состояние Ларея вызывало лишь один вопрос:
    – Похмелье, что ли? – улыбаясь, спросил он, распахивая дверцу бара.
    – Чего это ты, Федор, припозднился? Я уже и не думал тебя здесь застать.
   – Нормально, – проворчал Шнайдер, наливая по половинке виски со льдом. – Сейчас поправим твое самочувствие. Все нормально.
    – Взбучку получишь, – сказал Ларей, выпил залпом холодный виски , и пальцем показал , еще и пополней. И льда побольше.
    – Получу, – согласился Шнайдер равнодушно и добавил, – Ничего, первый раз что-ли. Кто им еще будет помогать бесплатно? Сами что ли пойдут убийцу искать?
    – Это ты о чем? – Глотнув живительную жидкость , поинтересовался Ларей.
    – А ты о чем пришел допытывать ?
    Улица за окном была пустынной. Фонари нагоняли лишь грусть и тоску, на листья, которые осень разносила по набережной реки. Ларей вел разговор не спеша, торопиться не имело никакого смысла. Раньше узнаешь, раньше и разочаруешься.
     – Сейчас еще пока хорошо, – обреченно сказал Ларей. – Ни у кого вопросов нет. А как возникнут? Просто, пропади все пропадом. Свистопляска такая, с выходом камаринского.
    – Это верно, –  согласился Шнайдер и добавил, – Давай девушку позовем, – буркнул он, указывая загрубевшим пальцем на фигуру, застывшую у края проезжей части. Протянутая рука тщетно молила о внимании проезжающих машин.
   – Слушай, Шнайдер, я к тебе с душой, а ты. – взмолился Ларей. – Я ведь, правда, влип по самое не могу. Сам знаешь, а ты – девушку  какую-то!
     Оба невольно задержали взгляд на незнакомке. Что-то в ней притягивало, тревожило. Улица казалась вымершей: ни души впереди, ни огней сзади. Набережная и днем-то дышала запустением, а в этот поздний час и вовсе зияла пустотой. И девушка. Словно мираж, она возникла из ночной мглы, облаченная в короткое, цветастое шелковое платье. Одна рука, в отчаянном жесте, тянулась ввысь, другая – судорожно прижата к лицу. Вся ее поза – какая-то надломленная, неестественная. И то, как она стояла, на самом краю пропасти, а не на спасительном тротуаре. Все кричало о незримой беде.
   – Что с ней? – скорее пробормотал, чем спросил Шнайдер, словно боясь спугнуть наваждение.
   – Пьяная, наверное, – лениво предположил Ларей, отмахиваясь от нарастающего беспокойства.
      Ему было не до того, каждая минута казалась украденной у судьбы. Он и так чувствовал, как мир вокруг теряет очертания, а тут еще Шнайдер прицепился к этой ночной тени. Мало ли что с ними случается? Напилась в каком-нибудь клубе, выползла на улицу в поисках общаги. Глаза не видят, вот и прячет лицо от света. Можно себе представить, что там за картина – распухшая гримаса, да потекшая косметика.
    – Может, и пьяная, – согласился Шнайдер, но тут же высунулся из двери, окликая: – Эй, девушка, что с вами? Помощь нужна?
     Молчание. Лишь неуверенный шаг навстречу голосу, рука все так же закрывает лицо, словно отгораживаясь от мира. «Ничего не видит, – раздраженно подумал Ларей. – Надо же так надраться в таком-то возрасте!» На вид – юная, не больше двадцати. Фигурка точеная, талия осиная, светлые волосы – волнами по плечам.
    – Тебе куда? – уже нетерпеливо крикнул Шнайдер.
       Девушка вздрогнула, словно ее вырвали из кошмарного сна. Медленно опустила руку, и в болезненном свете фонаря Ларей и Шнайдер увидели ее лицо. Белое, словно выбеленное скорбью полотно, обрамленное широко распахнутыми черными глазами, полными не просто ужаса – леденящего душу отчаяния. Взгляд ее был устремлен куда-то сквозь них, в незримую бездну, где таилось нечто, лежащее за гранью их понимания.
       По спине Ларея пробежал озноб. Даже видавший виды Шнайдер, привыкший к бутафорской крови и фальшивым крикам съемочной площадки, замер, пораженный немым воплем, застывшим в ее глазах. Молчание. Тяжелое, давящее, словно холодное дыхание неминуемой катастрофы. Еще шаг, еще один. И вот она уже стоит вплотную, не отрывая взгляда, полного застывшего, нечеловеческого безумия.
     «Что-то тут не так, – пронеслось в голове у Ларея. – Что-то чудовищно не так». Интуиция кричала: перед ними не просто загулявшая девица, а нечто зловещее, потустороннее, словно вырвавшееся из самой преисподней. Он хотел оттолкнуть ее, закричать, но слова словно застряли комком в горле, а тело сковал ледяной, парализующий ужас.
        Внезапно – тихий, жалобный стон. Не голос, а предсмертный хрип агонии. Тонкая, белая, словно восковая, рука потянулась вперед, в безмолвной мольбе о помощи, и в этот трагический момент Ларей и Шнайдер увидели на ее запястье отчетливый, зловещий черный след – синяк того, кто  удерживал ее руки в своей власти.
      – Отвезите меня домой, – прошептала девушка, и оба мужчины невольно вздрогнули.
      Голос – девичий, нежный, но какой-то… неживой. Замогильный. Словно эхо из тьмы, порожденное болезненным светом фонарей и гнетущей тишиной. Приятели переглянулись, ошеломленные. Запах смерти… Он исходил от этого призрачного создания, тщетно пытавшегося спрятать лицо.
     – А куда? – хрипло переспросил Ларей, нарушив тишину. – Где твой дом-то? Далеко ехать?
    – Я не знаю, – прозвучало в ответ, словно издалека. – Отвезите меня домой, пожалуйста…
       Пауза, всего лишь короткое мгновение, но она показалась словно вечностью. А потом, словно заело измученную пластинку, механически и безучастно.
     – Пожалуйста, отвезите меня домой… Прошу вас… Отвезите меня домой…
     – Эк, заело, – досадливо процедил Шнайдер, вопросительно глядя на Ларея, пытаясь понять, что им теперь предпринять.
       Ларей почувствовал, как необъяснимое любопытство разгорается в его душе, затмевая страх. Уже не так его пугала взбучка в Управлении за самоуправство со стариком, как жгло его нестерпимое желание разгадать тайну этой странной девушки.
      – Да где дом-то твой? – снова рявкнул Шнайдер, теряя терпение. – Ты руку-то убери! Чего ты себе лицо закрываешь? Ты пьяная, что ли? – в его голосе звучало скорее нетерпение и раздражение, нежели искренняя злость.
      Девушка вскрикнула и едва не упала, беспомощно взмахнув руками. В этот роковой миг оба мужчины едва не присели от обуявшего их внезапного ужаса. Лицо ее открылось, и они увидели. 
     – Что это? – выдохнул Шнайдер, отшатнувшись в испуге, но тут же взяв себя в руки.
     – Ну и дела. – протянул Ларей, ощущая, как по спине ползут мурашки, и тут же решительно открывая дверь, приглашая девушку внутрь студии.
      Шнайдер последовал его примеру, и вскоре они уже стояли по обе стороны от нее, растерянной, дрожащей, словно осенний лист на ветру, сидящей в кресле и вновь безуспешно пытавшейся спрятать лицо в ладонях. Крупная дрожь пробивала ее хрупкое тело, это Ларей явственно ощутил, когда нерешительно коснулся ее локтя.
      – Да что с вами, девушка? – спросил он более мягко, чем прежде.
       Теперь уже не оставалось никаких сомнений – она была пьяна. Но что-то ужасное произошло с ней.
      – Адрес-то скажете? Мы вас доставим, – предложил Шнайдер еще раз, стараясь сохранять спокойствие.
      Он чувствовал всем своим нутром, что они невольно столкнулись с чем-то страшным, с непостижимой бедой, от которой леденела кровь в жилах.
      – Там в сумочке паспорт – наконец произнесла девушка почти беззвучно, продолжая безудержно дрожать.
      – Это ваш адрес? – допытывался Ларей, но ответа не последовало.
     – Ладно, – махнул рукой Шнайдер, обращаясь к следователю.
     – От нее все равно ничего не добьешься. Вызывай своих, пусть она тут ждет.
    Не успел Ларей ответить, как девушка вздрогнула, затряслась еще сильнее и вдруг произнесла безучастно, словно говоря не о себе.
      – Я ничего не вижу. Я ничего не вижу.
     – Что будем делать? Может, все же в отделение?
     – Нет. – Голос ее задрожал, и в нем вновь прозвучала та отчаянная мольба, что заставила их остановиться. – Домой. – повторила она, умоляя их взглядом. – Домой.
      – Ладно. – Шнайдер устало покачал головой. – Надо отвезти.
      – Сейчас, только машину подгоню из гаража, – отозвался Ларей, прикладывая палец к губам, призывая к тишине.
       Он сделал несколько шагов, хлопнул дверью, словно ставя точку в этом странном происшествии, и тяжело присел на продавленный диван.
     – Сейчас машина подойдет, и поедем, – коротко бросил Шнайдер, стараясь казаться равнодушным, и Ларей лишь молча кивнул в ответ.
      Девушка сидела совершенно неподвижно, словно статуя, опустив руки и больше не пытаясь закрывать лицо. Они молчали, боясь даже мимолетно заглянуть в эту бездонную пропасть отчаяния, отражавшуюся в ее глазах. Ларей нервно барабанил пальцами по колену, неотрывно глядя в окно. Ему казалось, что само время застыло, замерло в ожидании. Он чувствовал взгляд Шнайдера, буравивший его затылок, и понимал, что тот тоже не находит себе места в этой гнетущей тишине. Тишину нарушало лишь прерывистое, болезненное дыхание девушки.
      Вдруг в дверь постучали. На пороге стояла изрядно подвыпившая и шумная компания.
      – Наташа, ну что же ты? Все взрослые люди, в конце концов, не будь как маленькая девочка!
      Они второпях объяснили, что Наташа была в ночном клубе и, по нелепой случайности, увидела, как ее жених, перед самой свадьбой, отмечает мальчишник c друзьями. Будучи в нетрезвом состоянии, он увлекся симпатичными девушками, Наташа закатила скандал, и вот она здесь. Рыдала, закатывала истерики, но после нескольких щедрых глотков виски со льдом, немного приободрилась, захмелела и отправилась обратно в клуб, веселая и довольная.
      Вскоре студия опустела. Ларей и Шнайдер остались наедине, в тишине, которую теперь заполняли лишь смутные отголоски только что пережитого. «Что это вообще было? Линзы? Наркотики?» – пронеслось в голове у Ларея. Он знал, что этот странный случай станет незабываемым для них обоих.
    – А ты чего приходил-то ко мне? – спросил Шнайдер, наливая виски и протягивая бокал Ларею. – Я, если честно, совершенно ошарашен произошедшим. Так что, извини, сам понимаешь, сейчас мне совсем не до разговоров.
     – Да я, собственно, по поводу девушки, которую ты встретил и с которой разговаривал у клиники, – спросил Ларей, задумчиво рассасывая кусочек льда из янтарного виски.
     – Да, была одна такая тоже дерзкая, но с глазами. Черт бы меня побрал, колдовскими! – Шнайдер пытался хоть немного успокоить себя с каждым обжигающим глотком.
     – Я хотел у нее спросить, что там происходит. Когда я приехал на консультацию к Форнелю, то увидел милицию, машину скорой помощи и кучу следопытов с высокими погонами.
     Он замолчал на мгновение, что-то обдумывая, а потом произнес.
      – Давай сделаем вот что. Считай, что ни ты, ни я ничего не знаем. Не знаем о том, что произошло в клинике вообще – ничего. Предположительно знаем, что кто-то был в клинике, что-то там пошло не так, а затем, вероятно, все закончилось убийством, или убийствами.
      – Кто начнет плести версии? – озабоченно спросил Ларей, словно не особо переживая о судьбе доктора.
     Он спрашивал просто так, чтобы понять позицию Шнайдера в этом деле.
     – Я знаю, что там нашли убитых – санитара, пациента, самого доктора, секретаршу и кроме этих пострадавших,  Юлю, обнаружившую все эти трупы, – ответил Шнайдер, стараясь сохранять невозмутимость. – Но, как ты сам прекрасно понимаешь, я всегда боюсь догадок и скоропалительных выводов. Наверное, теперь Юля, по такому случаю, будет придерживаться своей собственной версии и, возможно, что-то видела, но пока еще не сказала этого вслух. И ты хочешь сейчас узнать, не говорила ли она чего-нибудь мне? Да? То, что Юля была в клинике, мне сообщила Сьюзи. А та девица, на перекрестке, скорее всего, вызвонила своих друзей, которые и увезли наскоро эту взбалмошную особу, которая могла наговорить лишнего не только по поводу убийств.
     – Как ты вообще думаешь – стоит ли ее искать? – поинтересовался Ларей, вглядываясь сквозь мерцающую в лучах фонарей полумглу наступающего рассвета.
     – Не знаю, – уклончиво ответил Шнайдер. – Скорее всего – нет. Если бы она там была, где-то поблизости. Но я же видел ее почти на самой дороге, а это довольно далеко от клиники, метров пятьсот, не меньше.
      На самом же деле Шнайдер абсолютно не знал, кто она такая и что ей было нужно. Он просто остановился, не заметив поблизости никаких транспортных средств, рядом с такой очаровательной девушкой. И вообще – ему очень хотелось верить, что его самого никто не заметил. Именно по этой причине он так поспешно и уехал.
      – Мы поступим следующим образом, – сказал Ларей, нарушая молчание. – Я сейчас попробую разобраться в показаниях, и, если ты нигде не будешь фигурировать, то и я постараюсь напрочь забыть, что ты сегодня там вообще был.
      Ларей неторопливо сел в свою машину, завел двигатель и некоторое время еще сидел, неподвижно уставившись в одну точку перед собой. У Шнайдера, который нервно курил, потягивая виски в полумраке студии, в голове вертелись обрывки их словесного поединка, отдельные, брошенные Лареем фразы и его угрожающий тон. «Кто чем дышал…», «С кем спал…», «На крючке…». Шнайдер задавал себе мучительный вопрос: «Что они все-таки ищут? Что скрывается за смертью этого Форнеля? И почему он, Шнайдер, вдруг оказался втянут во все это грязное и опасное дело?»
       Ларей, внезапно решив, что сейчас ему просто жизненно необходимы только крепкий кофе и абсолютная тишина, поехал в свою пустую квартиру. Дома, налив себе большую кружку обжигающего кофе, он уселся в старое, продавленное кресло и попытался хоть немного собраться с ускользающими мыслями. Ему отчаянно нужно было понять, что делать дальше. И самое главное – как теперь обезопасить самого себя? Ведь этот молодой и честолюбивый полковник совсем не тот человек, с которым стоит даже пытаться шутить.
      Вспомнив внезапно о клинике, о своих немногочисленных встречах с ее персоналом, он мучительно пытался выудить из глубин своей памяти хоть какую-нибудь зацепку, хоть что-то, что могло бы их заинтересовать. Но в голове, к его великому сожалению, была лишь бесформенная каша из каких-то обрывков фраз и расплывчатых лиц. Увы, ничего конкретного, что могло бы хоть как-то пролить свет на это темное дело.
 
          Глава. 8  Ляховский.

        – Суть в том, что никого из пациентов клиники, больше никогда не видели, – продолжил полковник. – И что именно там произошло, никто не знает. Известно только, что накануне в клинику было сделано два звонка, вызывающие вопросы и соответственно интерес. Один звонок отследить не удалось , и кому он предназначался никто не даст ответа, потому что ответить могли либо Настя , секретарь , либо сам доктор Форнель. Но , они дать показания, увы, не в состоянии. Форнель незадолго до гибели, звонил на номер, которого не было в его списке контактов ни в записях клиники, ни в  записях Форнеля. Кому именно он звонил, тоже так и осталось тайной. Больше звонков из клиники, которые позволяют делать версии убийства, нет. В клинику никто не звонит, не справляется о пациентах,  которые, скорее  всего, не афишировали свое пребывание в у Форнеля.
     – А еще  документы, отпечатки, что то должно было остаться? – взволнованно напомнил Шнайдер. – В портфеле, ведь что-то было? Юля явно видела там документы.
     – Бумага для сборщиков макулатуры, – хмыкнул полковник.
     – Бумага, конечно, бумага. – Многозначительно протянул Шнайдер.
      – Хорошо то, что криминалистам  вообще, удалось установить, на  момент  убийства, сколько их было.  И что с того? – с придыханием говорил  и спрашивал себя полковник, явно не заинтересованный историей убийства в клинике.
      – Да ничего, – вздохнул Шнайдер. – Я вообще не имею отношения к произошедшему, разве, что потом написать могу сценарий, на тему «тайна , окутанная мраком» .
      – Только и умеешь сериалы строчить , да сценки обыгрывать, – ухмыляясь заявил полковник. – Ни какой мысли , ни одной версии.
       – Может, Ларей еще кое-что накопал? – предположил Шнайдер. – Уже после того, как его отстранили, он продолжает свои поиски? Не зря же ему что-то  мерещится…
      – Так  я и думал, что без Ларея, вот никак, – печально покачал головой полковник.
      – Еще была надежда, что кто-то из оставшихся свидетелей или  пациентов, которым сделана пластика лица, сам выйдет на связь с милицией. Что, безусловно, могло быть, – заметил Шнайдер.
      – Так или иначе, а людей которые явно  находились в клинике, нужно как-то обозначить – может , как пропавшие без вести? – Добавил полковник скорбно.
      – Фильм так и назову «По следам пациентов»…
       – И это довольно глупо, – бесцеремонно перебила молчавшая до сих пор Элиза, старший следователь Главка, которую Шнайдер теперь даже не представлял , в виде разгульной подруги своей бывшей жены Сьюзи. – Не в смысле названия, а в смысле, что они станут пропавшими. Понятно же, что они не просто так исчезли…? Не в лесу же бродят!
     – Зачем ты так? – тихо укорил ее полковник в повисшей после этих слов гробовой тишине. Он подошел к жгучей брюнетке, потянул слегка за плечи.  И вот тут Шнайдер задумался: « Они и …, или …?»
    – А что такого? – с вызовом спросила Элиза. Она наблюдала за полковником с хищной сосредоточенностью, характерной для львицы, оценивающей свою добычу –кролика. В ее глазах читалось колебание: то ли сразу предложить закрыть дело, то ли поиграть с ним, прежде чем поставить точку.
–Да, досадно, но дело можно закрывать, –наконец произнесла она, тщательно подбирая слова. –И что с того? Вы не хуже меня понимаете, что даже в случае возможного исчезновения пациентов, оснований для возбуждения уголовного дела нет. Это только создаст дополнительные проблемы если не сказать  точнее «геморрой». И этот нелепый статус «пропавшие без вести», при особо тяжких преступлениях –разве он уместен? Разве не очевидно?
   Ее вопрос был явно адресован тем, кто принял решение передать дело в Главное управление. Элиза прямым текстом говорила полковнику, что затягивание этого дела недопустимо, особенно учитывая  статус Клиники. Она намекнула, что дальнейшие расследования, могут поставить под угрозу и дальнейшую карьеру полковника.
     Надев на себя самое невозмутимое выражение лица, какое только было возможно, она пристально смотрела на полковника, демонстрируя уверенность и решимость.
     – Пока не доказано обратное, я считаю пациентов пропавшими без вести. И для вас, Елизавета, я начальник и не только в кабинете, потому давайте уже к делу? Надо, наконец, обсудить порядок расследования, а потом я вас сориентирую по некоторым бытовым и организационным моментам.
     Он улыбался всеми белоснежными зубами с перламутровым отливом.
      Улыбка полковника, как всегда, была обманчива, как летнее солнце над болотом. Шнайдер знал это не понаслышке и понимал, что за показной приветливостью скрывается стальная хватка и холодный расчет. Элиза, казалось, тоже это почувствовала, хотя и пыталась скрыть легкую растерянность, за привычной маской самоуверенности.
      – Хорошо, – коротко ответила она, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией. – Тогда предлагаю начать с анализа последних действий Ларея. Думаю все в курсе, что его полностью восстановили  и теперь он , как впрочем и все,– полковник в недоумении посмотрел на Элизу, – стал «небожителем» – куда нам. Вот его бы привлечь, как всегда – в темную.
     Полковник кивнул, соглашаясь.
    – Это разумно. Шнайдер, дружище, ведь вы приятели. Намекни как ни будь.  Ларей – человек непростой,  так , что-бы  так. Не зарывался.
      Шнайдер почувствовал , что-то защекотало  внутри. Дела, к которым его привлекали, совсем порою  были не привлекательны, даже не приятны, но азарт  игрока,  брал верх над сомнениями. Он уже видел, как разворачивается перед ним захватывающий сюжет, полный тайн, интриг и смертельных опасностей. «По следам пациентов» – название, конечно, глуповатое, но суть передает верно. Осталось только выяснить, куда ведут эти следы.
                ***
      От ворот Управления Ларей отъезжал в таком раздражении и злости, что почти ничего не видел перед собой. Да и, казалось бы, на что смотреть? Дорога одна, по ней всегда и ездят, и ходят, никаких изменений, которым нужно следовать, на ней нет. Единственная опасность – врезаться, если вдруг мысли унесут в непроглядные дали.
     В итоге машину, идущую навстречу, он заметил чуть ли не в самый последний момент, когда водитель весьма грубо посигналил ему, призывая прижаться к обочине.
      Вообще-то, это был еще вопрос, кому и куда следовало прижаться! Та машина так-то тоже могла бы пропустить его. Но нет!
     Навстречу ему ехал громоздкий шикарный «мерседес», а такие машины никогда и никого не пропускают, поскольку их владельцы свято уверены в собственной исключительности и в том, что это другие должны перед ними расступаться!
     Справедливости ради, конечно, стоило признать, что «мерседес» и так ехал, максимально прижавшись к своему правому краю дороги, это Ларей ехал почти по центру, пользуясь отсутствием разметки и других участников движения. Но в тот момент он был слишком раздосадован, чтобы даже просто обратить на это внимание, не то, что признать.
     Возмущенный сигнал водителя «мерседеса» выдернул его из мрачных мыслей слишком поздно: Ларею пришлось резко крутануть руль вправо, чтобы уйти от столкновения, в итоге он едва не влетел в один из тех фонарных столбов, которые «понаставили» по краю дороги, но все-таки успел вернуться на дорогу, громко выругавшись.
     «Мерседес» пролетел мимо, даже не сбавив скорость и уж тем, более не остановившись, дабы убедиться, что с ним все в порядке. Откуда он вообще взялся? Оставалось только предположить, что это еще одна машина «мажоров», будь они неладны. Что ж, им же хуже.
     Ларей откинулся на спинку водительского сидения, не торопливо продолжая движение. Сердце все еще колотилось в груди, отдаваясь пульсирующей болью в висках. Он попытался расслабить сжатые челюсти и схватил пачку сигарет, чтобы было на что отвлечься. И чем успокоить расшалившиеся нервы.
     Впрочем, сам виноват. Знал же, что ехать, надеяться на то, что все обойдется, бессмысленно. Понял, как только выяснил, что расследованием будет заниматься Елизавета Панина. Она еще тогда ему «вгрызлась в мозг»  – когда его «опускали» до участкового, за расследование «Речного маньяка». Ларей всегда терпеть не мог таких баб: деловых, высокомерных, привыкших всеми командовать. У нее «личные» отношения с полковником зубоскалом,  потому  повсюду нос сует, ясно, что она едва ли вместе с остальными просто спит и видит того, в генеральских погонах. Ходит с холеным лицом, все только звонит кому-то, да на звонки отвечает, вопросы какие-то решает. Как только мужики вообще на таких «стремительных» западают?
    Мысли свернули куда-то не туда, и он раздраженно раздавил окурок в пепельнице. Да и ну их всех к черту: и Панину, и ее группу. Если уйдет на повышение, как и другие, то туда им и дорога. Любители топтаться по чужим головам и зарабатывать на этом карьеру, даже если то были их друзья и близкие. Главное для них – бабло, которое всегда должно сыпаться в карманы.
Это же надо додуматься. Какие доводы способны остановить подобных людей? Нет, конечно, они наверняка знают все, и он не мог бы их просветить, как раз его просвещение, это чревато последствиями уже для него…
      Его отстранили от дела, как нашкодившего мальчишку, и передали все на блюдечке Элизе. Что она вообще, теперь, когда сидит в Главке, понимает в таких делах? Наверняка, только как глазки строить и улыбаться полковнику.
      Он припарковал машину у обочины, напротив телефона. Набрал знакомый номер.
    – Нужно встретиться, – сказал он в трубку. – У меня есть информация по убийствам в клинике Форнеля.
                ***
     Как он умудрился вляпаться? Ларей мысленно вернулся к событиям прошлого. Он ведь не должен был тогда поехать, в этот чертов город! Вся его работа, это просто теория и то не его, он вообще тогда был в отпуске! А все потому, что в отпуск нужно не уходить, а уезжать. И лучше уезжать подальше, в идеале – куда-нибудь где отсутствует всякая связь, где твое мусорское удостоверение превращается в бессмысленную картонку.
       А он не поехал: не куда, не к кому, да и не с кем. Решил в деревне зависнуть, помочь, кому делать нечего, к зиме подготовиться, посуду освободить от вредного алкоголя. Да и погода стояла чудная для конца октября! Одинаково приятно и шашлыки жарить, и водку пить, и в бане париться. Знакомые его как раз сменили городскую квартиру на дом в деревне, вот он и поехал к ним прямо в субботу утром. А в понедельник  ему уже позвонили и попросили прибыть , так сказать, потому что, как назло, деревня, где он поселился «откиснуть» и продезинфицировать себя из внутри, – ближайший к городу населенный пункт.
       Ларей тогда не смог отказать. Отчасти потому, что не очень-то умел отказывать. Он сел в машину, и уже полчаса спустя был на месте. О чем пожалел сразу. Конечно, он вел такие расследования далеко не в первый раз. Он бывал на местах разных убийств: обычных бытовых, чуть менее обычных, даже на местах бандитских разборок. Расследовал с группой убийства совершенные серийником. Всякой жути хватало , за время несения службы.
      Город , в отличии от столицы, сам по себе производил гнетущее впечатление. Здание Управления, конечно выглядело веселее других, но даже его время не пощадило. А коттеджные домики, рассыпанные за территорией города, выглядели, на его взгляд, еще более удручающе. Стоящие на стоянках машины – красивые, новые, даже вполне чистые – резко контрастировали с этим видом, но отчего-то только усиливали тревожное ощущение.
      Тела, фрагменты. После работы опергруппы Ларей обошел все места убийств, заглянул в каждый уголок и каждое подсобное помещение, но так никого и не нашел. В протоколах  и отчетах, показаниях свидетелей , были все сведения , которые сумели добыть в ходе предварительного следствия.
     «Речного маньяка» нашли, вернее его тело, которое совершило полет с печального утеса, над рекой, который без сомнения был смотровой площадкой, украшением природным города. А Ларей в то время, ничего не подозревающий, пил, в ночной мгле,  на набережной, и смотрел , как призрак или  бес, который мог  стать  очевидными от выпитого,  с моросящим дождем, отделился от верхнего края утеса и устремился вниз.
       Ларей помнил и  следующее  утро на утесе, как в тумане. Холодный осенний ветер пронизывал до костей, а тело «речного маньяка», лежало неестественно скрюченным у подножия скалы. Вокруг суетились местные оперативники, что-то кричали, переговаривались, но Ларей слышал их, словно сквозь толщу воды. Он помнил лишь липкий страх, сковывающий его движения, и противный привкус спиртного во рту.
     Разбирательство было быстрым и жестоким. Ларея обвинили во всех грехах: и в халатности при расследовании, и в злоупотреблении алкоголем, и даже в покрывательстве преступника. Никто не хотел слушать его доводы, никто не верил, что он не причастен к гибели  «речного маньяка». Система, которой он так долго и верно служил, безжалостно выплюнула его, словно обглоданную  кость.
     Какое-то  время, он был  участковым  инспектором  в богом забытом районе. Вместо сложных расследований и запутанных дел – пьяные дебоши, семейные скандалы и кражи велосипедов. Вместо уважения и признания – презрительные взгляды бывших коллег и сочувствующие вздохи знакомых.
     Ларей сидел в своем кабинете, который еще недавно казался ему новой лестницей карьерных устремлений, и чувствовал, как внутри все сжимается от обиды и разочарования. Управление города, где он, казалось бы, сумел заслужить уважение, теперь казалось ему лишь декорацией.
       Разоблачения в высших эшелонах власти, которые состоялись, в ходе его неформального расследования; таинственное убийство «женщины без отражения», как ее окрестили в прессе, принесли ему былую должность , оставалось лишь   рассмотреть былые заслуги и обратно – в столицу. Теперь, когда дело, которое он так глубоко прочувствовал, вновь оказалось вне его досягаемости, он ощущал себя преданным.
    Столичный Главк, эта безликая, всемогущая сила, вновь отстранила его. И дело было не только в том, что им займется Панина, женщина с острым умом и не менее острым языком, чьи методы Ларей хоть и уважал, но не разделял. Главное, что его раздражало, это необходимость вновь ломать себя. Он так и не сумел освободиться от привязанности к Элизе.
     Элиза. Это имя было для него одновременно и ядом, и бальзамом. За время ее перевода в столицу, она ни разу не удосужилась даже позвонить. Ни одного слова, ни одного намека на то, что их отношения, которые он считал чем-то большим, чем просто мимолетное увлечение, имели для нее хоть какое-то значение. Неужели те чувства, которые она ему подарила, были всего лишь игрой? Иллюзией, созданной ею, чтобы манипулировать им, использовать его для своих целей?
Эмоции захлестывали Ларея, как бушующий океан. Страсть к прошлому, к тем дням, когда он верил в искренность ее глаз, в тепло ее рук, в нежность тела, вырывала у Ларея сердце. Он вспоминал ее смех, ее взгляд, полный загадочности,  каждый изгиб   ее груди , шеи , расселину  соединяющие две половинки ниже  пояса,  это воспоминание было как удар кинжалом. Он пытался убедить себя, что это просто мужская обида, что он должен быть хладнокровным, но сердце отказывалось слушать разум.
      Он смотрел на папку с делом «женщина без отражения», лежащую на столе. Дело, которое он раскрыл, которое показало истинное лицо тех, кто скрывался за маской благопристойности. Но теперь оно снова стало чужим. И это было невыносимо. Он чувствовал себя загнанным в угол, лишенным возможности бороться за  свою правду, за свою справедливость.
     Он сжал кулаки. Эта боль, эта обида, эта страсть к прошлому – все это должно было стать топливом. Он не мог позволить себе сломаться. И, возможно, где-то там, в глубине этой боли, он найдет и ответ на вопрос, который мучил его больше всего: была ли Элиза настоящей, или все было лишь искусно разыгранной пьесой?
                ***
      Ларей  пробирался сквозь сумрак к Клинике, плотнее кутаясь в теплую куртку. Моросил осенний дождь, и каждый шаг отдавался в голове эхом  ушедших событий. Он ворчал себе под нос, проклиная собственную мнительность, но что-то внутри неумолимо тянуло его обратно.
       Возвращение – не прихоть, а острая необходимость. В мыслях мелькнуло лицо Паниной. Паутина старых обид и  его необоснованных подозрений, тянулась от  разума к чувствам, отравляя все вокруг. Он  никогда не доверял ей, чувствовал фальшь в каждом слове, в каждом взгляде. Но поддался искушению. Что она тут рыщет, ночью, нарушая процесс расследования. Практически скрытно, без свидетелей, без понятых?
    У ворот клиники Ларей замер. Полковник, этот скользкий тип с вечной ухмылкой, сам запирал ворота на массивный замок, находясь на территории клиники, спрятав машину в глубине окружающих здание деревьев. Что-то здесь не так. Слишком много опасения, слишком много напряжения в воздухе.
     Ларей притаился в тени деревьев и наблюдал. Панина вышла из главного входа, оглядываясь по сторонам с нервозностью, которую трудно было не заметить. «Как она хороша!» – с болью подумал Ларей. Она определенно что-то скрывала. Ее секрет, каким бы он ни был, клубился вокруг клиники, как предгрозовая туча, готовая разразиться. Ларей должен узнать, что происходит, прежде чем станет слишком поздно.
     Он обошел клинику с тыла, крадучись вдоль забора, казалось, надежно защищавшего здание от посторонних глаз. Дождь не прекращался, превращая землю под ногами в скользкое покрытие. В процессе расследования он облазил буквально каждый сантиметр местечка, и находить скрытые проходы не составило особого труда. В сумраке дождя все казалось чужим, пропитанным тревогой и обманом.
     Он, наконец, нашел небольшой лаз в заборе и через него приблизился к окну кабинета Форнеля, стараясь не шуметь. Внутри тускло горела лампа, отбрасывая причудливые тени на стены. Ларей прильнул к стеклу и увидел Элизу. Она сидела за столом, склонившись над какими-то бумагами, служебная рубашка была расстегнута до груди, и Ларею казалось, что она чувствует его присутствие и намеренно развернулась к окну так, чтобы Ларей видел все ее прелести. Рядом стоял молодой, щеголеватый и наглый полковник, его ухмылка на этот раз сменилась серьезным и сосредоточенным выражением лица. Они что-то обсуждали вполголоса, но разобрать слова было невозможно.
      Внезапно Панина подняла голову и посмотрела прямо в окно. Ларею показалось, что она видит его, хотя это было невозможно. Он отпрянул, словно обжегшись, и прижался к стене. Сердце бешено колотилось в груди. Он должен быть осторожнее.

      Ларей медленно выдохнул, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. Он не мог позволить себе такую оплошность. Если его заметят, все будет кончено. Он снова осторожно выглянул из-за угла. Панина все еще смотрела в окно, но теперь ее взгляд был направлен куда-то вдаль, словно она погрузилась в свои мысли. Полковник что-то сказал ей, и она вздрогнула, отвернувшись от окна.
     Ларей решил, что пора действовать. Он не мог больше ждать. Он должен был узнать, что происходит. Он осторожно двинулся вдоль стены, ища другой способ проникнуть внутрь. Вскоре он наткнулся на небольшую дверь, скрытую за кустами. Она была заперта, но Ларей был опытным взломщиком. Через несколько минут замок поддался, и дверь бесшумно открылась.
       Ларей проскользнул внутрь, оказавшись в темном коридоре. Воздух был тяжелым и затхлым, пахло медикаментами и чем-то еще, чем-то неприятным и тревожным. Он осторожно двинулся вперед, прислушиваясь к каждому шороху. Вскоре он услышал голоса, доносящиеся из-за одной из дверей. Это были Панина и полковник.
      Ларей прильнул к двери, пытаясь разобрать слова. Голоса были приглушенными, но он смог уловить несколько фраз. «Операция», «секретный проект», «угроза». Что-то очень серьезное происходило в этой клинике. Ларей осознавал, что Главк направил  этих»молодых и рьяных» , сюда не для того , чтобы что-то расследовать.
      Внезапно голоса стихли. Ларей замер, прислушиваясь. Он услышал шаги, приближающиеся к двери. Он быстро отпрянул, прячась в тени. Дверь открылась, и из нее вышел полковник. Он огляделся по сторонам, словно что-то почувствовал. Ларей затаил дыхание, надеясь, что его не заметят. Полковник постоял несколько секунд, а затем двинулся дальше по коридору.
       Ларей выждал несколько минут, а затем осторожно выглянул из своего укрытия. Коридор был пуст. Он снова прильнул к двери, из которой вышел полковник. Теперь он слышал только тихое дыхание Элизы. Она явно прислушивалась  к каждому шороху. Ларей почувствовал укол боли в сердце. Что же с ней случилось?
    Он осторожно открыл дверь и вошел в комнату. Панина сидела за столом, уткнувшись лицом в ладони. Ларей подошел к ней и осторожно зажал  рукой рот.
    – Сейчас я уберу руку и ты  не закричишь .Кивни , если поняла.– Ларей расслабил ладонь.
    – Ларей? – прошептала она, удивленно глядя на него. – Что ты здесь делаешь?
    – Я пришел, чтобы помочь тебе, Элиза, – ответил Ларей. – Я уйду, а ты помни .
   Панина посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула что-то похожее на слезу. Она глубоко вздохнула, но Ларея рядом уже не было.
     Собравшись с духом, Ларей снова подкрался к окну кабинета. Панина и полковник уже не были одни. В комнате появился еще один человек – высокий, скрывающий лицо под плащ-палаткой. Ларей узнал его – это был Шнайдер, человек, которого все считали скандальным режиссером, снимавшим неоднозначное, открытое кино, направленное на взрыв эмоций у зрителей.
     Шнайдер консультировал всех, буквально по любым вопросам – главное, это его интерес. Что он здесь делает? И что они все вместе выискивают? Ларей понял, что попал в паутину гораздо более сложную и опасную, чем он предполагал. Ему нужно было разобраться в происходящем, и как можно тщательнее.
     Чуйка сыскаря, не подвела: несколько минут спустя Ларей заметил свет, от приближающихся фар. Автомобиль явно ехал по направлению к клинике. Машина определенно появилась тут не случайно.
    Свет лампы в окне погас. Здание погрязло во тьме .
      Ларей прижался к деревьям, сливаясь с их темными силуэтами. Водитель, заглушив двигатель, выбрался из салона. Осмотрелся, прислушался, но не обнаружил признаков чьего-либо присутствия поблизости. К этому моменту ночь вперемешку с моросящим дождем , скрывала все  от любопытных глаз, поэтому, подойдя к воротам, водитель включил фонарь, чтобы заглянуть внутрь.
         Однако такой осмотр ничего не дал: ни людей, ни машин. Ларей вновь оглянулся по сторонам, на этот раз свет любопытного фонаря, прошел по стволам деревьев. В вышине, на фоне черного неба, их верхушки шевелились, раскачиваясь по воле ветра, но внизу его совсем не ощущалось. Ничто не шуршало и не двигалось, и, вероятно, только благодаря этому его чуткий слух уловил треск сломавшейся ветки и тихое шуршание.
      Ларей узнал машину. В ней был Антон. Ларея опять терзали смутные сомнения. «Конторские» что-то явно мутили с Главком. Но что? Ларей помнил, что доверять нельзя никому.
      « Тулемов, как он мог подставить человека, который был для Элизы как отец, кто первым протянул Ларею руку помощи, когда Ларею запретили прикасаться к делу с ритуальными жертвами? Как он мог поверить Антону и передать все, что нарыл, на всех руководителей, которые были в курсе оккультизма. Мистика,  чародеи , магистры буквально накрыли все население страны. Больно думать о том, что Ларей подставил Тулемова».
      Ларей медленно, почти бесшумно, двинулся в сторону звука. Он знал, что каждый его шаг должен быть выверен. В темноте, где каждый шорох мог означать опасность, он полагался на свои инстинкты и годы проведенные в «засаде». Он был сыщиком, и сейчас он чувствовал себя загнанным зверем, но в то же время – хищником, а не жертвой.
     Он приблизился к густым зарослям кустарника, откуда доносились звуки. Пригнувшись, он осторожно раздвинул ветки. Перед ним открылась небольшая поляна, освещенная тусклым светом фонаря, который все еще держал в руке Антон. Рядом с ним стоял еще один человек, одетый в темную одежду, с капюшоном, надвинутым на глаза. Они что-то обсуждали, их голоса были приглушенными, но Ларей уловил несколько слов: «груз», «доставка», «время».
     Сердце Ларея сжалось. Это не было просто случайное появление. Это было частью чего-то большего, чего-то, что связывало Шнайдера, Панину, полковника и этих людей. Он понял, что его интуиция была права.
       Ларей  хотел выскочить и разобраться, в том , что здесь ночью происходит, но подсознание , где то там , на неосознанном уровне говорило; «Вот куда ты лезешь? –Ты не при исполнении, у тебя даже оружия с собой нет, и ты понятия не имеешь, на что готовы эти люди».
      Стало совсем тихо. Ларею показалось, что шлепанье ног и движение приехавших, оказались уже гораздо дальше, от  забора. Из чистого упрямства и нежелания чувствовать себя проигравшим он продолжил  искать   то , куда могли  уйти «конторские». Однако вскоре Ларей понял, что больше не видит впереди движения, это просто кусты деревьев, во тьме,  создают любые призраки. А звуки, которое он слышит, происходят от учащенного дыхания и  громко пульсирующего сердца . Замерев, он прислушался, но тьма ответила ему тишиной и шепотом ветра в кронах мокрых деревьев.
                ***
   Панина и глазом не успела моргнуть, как после совместного обыска, за которым отчасти продолжилось обсуждение плана грядущего расследования, участники группы молниеносно растворились, как только услышали шум приближающейся машины  и  мелькающий, между деревьев свет фар.
      Оставив  темноту в комнате, и на столе еще больший хаос: перевернутые ящики, хирургические приборы, ампулы, бутылочки, пакетики с порошком и распечатанные коробочки из-под таблеток. А заодно растрепанные книги – единственную библиотеку для всей клиники.
        – Эй, а ты куда? – окликнула она, покидающего в спешке, кабинет, Шнайдера. Он замер в двери и недоуменно посмотрел на нее. Мол, а тебе какое дело, куда я иду?
       – Тебе зачем? Сдать при случае»конторским»? – рассмеялся Шнайдер.
      – Не хочешь помочь мне с этим? – Она картинно развела руками, указывая на оставленные, упакованные в коробки папки. Шнайдер возмущенно нахмурился.
     –  Не-не, в грузчики я не нанимался! Я еще понимаю – перевернуть тут все. Это хотя бы мужское занятие. А вот это, – он ткнул пальцем в коробки, – не моя работа. Тебе и полковнику, более привычно  таскать чужое, как свое.
     – Почему ты так решил? – возмутилась Панина. Она многое могла бы сказать на тему якобы мужской и женской работы, но не успела.
     – Ну, ты же следователь, так? – ухмыльнулся актер, подмигнул ей и скрылся в темноту клиники.
      Панина только недовольно вздохнула, уперев руки в бока и окинув страдальческим взглядом кабинет. Да, ее должность предполагала выполнение заданий  различного профиля, без конкретного списка обязанностей. То есть, ее могли грузить любыми мелкими поручениями, смотреть за коробками в том числе. «Ладно-ладно, мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним, – утешала она себя, хотя никто вроде, как и не смеялся. – Все с чего-то начинали. Когда-нибудь и я буду раздавать приказы, как генеральша…» Окинув кабинет придирчивым взглядом, Панина решила, что изъятого, вполне достаточно, выключила свет и направилась к  чернеющему окну. 
   – Браво. Выдержка у тебя стальная, – полковник обхватил ее упругие бедра. – Ну что, думаешь, что кто-то рискнет перелезть через забор?
 – Не знаю, Вадим, не знаю, – ответила она, стараясь говорить ровно. – Но если здесь есть что скрывать, то обязательно найдется тот, кто захочет это найти.
      – Что ж, посмотрим, – сказал он, будто разговаривая сам с собой. – Посмотрим, кто окажется смелее закона. А пока, думаю, нам стоит вернуться в Управление  и составить отчет. Завтра предстоит еще много работы.
    Панина кивнула, соглашаясь. Она знала, что полковник прав. Впереди их ждет кропотливое изучение изъятых материалов, допросы свидетелей и, возможно, новые обыски.
                ***
     Не так давно, когда Элиза, еще совсем молодая и амбициозная, перешла из скромного городского Управления в сверкающий столичный Главк, ее мир был полон обещаний. Она стала вторым помощником Главного Следователя Управления – не самостоятельный игрок, но уже не просто статист. Ее задачи были конкретны, а перспективы – головокружительны. Именно тогда она и встретила Вадима Ляховского.
     Вадим был на несколько лет старше, но его карьерный путь казался застывшим. Заместитель начальника следствия – звучало солидно, но за этой должностью не стояло ни одного по-настоящему крупного назначения. Он был одним из тех карьеристов, что не уступали другим ни в таланте, ни в обаянии, ни в фактурной внешности. Но, как и многие, он ничем не выделялся из толпы. Обычный следователь, ждущий своего шанса.
     Этот шанс пришел в виде родственной связи. Отец Вадима, успешный адвокат с обширными связями, уже обеспечивал сыну неплохое будущее. Но восхождение его брата, дяди Вадима, в генералы столичного ведомства, стало настоящим прорывом. Негласно Вадима начали продвигать, прочили ему академию, а затем и генеральский мундир.
    Элиза, по сути, еще была «никем». Богатая, уверенная в себе, с  безупречным вкусом и элегантной формой, сшитой в лучших ателье, в звании майора, не позволяла себе оставаться незамеченной. Ее обаяние и фигура, стали решающими факторами, на карьерной лестнице. Тулемов , хоть с ним и поступили , «как поступили с врагом народа», но он успел  обеспечить Элизе выгодные столичные знакомства. И вот, она оказалась рядом с Вадимом.
     Слухи об их отношениях витали в воздухе, но не находили подтверждения. Однако Элиза уже была «в обойме». Ей стали доверять громкие расследования, ее лицо примелькалось руководству Главка. Вскоре она перешла в главное следственное управление, прямо под начало Вадима.   
    Возраст, внешность, очарование – все это, позволяло ей играть множество ролей: героини, любовницы, успешной леди, строгого следователя, талантливого руководителя, крутого милицейского, гениального помощника.
    Но это было уже потом. Поначалу, попав в Главк, то ли от радости, то ли от чувства благодарности, Элиза предложила Вадиму  свое великолепное тело  и сердце полное огня. Она всегда верила в старую истину: красивая женщина – успешный мужчина. И даже отец Вадима, человек прагматичный, с ней соглашался. Молодые и рьяные сотрудники, особенно из его окружения, держались от Элизы подальше. Вадим очарованный форменной, во всех смыслах красавицей, не устоял. Он влюбился. Да и возраст был такой, когда карьеристы активно создавали семьи, что настраивало на определенные мысли и желания.
       Первый год их совместной службы стал волнующим и интригующим, словно они не   занимались  службой , а имели место , для любовных фантазий. Они  вели следствия вместе, проводили все свободное время вдвоем, строили планы и копили обилие приобретаемых чувств.
    Элиза не могла точно определить, когда именно все изменилось. Когда она стала его раздражать. Сначала это были лишь отдельные эпизоды, мелкие придирки, взаимные претензии. Потом их стало больше. Возможно, виновата была его возросшая востребованность. Или же его карьера, которая стремительно шла в гору, подгоняемая невидимой рукой генерала.
      Элиза чувствовала, как между ними растет стена. Вадим становился все более замкнутым, все чаще задерживался на работе, ссылаясь на срочные дела. Их совместные планы постепенно растворялись в тумане его амбиций. Он перестал советоваться с ней, перестал делиться своими мыслями и переживаниями. Она чувствовала себя все более одинокой и ненужной.
     Однажды, случайно подслушав его телефонный разговор, Элиза поняла, что дело не только в карьере. В его голосе звучала нежность, которой она давно не слышала. Нежность, адресованная другой женщине.
     Мир Элизы, казалось, рухнул в одно мгновение. Все ее мечты, все ее надежды, все ее планы на совместное будущее, рассыпались в прах. Она поняла, что была лишь ступенькой в его карьере, красивым аксессуаром, который теперь стал ему не нужен.
     Она не стала устраивать сцен. Не стала выяснять отношения. Она просто собрала свои вещи и ушла. Ушла, оставив надо признать, за собой,  и квартиру, и  машину, все, что она получила по праву занимаемого места, в кровати.  Теперь и ей не нужно было ничего, кроме свободы.
    Она ушла, чтобы остаться – оставить все как есть, со страстью, с тайной встреч и легкими переживаниями, которые компенсировали, конечно, дорогие подарки и рестораны. Чтобы доказать себе и всему миру, что она – не просто красивая женщина, а талантливый следователь, способный добиться успеха самостоятельно – под руководством Вадима. Элиза стала одним из самых уважаемых и успешных следователей в Главке. Она вела самые сложные и запутанные дела, раскрывала самые громкие преступления. Ее имя гремело в кулуарах  власти.

        Гл.9  Призраки

       Опера вышли к глухому поселку, которого не было указано на карте местности. Дорофеев остановился и прислушался, тишина ему показалась какой-то жуткой. Вяткин, как всегда, ничего не услышал и лишь посетовал на то, что Дорофееву не удастся его разыграть. Такие шуточки уже не канают. Однако Игорь Савинов, как самый молодой, отнесся к словам Дорофеева более внимательно.
       – Алексей, – обратился он к Вяткину, – а тебе не кажется странным, что машина заглохла, при том, что бензин есть, табло горит, а значит, аккумулятор в порядке?
        – Ой, я тебя умоляю, – отозвался Вяткин, – не ведись ты на Дорофеева. Еще скажи, что туман слишком холодный, и закат, а кстати, почему нет заката?
        Он посмотрел на время, но часы упорно не хотели идти.
      – Эй, Дорофей, у тебя часы идут? – хлопнул он приятеля по плечу.
      – Да уйди ты, – буркнул тот.
      Игорь же почувствовал неприятный холодок по спине. Часы стояли.
        – Да ладно. Вон дойдем до местных и узнаем, куда мы въехали. Может, чего и скажут. Дорофеев окликнул человека, который в сумерках косил траву. – Эй, приятель!
      Человек продолжал косить. Дорофеев остановился, вглядываясь в сумерки.
      – Дорофей, а ты часом не того? Где ты тут человека увидел? –  Вяткин нахмурился, протер глаза и снова посмотрел в сторону поля.
       Сначала он ничего не видел, только колышущуюся траву и надвигающиеся сумерки. Но потом, постепенно, в серой дымке проступила фигура. Человек, согнувшись, методично взмахивал косой.
      – Ну, вот же он, – пробормотал Дорофеев, чувствуя себя немного неловко.
       – А ты видишь? – Вяткин ткнул опешившего Игоря.  Савинов  покачал головой.
       – Там никого нет. И не было.  – Игорь молча смотрел на поле, чувствуя, как холодок на спине усиливается. Что-то было не так. Очень не так. И дело было не только в остановившихся часах и заглохшей машине.
      Они прошли еще несколько шагов . Человек  получил явные очертания и продолжал косить, не обращая на них никакого внимания. Движения его были плавными, почти танцевальными, но в этой плавности чувствовалась какая-то зловещая механистичность. Игорь заметил, что от косы не исходит никакого звука, лишь трава безмолвно ложится перед ней, как будто ее рассекает не лезвие, а тень. Воздух вокруг фигуры казался плотнее, словно сквозь него было труднее дышать.
       – Простите, – робко обратился Игорь, – мы немного заблудились. Не подскажете, как нам выехать на трассу?
      Человек не ответил. Он продолжал косить, не меняя ни темпа, ни направления. Вяткин, чувствуя раздражение, шагнул вперед.
      – Эй, ты чего оглох? Мы к тебе обращаемся!
       Он попытался дотронуться до плеча косаря, но его рука прошла сквозь фигуру, как сквозь дым. Вяткин отшатнулся с криком, впиваясь взглядом в свою ладонь, словно ожидая увидеть на ней следы  ожога.
     Дорофеев, побледнев, схватил его за руку и потащил бегло,  назад к машине. Игорь, оцепенело глядя на продолжающего косить человека, понял, что они попали в место, где законы физики и логики больше не действуют и рванул быстрее остальных. Они бежали  как от  распахнутой преисподней, место, где стерлась грань между реальностью и кошмаром, казалось всем гибельным.
     Машина завелась  сразу. Мотор взревел , от утопленной ногой педали газа, захлебывался, словно сопротивляясь побегу. Наконец,  выплюнув облако черного дыма, автомобиль  рванул  с места, оставляя за собой лишь клубы пыли и зловещую фигуру с косой.  Оглядываясь в заднее окно, Игорь видел, как человек продолжает свое монотонное занятие, словно и не было никаких пришельцев.
       Внутри машины воцарилось гнетущее молчание. Вяткин то и дело поглядывал на свою руку, растирая ее, словно пытаясь вернуть ей чувствительность. Дорофеев, вцепившись в руль побелевшими пальцами, молча давил на газ, лишь изредка бросая испуганные взгляды на заднее сиденье, где сидел Игорь.
      Казалось, они ехали целую вечность. Пейзаж за окном не менялся: все то же бескрайнее поле, уходящее вдаль, и серое небо, давящее своей монотонностью. Игорь чувствовал, как его охватывает ледяной ужас. Он вспоминал беззвучную косу, странную плотность воздуха вокруг косаря и провалившуюся сквозь его тело руку Вяткина.
    Внезапно вдалеке показался свет  автозаправки. Поселок колыхался огнями в черной линии горизонта , которые словно светлячки  спасения , летели навстречу. Дорофеев сбавил газ, и машина, преодолев последние метры  с кошмарного поля, выкатилась  на асфальт. Они  проехали мимо мрачной клиники , не решившись   больше рисковать , выходить в кромешную ночь.
     Игорь закрыл глаза, ощущая, как тяжесть покидает его плечи. Они вырвались. Но вопрос остался: что это было? И что они увидели на поле, где трава косилась без звука, а реальность растворялась, как дым? На этот вопрос ни у кого не было ответа.
                ***
    – Ну вот! А теперь я жду подробного отчета, – Ларей буквально плевался ядом. Та чушь, что несли эти великовозрастные сотрудники, приводила его в бешенство.
    –Ты еще Дорофеева не видел. Сейчас где-нибудь припаркуется  и ты еще больше удивишься, – Вяткин тщетно пытался сгладить углы.
   – Нет! От вас требовалось всего лишь позвонить, – Ларей подбирал слова, чтобы не сорваться на крик. – Я собираюсь в контрразведку… И с чем я туда явлюсь? Я надеялся, вы хоть что-то накопаете! А вы? Человек сено косит… Осень на дворе, какой сенокос? Да еще и в ночь глядя!
Игорь сосредоточенно нахмурился, словно разгадывал сложный ребус.
    – Возможно, мне придется составить тебе компанию, хотя и не горю желанием. Послушай, а что ты сам обнаружил в этой клинике? – Он протянул руку и извлек из своей кожаной папки пачку сигарет. – Будешь?
    –Спасибо, у меня свои, – буркнул Ларей, не отрывая взгляда от окна.
    –Что, мои недостаточно хороши для твоего изысканного вкуса?
    –Именно. Ладно, не кипятись по пустякам. Давай закурю, – смягчился Ларей.
    Казалось, он передумал злиться и вместо этого расхохотался. Эта была его фирменная манера: подкалывать сотрудников, чтобы разрядить обстановку. Сейчас, когда он чувствовал себя как выжатый лимон, препираться с ними совсем не хотелось. Вяткин чиркнул зажигалкой и поднес огонек каждому к кончику сигареты. Лица их оказались совсем близко, и Ларей вдруг почувствовал, как невольная дрожь пробежала по телу. «Господи, неужели опять начинается?» – промелькнуло в голове. Черт бы побрал эту ментовскую природу! Он резко отстранился. Лицо его мгновенно посуровело. Брови сдвинулись к переносице, подбородок упрямо вздернулся, на скулах выступили желваки.
     – Что говорят родственники наших… будем считать, что пропавших? – задал он вопрос, не дожидаясь мнения о том, как называть пациентов клиники, на которых недвусмысленно указывали криминалисты, и глубоко затянулся.
     – Со слов родственников, знакомых, соседей и сослуживцев, – после паузы проговорил Вяткин, – я понял, что тех, кого удалось опознать по отпечаткам пальцев в клинике, никто не терял. Все «пропавшие» живы-здоровы и работают в других местах, координаты которых никто не торопится разглашать. Они уволились с прежней работы, причем не за день или неделю до пластических операций, а минимум за пару недель.
   – Да? – Ларей удивленно вскинул брови. – А что ты имел в виду, когда говорил, что тебе удалось с кем-то из пациентов связаться?
   Он выпустил в воздух колечко дыма.
   –А Дорофеев тебе что-нибудь скажет о том, кто, собственно, с нами связывался? – Вяткин явно уходил от прямого ответа. Не хотел брать на себя лишнюю ответственность, размышляя про себя: «Вы кашу заварили, причем незаконно, я вам мешать не буду, но и маслица для вкуса не подкину».
    –Нет, – откликнулся Савинов. – Но они в восторженных тонах описывали, как там у них все чудно. По их словам, настоящая идиллия, и никто даже не планирует никаких операций.
Ларей хмуро взглянул на него.
   –Это лично тебе говорили? Или кто именно принимал эти сведения?
   –Насколько я понял, те, о ком мы думаем, по-моему, вообще никакого отношения к клинике не имеют.
    –Из деревни и поселка напротив приходят помощники. Очень отзывчивые, если верить словам охранников клиники. Мы как раз и хотели их опросить, понимая, что вряд ли можно рассчитывать, что они явятся по повестке. Ведь все это неофициально, – Игорь явно додумывал свою версию на ходу.
    –Ларей, Дорофеев действительно упомянул, что многое нам уже не по силам, – попытался направить разговор в другое русло Вяткин.
    –Говоришь ты по-прежнему витиевато. С такими данными можно, какую угодно версию состряпать, как только мы найдем хоть кого-нибудь, хоть даже призрака с косой. Панина меня и так терпеть не может, и это всем известно. Элиза, эта миленькая стерва, действительно очень соблазнительная, но она еще помнит те времена, когда меня крестили, отправляя в участковые. Вы хотите повторить мое падение ниже городской канализации?
   –Ну, что ты краски сгущаешь! Дай подумать… Дела-то у нас нет. Я правильно понимаю? Так что с нас и взятки гладки! Не за что самим в дерьмо лезть. Ничего не делаем, сидим на жопе ровно, дышим только в указанном направлении.
    –Где этот Дорофеев? Наверняка за дверью стоит, подслушивает. Когда нужен хоть какой-то проблеск ума, его днем с огнем не сыщешь. Дорофеев!
Сверкая глазами, Ларей выглянул в окно, словно выискивал глазами свою жертву для эмоционального взрыва. Присел на подоконник, наклонился вперед и продолжил:
    –Каждый день из деревни приходят делать уборку? Да и садовника еще бы пару раз встряхнуть! Как вы умеете: тихо и незаметно. Охранников не тревожим, чтобы самим не угодить в подвалы контрразведки или, что еще хуже, в «гестапо» собственной безопасности!
   –Один за всех и все за одного, шишки в карманы собирать, – с иронией заметил Игорь.
   –Вернее сказать, все шишки Ларею, – ядовито откликнулся Дорофеев. – Только что уехали «барабанщики» из Управы. А ищеек от полковника я не заметил. Может, и вправду у нас руки развязаны? Разве по нашим рукам видно, что они вообще хоть какую-то работу выполняют? Я уже забыл, какими когда-то у меня были трудовые руки.
   –Хорошо, но почему они нас терпят? Почему не сольют и не найдут более пригодных? – спросил Игорь как бы между прочим.
Дорофеев яростно затянулся сигаретой.
    –Ты хоть подумал, что спросил? Где они наберут более пригодных, да еще и таких же надежных, как автомат Калашникова? Тебя никогда ничему не учили, а нам уже «полтос» подкрался.    Всю жизнь копаемся в этом дерьме и даже можем этими ручищами белый хлеб с икрой лопать. И не брезгуем.
      С тех пор как «нерушимые» сдохли, нет живее нас – живых. Так выпьем же за это! – Они разлили вино по бокалам и выпили.  Панина вон прелесть, и характер у нее ангельский, но нечего себя обманывать: она абсолютно не умеет за себя постоять. Об нее всякий с лампасами ноги вытрет и еще пинка даст, чтобы катилась подальше и даже не думала подниматься! Пока мы при делах, это не так возмутительно, потому что мы свои, как бутылка водки на прилавке. Так что могут лишить погон, но большего против нас ничего не имеют: они будут абсолютно счастливы. Но Ларей – это совсем другое дело. Это вам не просто так, это столичный мусорок, – он закурил и смачно выпустил струю дыма. – Его как сослали, так и обратно поднимут. Понимать нужно, парень, ты уже немолодой. Пьешь наравне – значит равный.
      Дорофеев постепенно перешел на шепот, но в глазах его горел вызов. «Давай же, подними перчатку! – казалось, кричали они. – Защищай его, себя, нас! Скажи, что это восхитительно, когда развязывают руки! Признайся самому себе, даже если нет ни смелости, ни сил!»
     Но Игорь ничего не ответил. Он лишь позволил себе саркастически усмехнуться, давая понять, что Дорофеев снова выставил себя и их всех – единственными и неповторимыми. А ведь ему давно пора бы уняться: пенсия, выслуга… все может рухнуть! Мысль эта так ясно читалась в его глазах, что щеки опера предательски вспыхнули. Заметив это, Ларей произнес успокаивающе:
   –Хорошо, насчет «не переживать» я с тобой согласен, перегнул палку. Наливай еще: ваша правда в другом месте все равно не приживется, а здесь – вполне. Но Панина могла бы найти себе другое место под солнцем… Или я не прав?
    –Она не может – из-за Ляховского, – поднял бокал Вяткин, призывая всех выслушать его. – Наверное, стоило им пожениться, тогда она была бы как у Христа за пазухой. Они так любили друг друга! К тому же, перед реформой милиции все с этим так торопились… Ну, и они тоже могли бы, но не торопились. Вадим проходил стажировку у нас в Управлении. Ему почти пообещали, что если начальник пойдет на повышение, он займет его место. А потом Ляховского забрали в Главк. Дядя-генерал поднимает его, весьма тактично. Он согласен подождать и придержать очередное место повыше для выпускника академии, молодого генерала – племянника.
     В комнате воцарился мир. Перепалка утихла. Ларей рассказывал о новых идеях, а друзья-товарищи слушали, словно они были членами одной семьи, словно не ложилась между ними тень Паниной. Той Элизы, которая собиралась разорвать эту семью на части…
    –Я понимаю Элизу, она не всегда должна быть мягкой, – сетовал Вяткин.
   –Ну, не всем же быть железными леди. Мне, кстати, всегда казалось, что мужчины таких не любят, – поддакнул Дорофеев.
   –Совершенно верно. Но ведь некоторые из них умеют превосходно маскироваться, – вставил Игорь.
В глазах Ларея, устремленных на повеселевших коллег, сверкнула сомнительная насмешка:
   –Ну да! Я помню, вы мне как-то сказали, что ей ни за что не выйти замуж, пока она не приобретет бархатные перчатки, чтобы никто не догадался, какая у нее железная хватка. Ну вот, и не вышла.
   –Да ведь ей это и не нужно, – возразил Игорь с ярким, молодым румянцем и обезоруживающей улыбкой.
    –Мы ведь заранее знаем, что ты скажешь на тему брака, – Вяткин смаковал вино и как бы вскользь обращался к Игорю, – что ты ненавидишь и презираешь всех лиц женского пола, и у тебя даже в мыслях нет… Потому поверь нам с Мишей, самым кровожадным женоненавистникам, – всегда доставляет удовольствие думать, что мы можем выбрать любую из этих прекрасных созданий, которых предпочитаем ненавидеть. Скажем, для тебя в старости было бы большим утешением вспоминать, скольких из них ты обошел стороной? Ты ведь и дальше будешь их обходить?
     Игорь  молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он наговорил и так слишком много, оставалось только надеяться, что за распитием вина, этого не заметили. Насмешка в глазах Ларея не рассеивалась, но он сменил тему, словно не придал мыслям Игоря особого значения.
    –Ладно, оставим Элизу в покое, у нее свои тараканы. Лучше расскажите, что нового у вас в отделах? Какие дела намечаются?
      Дорофеев тут же подхватил разговор, с готовностью делясь последними слухами и новостями с улиц. Вяткин присоединился, добавляя детали и сплетни из своей сферы. Игорь отстранился, наблюдая за ними со стороны. Ему казалось, что этот разговор – всего лишь ширма, попытка скрыть напряжение, витающее в воздухе. Все они знали о Паниной, о ее амбициях и о том, что она способна на многое ради достижения своей цели. И каждый из них понимал, что рано или поздно им придется сделать выбор – чью сторону принять.
      Ларей, казалось, наслаждался этой атмосферой неведения, позволяя своим коллегам развлекать себя разговорами, пока он обдумывал свои собственные планы. Он был как опытный игрок в покер, скрывающий свои карты и наблюдающий за реакцией соперников. Игорь знал, что Ларей не позволит Паниной разрушить их «семью», но он также понимал, что методы, которые он выберет для этого, могут быть не самыми приятными.
      Вечер продолжался, разговоры становились все более непринужденными, шутки – все более громкими. Но в глубине души каждый из них знал, что эта идиллия – всего лишь временная передышка перед бурей. Бурей, которую, несомненно, принесет с собой Элиза Панина.
       Дорофеев сделал глоток вина, чувствуя, как терпкий вкус обжигает горло. Он старался не смотреть в глаза ни Ларею, ни Савинову, ни Вяткину. Он знал, что любой случайный взгляд может выдать его собственные сомнения и страхи.
      В какой-то момент Ларей поднялся из-за стола, извинившись перед остальными. Он взял телефон , вышел в другую комнату и прикрыл дверь. Дорофеев заметил, как изменилось выражение  лица Ларея – от расслабленного, до напряженного и сосредоточенного. Он понял, что этот разговор – не просто светская беседа, а часть какого-то более сложного плана. Ларей плел свою паутину, и Дорофеев чувствовал, как нити этой паутины начинают опутывать и его.
      Когда Ларей вернулся за стол, атмосфера слегка изменилась. В его глазах появилась новая искра, словно он получил какую-то важную информацию. Он снова улыбался, но эта улыбка была уже не такой искренней, как раньше. В ней чувствовалась какая-то скрытая угроза, предупреждение.
    Они выпили еще. Молчание , менялось прибаутками Вяткина , но Дорофеев ждал, что скажет Ларей? Кому он звонил?
      Вяткин, подмигнув, разлил остатки по бокалам. Дорофеев, не отрываясь, смотрел на Ларея, чье лицо оставалось непроницаемым. Он словно надел маску, закрывшись от остального мира. Эта задумчивость, эта отстраненность  – Дорофеев знал этот взгляд. Он предвещал перемены.
Ларей допил свой бокал, поставил его на стол с тихим стуком и наконец, поднял глаза.
    – Надо будет съездить в столицу – произнес он будничным тоном.
     Дорофеев нахмурился.
    – В столицу? Зачем?
     – Дела, – коротко ответил Ларей, избегая прямого взгляда. И добавил после недолгой паузы.  – Старые дела.
       Вяткин перестал улыбаться, почувствовав перемену в атмосфере. От былой веселости не осталось и следа. Молчание вновь опустилось на них, но на этот раз оно было тягучим и тревожным. Дорофеев понимал, что «старыми делами» Ларей называет то, о чем предпочитает не говорить вслух. То, что лучше оставить похороненным под толстым слоем времени и забвения. Но, видимо, пришло время вытащить этот скелет из шкафа. И Дорофеев не мог не чувствовать, как его собственное сердце начинает биться чаще, от предчувствия грядущих перемен.
      Дорофеев откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Эта игра в  молчание и недомолвки порядком его утомила. Он хоть не знал Ларея много лет,  но достаточно прошел с ним, хлебнул и не слегка, но даже сейчас, глядя в его глаза, не мог до конца понять, что у того на уме. Только лишь ощущал, как внутри нарастает тревога, будто бы предчувствуя бурю.
       Вяткин, словно чувствуя неловкость ситуации, прокашлялся и попытался разрядить обстановку.
    – Может, повторим? За старые дела, так сказать.
      Но Ларей лишь покачал головой, не удостоив его даже взглядом. Его внимание было полностью сосредоточено на Дорофееве, будто только он один сейчас имел значение.
     – Что-то серьезное? – наконец спросил Дорофеев, нарушив затянувшееся молчание. Ларей кивнул, пристально глядя ему в глаза.
     – Серьезнее, чем ты думаешь. Мне нужна помощь.
      Дорофеев вздохнул. Он знал, что рано или поздно это произойдет. Старые дела Ларея всегда возвращались, как неотвратимое проклятие, преследуя его по пятам. И каждый раз они оказывались втянутыми в этот водоворот опасности и тайн.
       – Хорошо, понятно, –  сказал он тихо. – Рассказывай. Что на этот раз?
     Ларей откинулся на спинку стула и начал свой рассказ, голос его звучал приглушенно, словно он боялся, что кто-то подслушает.
       – Все началось с того дела, – начал Ларей, его глаза блуждали по темному углу комнаты, словно пытаясь там найти отправную точку. – Вы помните женщину , без отражения в зеркале?
     Дорофеев нахмурился, припоминая бледное тело , найденное в пьяной квартире – бытовуха, как было  написано  в прекращении уголовного дела.
      – Он объявился вновь, – продолжал Ларей, – и притащил за собой подобную тварь, так, что скрыть теперь материалы того дела , наверняка не получится. Тогда мне помогала женщина , которая как возникла из ни откуда , так и исчезла в никуда. Теперь  охотники есть , но вот ни женщины , ни тех на кого  открыта охота  нет. Ларей замолчал, давая компании оперов, время осмыслить услышанное. 
       Вяткин тревожно переминался с ноги на ногу, чувствуя, как сгущается атмосфера.
Дорофеев выдохнул, чувствуя, как тяжесть ответственности давит на плечи. Он знал, что, они  ничем не смогут  помочь,  а Ларей снова окунется в мир, от которого так старался держаться подальше. Но бросить Ларея в беде они тоже не могут. Слишком много их связывало.
       – А может попытаться разыскать эту  даму в белом – спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более спокойно.
       – Вот тут самое интересное, – Ларей усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего веселого. – На даму вообще нет никаких архивных данных. А вот интерес к ней, похоже, проявился, и как вы думаете у кого? Правильно, это деятели  фармацевтического концерна, который мы с вами разворошили.  И ищут ее, соответственно, их люди. Очень опасные люди.
     Ларей снова замолчал, ожидая реакции Дорофеева.
     Дорофеев поднялся со стула и подошел к окну, всматриваясь в ночной город. Он знал, что это только начало. Впереди их ждет долгий и опасный путь, полный лжи, предательства и смертельной опасности. Но он уже сделал свой выбор.
     –  Хорошо, - сказал он, не оборачиваясь, – тогда все как обычно, предупрежден – значит вооружен. Будем  отмечать все необычное, включая сегодняшний случай, с   любителем ночного покоса.

       Гл.10 Призраки оживают

       Дорофеев и Вяткин отправились в забытую богом деревню, в самое сердце захолустья, на поиски тех, кто когда–то работал в зловещей Клинике Форнеля.
   – А ты как думал! – не унимался Дорофеев, – что все по писаному? Отчет накатал, свидетелей опросил, подозреваемого выявил, и дело в шляпе?
   – Право, не знаю, – вздохнул Вяткин. – Самому интересно, как оно бывает на самом деле… из чистого, болезненного любопытства. Ну, вот скажи, что бы ты ответил, если бы я сейчас заявил: «Дорофеев, всех убивают инопланетяне! Сверим рапорты и спихнем дело в следствие».
Вяткин всегда считал себя человеком храбрым и честным. Сейчас, в этот критический момент, храбрость его не подвела, но вот честность… Честность оказалась совершенно бесполезной. И вдруг, словно сквозь пелену, он услышал смех и беззаботный голос, произнесший:
   – Ты это узнаешь, когда действительно встретишь ее – иную.
    – Вопрос снимается, – отрезал Дорофеев каким–то странным, приглушенным тоном. – Давай лучше вернемся к клинике. У тебя хоть какие–то соображения есть насчет того, кто там работал?
Вяткин глубоко вздохнул, словно после долгого, изматывающего бега.
   – Да у тех докторов и фармацевтов, на которых работал Форнель, денег как грязи. Хватило бы, чтобы содержать все окрестные поселки, чтобы они и рта не раскрывали, а делали только то, что им велят. В этих деревнях люди за любую копейку зубами держатся. Им эти деньги нужны, чтобы хоть как–то обставить свои лачуги. Ты взгляни на эти развалюхи – это не дома, это хлам, под снос…
   – И сколько им еще нужно времени, чтобы встать на ноги?
   – Да они и сами не знают. Собственно, поэтому нам сюда и нужно было приехать. Строго между нами: Ларей надеется, что если мы первыми раскроем это дело, его вернут обратно в столицу. Ты почувствовал, как он воспринял мой намек на столичного мусорщика? Его жуть ,как всего перекосило. Вопрос в том, удастся ли нам хоть как–то ускорить это дело.
   – Игорь в курсе?
    – Игорь не дурак. От любого предложения о повышении он бы согласился не раздумывая. Но если он скажет «нет», значит, так тому и быть. Ты, конечно, думаешь, что я к нему несправедлив, но я просто стараюсь быть честным. Для нас с тобой Игорь – всегда был как родной брат. Он всегда относился к нашим чудачествам как к чему–то вроде возрастной дури.
    Управление – это его дом, как и наш. Но для Ларея мы – никто. Мы ему не родня. В его глазах мы лишь статисты, которые вышли на сцену, чтобы сыграть свою роль в его триумфе. Ларей считает, что я проявляю непростительную слабость. Он уверен, что рано или поздно нас просто выставят за дверь, чтобы мы научились сами зарабатывать себе на хлеб. И он не должен делать вид, будто дорожит нами, будто мы хлеб с ним делим. Я стараюсь просто быть честным, понимаешь?
   – Ну, да, конечно, – лениво отозвался Вяткин.
    Его не заботили чужие интриги и отношения. Он – служака, который больше ничего не умеет, кроме как выполнять приказы. Его сейчас куда больше волновал не убитый доктор Форнель (которого, по правде говоря, было за что убить), не бедная Настя, которая работала там лишь за то, что ей позволяли работать и даже платили неплохие деньги (скорее, не за помощь на хирургическом столе, а за молчание о пациентах и экспериментах Форнеля над людьми).
Пропавшие пациенты… Вот, что его волновало. И зачем убили пациентку прямо на операционном столе, а санитар, лежащий в луже крови, был исколот скальпелем? Именно это расследование сейчас терзало Вяткина. Свидетелями могли быть кто угодно: местные жители, сотрудники клиники… Но, все молчали, словно сговорились.
      Неужели деревенские женщины, которые убирали и стирали за пациентами, ничего не знают? Что это за ответы ? «В палатах никого не было, когда там убирались. Никто никогда не видел, сколько их там. Ни садовник, ни подсобные рабочие не помнят даже машин, которые приезжали в клинику».
     Странные провалы в памяти… То, что Вяткин с Дорофеевым расследуют эти странности неофициально, это  само по себе, уже абсурд. «Мы не выполняем приказы, за которые нам платят зарплату? Дают звания и награды?»
     Эти мысли не давали Вяткину покоя. А этот Дорофеев со своими неистребимыми инициативами: «Помогать тем, от кого одни неприятности!..» Отстранили от дела – перекрестись и забудь. Так нет же! Ларея пытаются переманить полковник  Ляховский и тоска по Элизе, которая  стала любовницей, подругой и  преданным исполнителем, для Ляховского.
       «Куда переманить?..» Из одной ментовки, в другую? И это следственный комитет главка… А Ларей молчит, как рыба об лед, ничего не рассказывает о странностях, в деле убитой женщины, которая не видела себя в зеркале… Но мы упорно должны ехать туда, где в ночи бродят призраки и не бывает рассвета.
     Вяткин машинально барабанил пальцами по приборной панели старенького «УАЗа». Дорога извивалась сквозь дремучий лес, выхватывая из под колес, лишь клочки земли и корявые ветви, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. Тишину нарушал лишь монотонный гул мотора да редкие вздохи Вяткина. За окном чувствовалась влажная прохлада поздней осени, проникающая даже сквозь неплотно закрытые стекла. Вяткин поежился.
   – Слушай, а может, ну его? – вдруг произнес он, не отрывая взгляда от дороги. – Развернуться и домой? Скажем, машина сломалась. Или змея укусила. Мало ли что в лесу бывает…
    Дорофеев лишь усмехнулся, даже не повернув головы. Он смотрел вперед, словно пытаясь разглядеть что–то в непроглядной тьме.
   – Змея? В конце осени? Хорошая попытка, Вяткин, но не прокатит. Ты же сам знаешь, что мы уже слишком глубоко в этом дерьме, чтобы просто так взять и смыться.
   Вяткин вздохнул. Дорофеев был прав. Они оба понимали, что осталось слишком много вопросов без ответа, слишком много странностей, чтобы все бросить и вернуться к своим привычным, хоть и не всегда приятным, делам.
   – Ладно, – проворчал Вяткин. – Но если нас там примут не слишком гостеприимно, я первый свалю. И ты меня больше не увидишь.
       Машина продолжала свой путь вглубь леса. Чем дальше они продвигались, тем плотнее становились заросли. Казалось, деревья сжимаются вокруг них, словно не желая пропускать в свои владения незваных гостей. Вяткин чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Не от холода, а от необъяснимого чувства тревоги.
     Дорофеев наконец оторвался от окна и его взгляд, казалось, прожег Вяткина насквозь. В его глазах плескалась усталость и решимость.
   – Ты не свалишь, Вяткин, – спокойно сказал он. – Никто из нас не свалит. Мы должны узнать, что здесь происходит.
      Молчание вновь воцарилось в машине. Вяткин опустил руки на колени, стараясь отогнать навязчивые мысли. Что их ждет впереди? Кто или что поджидает их в этой глуши? Он не знал ответов, и это пугало его больше всего.
    Они вышли из машины. Холодный осенний воздух обдал их ледяным дыханием. Вокруг простирался непроглядный лес, полный теней и неясных шорохов. Вяткин поежился. Он чувствовал, что они не одни. Что–то или кто–то, наблюдает за ними из глубины, спрятанные за еловыми лапами. Что–то, что не желает им добра.
      Деревня встретила их неласково. В тусклом свете поздней осени дома казались призрачными силуэтами, а тишина – зловещей. Дорофеев чувствовал, как по спине ползут мурашки. Вяткин же, напротив, казался собранным и решительным, словно вернулся в привычную стихию.
Опрос местных жителей быстро превратился в фарс.
  – Да, я убиралась в палате.
  – Постельное белье всегда меняли вовремя. И цветы в стеклянную вазу просили поставить. Хозяйка, Настей ее звали, очень красивая была… Всем нравилась.
    Дорофеев помолчал, глядя на очередную девушку, работавшую в клинике.
  – Послушай, ничего, если я буду сейчас задавать вопросов? – собрав всю нежность в голосе, обратился Михаил, – Только отвечай  пожалуйста на вопрос , а то боюсь, я просто не успею выслушать все то, что ты скажешь.
    Голос у нее был тихим и усталым. Выцветшие на постоянном солнце брови слегка приподнялись.
  – Я думала, вам доставит удовольствие то, что я вам рассказываю, – она издала серебристый смешок. – Что же до вопросов, – они, мне кажется, для вас совершенно неинтересны, если вам приходится делать над собой такое усилие, чтобы их задавать.
    Она остановилась у крыльца и принялась переставлять цветы в хрустальной вазе, бесцеремонно ломая нежные стебли и роняя капли воды на стоящих рядом ребятишек.
Дорофеев едва сдерживался. Вяткин устремил в небеса беспомощный взгляд.
  – Хорошо, я все еще раз повторю, – произнесла девушка, наконец бесцветным голосом.
  – Только, пожалуйста, – попросил Дорофеев, – оставь цветы в покое. Брызги летят в лицо.
Он вытер лицо ладонью и приготовился слушать.
   – В чем дело, милочка? – вдруг спросила хозяйка. – Ты разве еще не закончила убирать комнату? Если ты не станешь торопиться, то завтра здесь будет работать другая. Так что шевелись, пока «они» не приехали.
    Хозяйка никогда не говорила, кто именно эти «они», и сколько их. Она всегда говорила только «они».
Дорофеев одарил девочку благодарной улыбкой.
  – По–моему, нам пора.
  – Не могу. Видишь, как они участливо смотрят – готовы рассказывать много, пусть и совсем не о том, что мне нужно.
  Рука Вяткина застыла в воздухе.
  – Тут уж ничего не поделаешь.
   С каждой новой попыткой докопаться до истины Дорофеев ощущал себя все более беспомощным. Поселок, приютивший потерянные души, встречал его лишь взглядами, полными безразличия, и заученными фразами. Казалось, пациенты – не живые люди, а марионетки в руках зловещего кукловода. Окружающая действительность, окутанная мраком тайны, высасывала жизненную энергию, оставляя лишь блеклые тени воспоминаний.
     Здесь все казалось неправильным. Идеально расставленные цветы, чай, предложенный с неестественной учтивостью, отрешенные взгляды, скользящие по туманному горизонту… Это создавало атмосферу гнетущего ожидания, предчувствия чего–то ужасного. Время словно застыло, прошлое и настоящее смешались в калейдоскопе обрывочных видений.
      Напряжение между оперативниками и жителями росло с каждым часом. Дорофеев чувствовал себя одиноким сознанием, безрезультатно бьющимся о стену лжи, за которым рухнет все. Вяткин же, напротив, все больше погружался в апатию, готовый признать свое поражение, чтобы поскорее покинуть это проклятое место. Жители же вели себя все более странно: одновременно участливые и отстраненные, они охотно делились информацией, но при этом тщательно скрывали ответы на вопросы.
      Дорофеев понимал, что это уже не просто расследование. Это борьба за память, за идентичность, за способность видеть мир таким, какой он есть. Это предостережение о том, как легко потерять себя под влиянием внешних сил и как сложно обрести ясность ума, когда разум уже подчинен чужой воле. И чем дальше он углублялся в эту историю, тем больше боялся, что выбраться из нее невредимым не удастся.
    Он никак не мог отделаться от ощущения, что мир вокруг него начал сходить с ума. Казалось, одни и те же лица мелькали то тут, то там, словно кто–то играл с ним в злую шутку. Вот он отчетливо видел соседа, копающегося в своем огороде, а через мгновение тот же человек, как ни в чем не бывало, стоял у колодца на другом конце деревни. Вяткин же, лишь отмахивался, бормоча что–то про плохую память и мнимый бред.
     Но Дорофеев, человек трезвого ума и скептических взглядов, чувствовал, как его охватывает необъяснимое беспокойство. Даже древняя старушка, чье лицо испещрено морщинами, вдруг посмотрела на него глазами юной девушки. Ее слова, проникающие, казалось, прямо в мозг, оставляли после себя странное ощущение пустоты, будто ветер гулял в голове. «Уезжай!» – шептала она, и в этом простом предостережении звучала вся тяжесть надвигающейся беды.
      Расследование, начатое с целью прояснить ситуацию, все больше напоминало кошмар, где грань между реальностью и бредом стиралась, а поиски истины вели в бездну безумия.
Ночь разразилась кошмаром. Дорофеев проснулся от вопля, такого пронзительного и леденящего, что, казалось, сама тишина задрожала. Крик – он был уверен – принадлежал Вяткину. Выскочив из дома, Дорофеев увидел, как окна соседского жилища извергают призрачный, неживой свет. Дверь чернела распахнутой пастью. Внутри царил хаос, словно буря пронеслась по комнатам: перевернутая мебель, осколки посуды, и на стенах – зловещие мазки, багровые разводы, похожие на запекшуюся кровь. Вяткина нигде не было.
      В панике Дорофеев бросился искать помощи, хоть кого–ни будь живого. Но вокруг – ни души. Лишь густой, осязаемый туман клубился между домами, словно живое, дышащее существо, окутывая все вокруг зловещей, непроницаемой пеленой. И вдруг, из этого молочного мрака, словно призрак, выплыла фигура. Тот самый мужчина, что еще днем предлагал Дорофееву чай.
       Он стоял теперь за домами и молча, не отрываясь, указывал на лес, черной стеной выраставший за деревней. В его пустых глазницах не было ни злобы, ни сочувствия – лишь жуткая, всепоглощающая бессмысленность.
      Понимая, что выбора у него нет, Дорофеев, подчиняясь немому движению руки, двинулся в указанном направлении. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, земля под ногами словно превратилась в липкое, вязкое болото, цепляющееся за ноги. Деревья высились над ним, словно гигантские, костлявые пальцы, тянущиеся из тьмы, чтобы схватить, утащить в свою ледяную бездну. Наконец, он выбрался на поляну. В центре ее, словно древний проклятый идол, возвышалось старое, замшелое здание, отдаленно напоминающее церковь, изуродованную временем и запустением. Слабый свет, пробивающийся из его окон, манил и одновременно отталкивал, обдавал холодом первобытного ужаса.
      У  распахнутой двери Дорофеев замер, не решаясь переступить порог. Воздух здесь был пропитан тошнотворным запахом гнили и терпким духом лекарств. И тут он увидел Вяткина. Тот стоял, шатаясь, и словно в трансе, бессвязно бормотал что–то, дергая руками в каком–то странном, судорожном жесте. Вяткин подергал пальцами  у губ;  «бормочи»,– понял Дорофеев. Собрав в кулак остатки смелости, он попытался вторить бессвязному бормотанию, уловить его ритм, тембр, хоть какой–то смысл в этом безумии. И то, что он увидел, шагнув за дверь навстречу жуткому свету, навсегда изменило его представление о реальности, раскололо его мир надвое.
     В помещении царил полумрак, едва рассекаемый тусклым мерцанием нескольких догорающих факелов. У алтаря, опустившись на колени, находился пожилой мужчина, облаченный в одеяние, напоминающее саван. Его лицо искажала гримаса, выражавшая то ли ужас, то ли безумие. Вокруг алтаря в хаотичном порядке были разбросаны книги в кожаных переплетах, испещренные непонятными и зловещими символами, а также различные артефакты: наконечник копья, окровавленные ножи, человеческие черепа и сосуды с мутной, зловещей жидкостью. В тени, куда едва проникали отблески огня, Дорофеев различил фигуры, облаченные в аналогичные одеяния, чьи лица скрывали глубокие капюшоны. Они молча наблюдали за происходящим.
    Слова мужчины, поначалу едва различимые, постепенно переросли в исступленный, почти звериный вой. К нему приблизилась женщина, окутанная рваным прозрачным саваном, держа в руках чашу, наполненную густой субстанцией, черной, как смоль. Из мрака выступила еще одна фигура, столь же обнаженная, перехватив чашу. Молодая женщина с волосами цвета вороного крыла, спадающими до пят, и глазами, в которых отражался неземной свет, вознесла чашу над мужчиной, словно предлагая зловещий тост. «Он проходит через преображение», – прошептала одна из них. «Возьмитесь за руки», – велела другая.
    Дорофеев и Вяткин, скованные ужасом и патологическим любопытством, застыли в дверном проеме. Из темноты они наблюдали, как тело мужчины била дрожь, а его фигура корчилась под натиском невидимой, колоссальной силы. Изо рта вырвался хриплый, демонический вопль, и он безжизненно рухнул на пол. Женщины омывали его тело черной жидкостью, похожей на застывшую кровь, насыщая ею каждый сантиметр его лохмотьев. В этот момент зазвучало заклинание на гортанном, змееподобном наречии, и они опустились рядом со стариком, синхронно повторяя его судорожные движения.
     Неожиданно из глубин тьмы раздался зловещее шипение, от которого волосы на голове встали дыбом. «Время пришло», – шипел и хрипел голос, столь холодный и жестокий, что кровь застыла в жилах. Тени начали сгущаться, образуя огромные, туманные фигуры, которые медленно двигались вокруг алтаря, словно готовясь к какому-то ужасному ритуалу. Дорофеев и Вяткин почувствовали, как земля уходит из-под ног, а страх сковал их движения. Они пытались закричать, но из горла вырвался лишь слабый хрип.
   В этот момент одна из фигур, подняв руки к небу, начала читать заклинание, которое эхом разносилось по всему помещению, усиливая ощущение безысходности и ужаса. Воздух стал плотным, как желе, и каждый вдох давался с трудом. Дорофеев ощутил, как его тело охватывает ледяной холод, а разум начинает погружаться в бездну кошмаров. Казалось, что само время остановилось, и только зловещие фигуры продолжали свой зловещий ритуал, готовя его к неизвестному и невообразимо страшному будущему.
       Саваны, обагренные алой жижей, стали частью этого кровавого действа.
      Фигуры сбросили капюшоны, выходя из тени, и тоже пришли в движение.
      Дорофеев потянул Вяткина наружу, где под покровом ночи , они  были не видимы и спокойно продолжили наблюдать , за происходящим безумием .
     Костлявые руки, чертили в воздухе причудливые, дьявольские знаки, отзываясь в изгибах женских тел, и тени, зловещие и живые, поползли по стенам, взбираясь все выше, к сводчатому потолку церкви. В центре образовался муравейник из тел, склонившихся над стариком, тихо напевающих что–то неразборчивое, первобытное, пугающее.
     Протянутые ладони, хаотично размазывали черную субстанцию, по обнаженной коже. Этот живой, корчащийся муравейник начал медленное, круговое вращение, постепенно наращивая громкость бормотания, которое переросло в единый, пульсирующий гул безумия.
    Дорофеев и Вяткин не могли больше выносить этого зрелища. Охваченные ужасом, и приступом рвоты, от омерзительного представления, они развернулись и выбежали прочь от этого смердящего места. Бежали, не оглядываясь, спотыкаясь и падая, пока не добрались до околицы деревни.
      Туман рассеялся, и солнце ослепило свои владения. Они стали свидетелями чего–то, что находится, за гранью человеческого понимания, чего–то темного и зловещего, что навсегда поселилось в их сознании, отравило их души. Что стало со стариком, и какова была цель этого жуткого ритуала, так и осталось для них страшной, непостижимой тайной.
       В деревне, Дорофеев и Вяткин чувствовали себя чужими среди этой обыденной, мирной жизни. Люди спешили по своим делам, дети высыпали на улицу, смеясь и играя, а солнце заливало ярким светом дома и поля. Казалось, никто из них даже не подозревал, какая адская жуть творилась в царстве тьмы.
     Не находя понимания у Вяткина, который лишь отмахнулся от него, бормоча что–то про то,что вы «совсем с Лареем с дуба рухнули», Дорофеев решил сам разобраться в происходящем. Он вернулся к заброшенной церкви днем, но нашел ее пустой, ни следа ритуала, ни признаков присутствия людей. Лишь толстый слой пыли и зловещая тишина. Однако, присмотревшись, он заметил на полу, в центре, едва заметный символ, вырезанный в камне. Дорофеев сфотографировал его, после чего они с Вяткиным отправились обратно в город, в надежде, что Ларею найденное пригодится.

                ***
         В городской библиотеке Игорь, по просьбе Ларея, словно монах в затворе, провел дни, погребенный под пыльными томами древних книг и манускриптов. Наконец, в паутине забытых страниц, ему явилось зловещее откровение – упоминание символа, до безумия  похожего. Трактат о демонологии шептал о знаке, что служит ключом, отпирающим врата для сущностей из иных  миров. Игорь, чья душа привыкла к твердой почве реальности, ощутил, как по венам разливается ледяной ужас. Стало ясно: безумный старик в деревне и его зловещая паства алкали ни больше, ни меньше, как приверженцы прорыва в ткань мироздания.
     Теперь, перед операми разверзлась пропасть выбора: захлопнуть глаза, затолкнуть увиденное в темные углы памяти, словно дурной сон, или же отважиться проникнуть в безумие общины, понять корни их одержимости и оценить чудовищную опасность, которую они собой являют?
     Решение явилось неожиданно, словно луч света, пробившийся сквозь грозовые тучи. Дорофеев, с мрачной решимостью в глазах, дал согласие на командировку к отшельникам, что затерялись в бескрайних просторах тайги. Шепотом передавались легенды об их познаниях в древних обрядах и поверьях. Возможно, крупицы их мудрости прольют свет на зловещую тень, нависшую над клиникой.
       Собрав все необходимое, Дорофеев, ведомый опытным проводником, углубился в изумрудное море тайги. Долгий путь вымотал путников, и последние версты пришлось преодолевать верхом, под мерный топот копыт. Старик–шаман встретил Дорофеева с явным недоверием, внимательно впитывая каждое слово его рассказа. Время от времени его лицо расцветало искренним светом, когда Дорофеев делился своими страхами. Но в глубине старческих глаз мелькала искра лукавого . Он подтвердил, что знак ему известен. «Печать Бездны, – произнес он, – открой ее, и бездна заберет тебя навсегда. Но при этом  кого она выпустит  монстра или  ангела, никто не знает!»
    Старик–шаман поведал Дорофееву о древнем ритуале, что способен забрать каждого  не посвященного – без проводника. Ритуал этот  страшен и сложен, он вберет в себя жертвы и окружающих, не оставляя свидетелей.
   Дорофеев почувствовал, как тьма сгущается вокруг,  он увидел как она засасывает старика и  круг , приведенный в движение, в свою зловещую воронку. Шаман взмахнул рукой и ударил в бубен. «Ты был там? Берегись  теперь, если тебя  заметила тьма!»
      Ларей, нервно скручивая край своей рубахи в тугой жгут, жадно ловил каждое слово Сьюзи. Ее рассуждения о порталах, о страстном желании постичь механизм их действия, звучали для него как божественная музыка. Он чувствовал, как их сознания сливаются в унисон, как Сьюзи не отмахивается от его «бреда», а видит в нем отблеск, некой высшей истины. Идея с поисками общины хранителей, казалась ей соломинкой, за которую можно ухватиться в этом океане безумия.
       Сьюзи рассказала, как во время одного из своих сеансов, погружая сознание участника тренинга, в глубины подсознания, случайно выудила из глубин  его памяти, исповедь об общине, что затерялась в глубине тайги, вдали от цивилизации. Тот не знал точного местоположения, но память услужливо подбросила яркие образы: река, чьи берега опалены красной глиной, и скала, выточенная ветрами и временем в подобие медвежьей головы… «Мне кажется, если мы найдем эти приметы, то сможем выйти на общину, а через них – выйти на источник… на этот камень силы».
      Ларей задумчиво кивнул, перебирая в голове услышанное. «Тогда нам нужно собрать все, что сможем найти. Архивы, библиотеки, старые карты… Возможно, кто–то уже искал эти места до нас. Чем больше мы узнаем, тем выше наши шансы». Сьюзи улыбнулась: «Я подключу своих знакомых, кто может помочь с поиском информации. А ты пока попробуй что–нибудь раскопать в милицейских архивах».
     Время неслось стремительно. Ларей и Сьюзи полностью погрузились в исследовательскую лихорадку, каждый обрабатывал свой поток информации. Спустя несколько дней, на стене гостиной уже красовалась импровизированная карта, испещренная пометками о вероятных регионах.
      Дорофеев, вырвавшись из объятий тайги, с порога обрушил на Ларея свой рассказ. Он живописал встречу с шаманом, жуткое видение тьмы, почуявшей его интерес. Вспоминал, как мрак поглотил участников обряда в общине, оставив после себя лишь пустоту. И теперь, раз тьма  могла заметить их с Вяткиным, над ними нависла угроза.
     Голос Дорофеева дрожал, когда он рассказывал о багровой реке, на берегу которой стояла тьма, и лицо его было искажено мукой. «Не ищи камень силы, он принесет погибель», – прошептала она и растворилась в зыбком тумане. Дорофеев сидел, окоченев от внутреннего холода, съедаемый неясной тревогой. Слова тьмы оставались загадкой, но в них сквозила недвусмысленная угроза. Он нутром своим ощущал – их поиски чреваты опасностями и тяжкими испытаниями. Возможно, они ищут совсем не то, что следовало бы.
      Сьюзи застала Ларея в глубокой задумчивости, склонившимся над исписанными листами – конспектом рассказа Дорофеева. Он поделился с ней видением, предостережением тьмы. Она слушала молча, нахмурив тонкие брови. «Тьма – материя тонкая, Ларей, – наконец произнесла она. – Но отметать ее слова нельзя. Возможно, она хотела уберечь нас от рокового пути, от соблазна, что таится в непомерной силе камня…»
      Они решили обратиться за советом к старому профессору археологии, сведущему в легендах и поверьях коренных народов. Профессор, внимательно выслушав их сумбурный рассказ и взглянув на карту, помрачнел. «Камень силы… да, такие легенды ходят. Говорят, он обладает невероятной мощью, но плата за обладание им непомерно велика. Он испытывает человека, выявляет его самые сокровенные слабости и пожирает его душу».
     Слова профессора заставили Ларея и Сьюзи содрогнуться. Они решили пересмотреть свой подход. Теперь их цель заключалась не в том, чтобы найти камень силы во что бы то ни стало, а в том, чтобы понять – что именно хотела им сказать тьма, своим тревожным предостережением. Они начинали осознавать, что их расследование перерастает в нечто большее, чем просто поиск артефакта – оно превращается в испытание их моральных устоев и силы духа.

                ***
      Тревога полковника Ляховского с каждой минутой вживалась в сознание, словно ядовитый плющ, обвивая его мысли. Интуиция, отточенная годами службы, когда каждый шорох мог означать засаду, а каждый взгляд – предательство, уже предвещала бурю. Ларей был опасен. Опасен своей непредсказуемостью, паутиной связей, пронизывающей самые темные уголки города, и принципиальностью, граничащей с фанатизмом. Если уж он вцепился в след, ведущий к «небожителям» – тем, кто дергал за ниточки из тени, – то беды не миновать.
      Полковник смотрел на фотографию, лежащую на его столе. Сьюзи. Известная в определенных кругах не только как блестящий психолог, чьи методы помогали даже самым закоренелым циникам найти себя, но и как светская львица, чьи связи в богемных кругах были крепче стали. Ее улыбка на снимке была обезоруживающей, но Ляховский предполагал, что за ней, может  скрываться острый ум и стальная хватка.
       «Идеальный партнер», – думала Элиза, когда  предложила эту кандидатуру. Молодая, амбициозная, готовая на дерзкие шаги ради карьеры – идеальная кандидатура для тонкой игры, которую они затеяли. Ляховский был убежден, что Элиза, с ее природным обаянием и умением находить нужные слова, сумеет увлечь Сьюзи в перспективу затеи. Подсластить горькую пилюлю намеками на головокружительный взлет ее проектов развития личности, на новые горизонты, на иные, не менее заманчивые бонусы, которые могли бы изменить ее жизнь.
       Но была еще одна фигура, вызывающая у полковника не меньшее беспокойство. Игорь Савинов. Человек, входящий в ближний круг Ларея. Молчаливый, наблюдательный, с глазами, которые, казалось, видели насквозь. Ляховский не сомневался, что именно Савинов станет главным препятствием.
       Однако, он верил в Элизу. Верил, что под чарами ее убедительности, под сиянием ее уверенности, лед недоверия Савинова растает. Растает, как первый снег под лучами пылающего Солнца, коим он олицетворял Элизу. Ее энергия, ее страсть к делу, ее способность видеть возможности там, где другие видели лишь стены – все это было ее оружием. И полковник надеялся, что это оружие окажется достаточно острым, чтобы пробить броню человека, со своими слабостями  к прекрасному.
      Ляховский провел рукой по столу, собирая разбросанные бумаги. Игра началась. И ставки были слишком высоки, чтобы позволить себе проиграть. Тревога не утихала, но к ней примешивалась и доля решимости. Он знал, что Элиза готова. И он был готов поддержать ее, даже если это означало шагнуть в самую гущу надвигающейся бури. Ведь иногда, чтобы поймать хищника, нужно самому стать охотником, готовым к любым неожиданностям. И полковник Ляховский был именно таким охотником.
     Элиза, в его сознании выстраивались тонкие нити будущих переговоров, каждый ход был просчитан, каждая фраза – отточена. Она знала Сьюзи не просто как психолога или светскую львицу, а как решение и ответ, в  понимании сложной, многогранной личности Ларея. Сьюзи, с ее способностью проникать в самые потаенные уголки человеческой души, могла стать тем зеркалом, в котором Ларей увидит себя, и тем мостом, который позволит перекинуть нить доверия.
       Ляховский понимал, что истинная сложность заключается не в Сьюзи, а в том, как , Элиза, сможет повлиять на нее. Амбициозность Сьюзи, ее жажда успеха, ее вера в то, что личностный рост – это не просто модное веяние, а путь к истинной силе, должны были стать заразительными. Элиза должна показать Сьюзи не просто выгоду, а возможность стать частью чего–то большего, чем просто карьерный рост – частью истории, которая могла изменить многое.
       В  руках Элизы находилась папка с досье на Ларея, Сьюзи и Савинова. Это были не просто сухие факты, а мозаика из привычек, страхов, желаний. Каждый ход Ларея, каждое слово Сьюзи, каждый взгляд Савинова – все это было частью сложной игры, где ставки были не только личными, но и государственными.
      Ляховский закрыл глаза, представляя себе  встречу  Элизы и Сьюзи. Он видел их, страстных и темпераментных – чувствовал, как его собственная похоть,  предчувствие наслаждения, начинает пульсировать, готова перекинуться на их обеих. Он знал, что им предстоит не просто убеждать, а вдохновлять, ублажая и изменяя сознание.
       А затем, в его воображении возник образ Игоря Савинова. Он стоял в тени, наблюдая. Элиза не пыталась пробить его взглядом, не пыталась заставить его говорить. Вместо этого, он представил, как она, словно луч света, проникает в эту тень, не разрушая ее, а освещая. Он видел, как ее молчание начинает наполняться смыслом, как ее наблюдательность становится инструментом, для понимания ее намерений.
      Полковник Ляховский наблюдал за Элизой, сидя в своем кабинете. Он видел в ней не просто исполнительницу, а стратега. Он чувствовал ее энергию, ее решимость. Он знал, что она не боится темноты, а скорее видит в ней возможности для игры  тайного света. И эта игра, игра во тьме,  без солнца, только начиналась. И он был готов доверить ей ход, зная, что она не подведет. Ведь в этой игре, как и в жизни, иногда нужно рискнуть, чтобы обрести то, чего так долго ждешь.
      Кабинет, еще минуту назад залитый приглушенным светом, теперь казался глубже, темнее. Настольная лампа, словно одинокий маяк в ночи, отбрасывала длинные, причудливые тени, превращая знакомые очертания кресла, стола, книжных полок в нечто иное, почти живое. Он сделал глоток коньяка.
      Телефон зазвонил, настойчиво, словно нетерпеливый гость, требующий внимания. Ляховский взял трубку, его пальцы слегка дрожали от напряжения, которое он старательно скрывал. «Ну?» – коротко бросил он, не в силах сдерживать нарастающее нетерпение.
      «Все прошло идеально, – голос Элизы звучал теперь увереннее, с нотками торжества, которые проникали сквозь помехи. – Он полностью наш. Сейчас он в таком состоянии, что готов отдаться не спрашивая  для кого и насколько. Он получил то, что вам мужикам так нужно, так необходимо».
       Ляховский закрыл глаза, позволяя себе на мгновение ощутить вкус победы. Этот вкус был горько–сладким, как и сам коньяк. «Отлично, – прошептал он, его голос был едва слышен, словно он боялся спугнуть ускользающее счастье. – Теперь наслаждайтесь. И будь умницей. Я еще не закончил».
    Он положил трубку, чувствуя, как напряжение и дрожь от возбуждения, медленно отступает, оставляя после себя лишь легкую усталость и удовлетворение. Игра была выиграна. По крайней мере, этот раунд.
     Полковник снова откинулся в кресле, но теперь в его глазах читалось не только удовлетворение, но и едва уловимое предвкушение. Элиза была его самым ценным активом, его самой сильной эмоцией. Ее способность проникать в самые потаенные уголки человеческого сознания, ее умение играть на струнах самых низменных желаний – все это, было в ней, как  эталон  совершенства.
      Безбрежная чернота небес, испещренная алмазной россыпью далеких звезд, зияла бездонным колодцем тайн. Там, в этой неизмеримой пучине, наверняка колыхались другие миры, пульсировали другие законы, обретали форму другие определения бытия. Сколько же неразгаданных головоломок скрывала эта непроглядная тьма? Сколько изломанных судеб, сплетаясь в тугой клубок, тянулись к призрачной цели – обретению дремлющей силы?
       Ляховский вздохнул, и в этом выдохе эхом отозвалась вся горечь накопившейся усталости. Сколько еще жизней будет перемолото, сколько судеб обращено в прах ради его навязчивой идеи – завладеть тайной власти? Он сделал еще один глоток коньяка. Огненный янтарь обжег гортань, но хлынувшая в кровь, волна тепла, ненадолго притупила скребущую тоску.
       Он всматривался в звезды, и каждая из них казалась крошечным маяком, мерцающим в бездне. Но маяки эти могли, как указать верный путь, так и безжалостно заманить в бездну безумства. Он ощущал это каждой клеточкой своего существа. Тайна силы… Возможность изменить ход истории, искупить грехи прошлого или, напротив, породить новые, еще более немыслимые злодеяния. Эта мысль ледяным жалом пронзала его душу, одновременно вдохновляя и повергая в трепет.
        Он знал: он не единственный искатель. Другие тоже стремились к обладанию тайной, ведомые собственными амбициями, страхами и потаенными желаниями. Некоторые, подобно ему, жаждали использовать его ради высшей цели, во имя добра, пусть и понимаемого ими по–своему. Но были и те, кто жаждал власти, разрушения, хаоса. И они представляли собой самую смертельную угрозу. Не знающие ни жалости, ни сомнений, они оставляли за собой лишь реки крови и пепелища разрушенных жизней.
       Ляховский отставил опустевший бокал. Обманчивое тепло коньяка рассеялось, оставив лишь горьковатое послевкусие и обострившуюся ясность мысли. Он обязан раскрыть тайну раньше тех, кто замыслил обратить его мощь во зло.
 
     Гл. 11. Клиника .Охрана

     Бывший следователь городского следственного управления, после увольнения служивший начальником охраны клиники, Грамов охотно согласился – в который раз уже! – поведать обо всех жутких обстоятельствах убийства в Клинике Форнеля.
    – Я тут стоял, – начал он, указывая на место. – У пульта. Изображение барахлило. Как потом оказалось, избыточную напругу пустили, проклятый генератор выдал. Никогда такого не было, чтоб и внешнее питание, и генератор… ну, единички не будет, да площадь, вон, два квадрата. Что-то бахнуло, повело направляющий, шпильку скусило заподлицо: комиссия потом установила… А я в этом… как та свинья в кондитерской. Жрать понимаю, а вот куда чего и из чего – не моего ума дело.
    – А можно без аналогий? Проще? – полковник не торопил.
    – Проще? Тогда так: отсюда рванула искра – вот в палец толщиной.
    – Искра чего?
    – Да кто ж его знает. Генератор или еще что похуже. Ну, там, в отчетах всякие специалисты написали, конечно. Ахнуло так, что оглохнуть можно, задымилось, я огнетушитель в руки, а он как плеснет – и все потухло, не работает, значит. Беда не в том была, что ахнуло, а в том, как эта гадость с огнетушителем смешалась.
     Затекло туда, где щелочные аккумуляторы… Как там рвануло – все выгорело, дотла! Я струю отвел, чтоб сюда, пламя, не пустить. А оно как брызнет – и прямо на нас, по полу, по мониторам, дым валит. Ну, я тут еще рукой зажал дверь, вижу: все, жизни конец. Ноль секунд. Пламя сильнее – не удержишь. Я окно вышиб, давай орать, звать на помощь… А оно жжет, еще яростнее, почуяло тягу и – шасть! – под дверь, на меня, как пошло во все стороны. И тревога ревет – по всему корпусу, конечно, – ничего не слышно. Куда бежать, что хватать – это уж вопрос для остального коллектива, если он, конечно, остался жив…
   – А вы? – допытывался полковник.
    – А я – вот тут. Ну, тоже, с дуру-то, рукой зажал. И чувствую потом: все. Я в окно! Вон – видишь, как я вылез?
   Служебный кабинет охраны действительно производил жуткое впечатление.
    – Набежали потом… не знаю кто… тушили… даже не знаю чем; кто водой, кто песком, огнетушителями опять же, когда уже все полыхало. А стены-то чем отделаны? Они же как напалм горят, понимаешь! И от помещения остались только железные каркасы стола и стульев. Пульты, алюминиевые, что ли, были? Глянь, как расплавились. В порошок сгорели. Я когда в себя пришел, после укола, увидел, что от него осталось.
   – Осталось что-то? – поинтересовался полковник.
   – Да. Осталось. Вот именно, как вы сказали, «что-то».
   – А чем занимался Форнель, кроме операций?
   – По правде вам сказать – людей лечил. Вон там стоял его прибор, в кабинете, в лаборатории.   Придут, не в себе или голова болит – усадит. Контакт на лоб наложит – и все как рукой снимает. Эксперимент – эти… альфа-ритмы! Во! Мне говорил, что спектр альфа-ритмов у меня – хоть в космос отправляй! Такой вот я экземпляр!
   – А где же теперь этот прибор?
   – Где-где? Тут всегда и стоял, на столе. А как ахнуло, так сами глядите, – он обвел взглядом пепелище, – погорело все. А что было ценного, начальство, наверное, сразу увезло. Да и ваши много чего прихватили. А может, и не ваши. Поди теперь разбери с моей-то контузией. Вон и разговор, как у свинарки. А у меня же и образованность, и должность опять же. Как с этим быть?   Говорят, может, и не восстановится. Наверное, в тот же день…
   – И вы по-прежнему работаете здесь?
   – Сказать по правде, не работаю. Живу. Слежу за тем, что осталось, понимаете? Хотел уволиться сначала. Но думаю – погодить? Да и компенсация какая-никакая, а положена. Как считаете, дадут мне компенсацию? – начальник охраны, казалось, не слышал вопросов. – Ах, какая трагедия! Сколько времени уже прошло, а все свербит в душе: как будто бы вчера…
   – Насколько тщательно проводилось расследование? Как вы считаете? – допытывался Ляховский.
   – Расследование? Не то слово! Всех сотрудников трясут, да что я говорю! Вы же?… Или вы не?…
Полковник заговорил доверительно:
   – Во-первых, гибель людей: уголовное дело заводится автоматически, как вы понимаете. Во-вторых, пожар. Да какой пожар! Ваша коморка охраны и лаборатория выгорели дотла. Материальных ценностей уничтожено было, по самым скромным подсчетам, тысяч на сто, – в клинике ведь большей частью оборудование импортное. Это значит, материально-техническая и финансовая комиссии из Управления и из Минздрава долго еще будут всех трясти, пока все «бабки» не вытрясут… Далее: злостные нарушения техники и противопожарной безопасности. Пожарный надзор вот…
   – Вообще-то, я клинику всегда закрывал. Что еще? – чесал затылок начальник охраны.
   – Ну, хорошо. Расследование было. На уровне – вы же не против? А выводы?
   – Завотделением, замдиректора по административно-хозяйственной части и еще четырех человек под арестом держат. Начальники вон пока что под судом и, говорят, получат «надцать» лет. Главбух, конечно, молчит – так бывает, – заодно с ними. Вообще, кто зарплату платить будет? Я лично совсем без денег, – Грамов посмотрел на полковника так, будто тот ему тоже должен был.
   – Меня интересует только Форнель.
   – Что? Что, может быть, ценного в мертвеце? Почему вас это по-прежнему мучит?
   – Да, я знаю, что он убит. С ним бы я как раз с удовольствием побеседовал. Может, он наконец объяснил бы мне, что здесь произошло и происходит!
  – Вот. Видите. И что? Вы полагаете, что мертвяки вам расскажут больше? Так и расспрашивайте их. А меня оставьте. И заплатите все, что положено и полагается.
  – Почему этим должен заниматься я? С чего вы взяли, что я вам должен?
  – А кто? Ясно ведь, пока вы не закончите это расследование, никому денег не видать. Потом, опять же, повторяю вам – я не знаю, кто и за что здесь совершал убийства! Не кажется ли вам, что ваши версии чуть-чуть того… Нет?
   – Да, кажется, конечно. Разберемся.
   – Не знаю, что вы от меня хотите? Ведь это ваше дело! Экспертиза там! Все документы где? У вас там, в Управлении, в Главке, не знаю где еще? Вопросы будут – я постараюсь ответить.
   – Спасибо. Да, вы правы. Однако, если вы позволите, я отниму у вас еще пяток минут. Спрошу лишь то, что в вашей компетенции. Чем занимался Форнель? Над чем работал?
   – Вы вопросы записываете? Так потрудитесь читать и ответы. Я вам уже ответил, добавить нечего.
   – Ну, все же. По-простецки. Как в годовом отчете. В три строки.
   – Он занимался пересадкой лица.
   – Пластической хирургией? – полковник смотрел на Грамова и улыбался, ослепляя того восхитительными зубами. – Да, это ж то, что называется в народе «подтяжка». Не так ли?
   – Точно так. Вы абсолютно правы.
    – Но вы же… – полковник не мог подобрать нужное слово. – Вы ж организация Минздрава. Зачем же вам частная практика? Не понимаю.
   – Да что ж тут понимать-то? – удивился в свою очередь Грамов. – Вам бы самому такую клинику открыть. И шире – организм подтягивать. Ведь это ж лучше, проще, чем допросами жилы тянуть.
   – Я вас понимаю.
   – Да что же проще-то!
   – Вы свободны, – полковник вышел на крыльцо клиники.
Воздух свеж и прозрачен: «Да, клиника – это хорошее дело». Полковнику не давали покоя и вызывали интерес слова начальника охраны, записанные в протоколе допроса: «По процедуре работы клиники. Сам пациент, точнее, подсознание его, прекрасно знает, что его беспокоит. Нос? Уши? Морщины под глазами или еще что. Но мозг его не допускает эту мысль в сознание, щадит его.
    Пациент не заинтересован в том, чтобы ему резали лицо. Он начинает подсознательно уговаривать себя, что и так все хорошо. Вот здесь да, но не очень так, чтобы… Да нет, вроде, как и нужно подтянуть. Ему так кажется. Он искренен. Он сам себя обманывает, своими «хотелками». И – заодно – врача. Когда возникло желание? Да вот – на днях. А на самом-то деле уже полгода, как возник вопрос. Конечно, все эти сомнения можно скорректировать у пациента с помощью гипноза.
     Но далеко не всякий врач способен гипнотизировать, да это и не очень этично. А вот у вас Прибор – бац. Ко лбу четыре датчика, положим, и к рукам. Контакты. Врач побеседовал, задал стандартные вопросы. Компьютер просчитал, прибор выдал альфа-ритмы. И вот пациент готов. И никаких больше сомнений?»
               
                ***

      Вадима съедало неутолимое желание проникнуть глубже в тайны воздействия на подсознание. Не мешкая, он набрал номер Ларея, и тот, к удивлению, моментально согласился на встречу, да еще и настоял, чтобы полковник отправился не к нему, а прямиком в студию Сьюзен Скотч, где она вершила таинства психотерапии. «Сама атмосфера этого места, пропитанная эманациями исцеления, располагает к откровениям», – уверял Ларей.
    – Забавно, но этот, с позволения сказать, прибор, в девяти случаях из десяти творил чудеса! – воскликнул Ларей. – Опросы пациентов Форнеля показали, что к нему прибегали, когда те наотрез отказывались ложиться под нож хирурга, чтобы изменить свою внешность. И знаете что? После сеанса никто уже не отказывался!
   – Неужели Форнель занимался только этим? – с любопытством осведомился Ляховский. – А как же таблетки, инъекции, контракты с фармацевтическими гигантами на производство витаминов и БАДов для стимуляции мозговой деятельности?
   – Занимался, занимался, – передразнил полковника Ларей с едкой усмешкой.
   – Он этим жил, дышал, это было его детище. Он изобрел, доказал, проверил, экспериментировал на десятках, сотнях, тысячах людей! - Сьюзи говорила  с нескрываемым величием, отдавая дань таланту Форнеля.
   – Так он лечил? – азарт охотника вспыхнул в глазах Ляховского.
   – Нет, сам он никого не лечил, таких  показаний у нас нет, – возразил Ларей.
    – Диагнозы ставил, и весьма точные, но вот как? Это уже загадка, – Сьюзи погрузилась в раздумья.
   – Похоже, этот прибор представляет собой бесценное научное сокровище, – произнес Ляховский, испытующе глядя на собеседников.
     – Не в этом ли кроется причина его гибели? -удивилась Сьюзи.
   – А вот Грамов утверждал, что он лечил, – задумчиво протянул полковник, всем своим видом демонстрируя, что тема щекотливая и нужно быть предельно осторожным в словах.
   – Ну да, ну да, – Сьюзи, обладая даром психоанализа, уловила нотки неискренности в голосе полковника и тут же указала на это Ларею. – Ларей, зачем ты привел полковника? Мне кажется, у Ляховского тут какой-то личный интерес. Я права, Ляховский?
   – О да! Вы совершенно правы, у меня есть свой интерес, – взволнованно проговорил полковник, нервно расхаживая по студии. Он замолчал, словно собираясь с мыслями, и наконец добавил: – А вам самим не страшно?
   – С чего бы мне бояться? – удивилась Сьюзи.
   – Ну, этот прибор можно использовать не только в медицинских целях, – Ляховский остановился и, наклонившись, пристально посмотрел в глаза Сьюзи, словно ища подтверждения своим догадкам. – Я лишь поверхностно обрисовал ситуацию, а что, если прибор мог работать в генераторном режиме, транслируя излучение на целый поселок?
   – То есть вы хотите сказать, что, усилив энергию и отрегулировав излучатель, можно воздействовать на сознание на расстоянии, охватывая не одного человека, а целую группу людей? – я правильно поняла?
    – Нейролингвистическое программирование (НЛП) – знакомо вам это понятие? – Ляховский заметно нервничал. – Представляете, как можно использовать этот прибор? Определенным образом раздражать и стимулировать мозговую деятельность.
   – Вот-вот, примерно так! Мозг управляет организмом с помощью электрических импульсов, которые передаются по аксонам, словно по проводам, от мозга и в каждую точку тела. Любая наша мысль, любое ощущение – это всего лишь электроимпульсная реакция на раздражитель. Звучит сложно, да? Но это только в теории.
     Прибор, «прочитав» мысли нашего подсознания, сможет исправить сознание, оптимизировать реакцию мозга, сделать наши внутренние импульсы чуть более оптимистичными. И нам сразу станет легче! Какой бред! – Сьюзи закрыла лицо руками и замолчала.
   – И доктор, создавший все это, был простым хирургом? – с сомнением спросил Ларей.
   – Что вы! Он был доктором химических, биологических и физико-математических наук. Он занимался подсознанием как психолог, и электромагнитной, квантовой подоплекой мышления: фреймы, хаос, аттракторы – как математик и физик. А подтяжка лица и пластическая хирургия – это скорее хобби, или, возможно, эксперимент. Если бы не его упрямство и одержимость, он давно бы преподавал в академиях! – Сьюзи сама удивилась своей осведомленности, высказанной вслух.
   – Что – тракторы? Не понял, – смутился Ларей.
   – Нет-нет, – улыбнулась Сьюзи, вкатывая в комнату сервировочный столик. – Аттракторы – это от английского слова «attraction», то есть «притяжение». Аттрактор – это закономерность в хаосе.
   – Людей притягивать?
   – Да нет, конечно, – поморщилась Сьюзи. – Это термин из современной стохастической теории. Вот огонь, например: языки пламени в костре гуляют хаотично, так? Но при этом они все время похожи друг на друга, у них есть «центр притяжения», который их объединяет. Самый известный пример – аттрактор Лоренца, похожий на две скрученные спирали. Именно он подарил миру фразу о том, что «взмах крыла бабочки в Бразилии может вызвать ураган в Техасе». Я же говорю, вы ничего не поймете! – Сьюзи покачала головой и улыбнулась, чтобы сгладить неловкость, которую испытывал Ларей. – А прибор этот вообще в рабочем состоянии сейчас? Или сгорел?
   – Нет, не сгорел, – ответил Ларей, – но и в вещдоках его нет.
   – Как это возможно? – Сьюзи удивилась и возмутилась.
   – Я думаю, в наше время все возможно. Скорее всего, его забрали… – Ларей указал пальцем вверх.
   – Забрали? Кто? – не поняла Сьюзи.
   – Да наши же коллеги. Из ФСБ или еще кто повыше.
   – А им-то он зачем?
   – Управление мозгом. Думаю, им пригодится.
   – Но ведь такой прибор использовать костоломам из конторы – это все равно, что гвозди микроскопом забивать!
   – Они и забивают. Могут себе позволить.
   – А что ж вы им отдали-то такую штуковину?
    – А как не отдать? Административно мы подчиняемся Третьему управлению Минздрава. А это – авиация, космонавтика и ФСБ. ГРУ тоже глаз на него положили, но «контора» оказалась проворнее. Они не только прибор забрали, много чего прихватили. После пожара и убийства, под шумок, – невесело добавил Ляховский.
   – Откуда вам это известно?
  – Ну как же? Приходили тут, интересовались, что да как. Про прибор не упоминали, но намек был. Доктора помянули, упокой Господи его душу мятежную, мол, был бы сговорчивее, мог бы и дальше свои эксперименты проводить, – иронизировал Ляховский.
   – А что за человек был Форнель? Каким он был как личность? Ты же, Сьюзи, много лет с ним общалась, как–никак психолог, – обратился Ларей к Сьюзи.
   – Вы правы, он был личностью. Открытый, честный, добродушный. Я в столице была, когда это случилось.
   – А что-нибудь странное в его характере наблюдалось? – задал вопрос Ляховский, глядя на обоих, увлеченных воспоминаниями.
    – Пожалуй. Очень он людей не любил. Это странная черта. «Самому не надо, и другим не дам!» – ответила Сьюзи.
    – А вы откуда знаете? – удивился полковник.
    – Да просто так, слетело с языка, – смутилась Сьюзи.
      Сьюзи поставила на столик кофейные чашки и маленький поднос с печеньем. «Кто знает, что случится дальше», – подумала она, разливая ароматный напиток. «Может, кофе немного снимет напряжение».
    – Знаете, – нарушил молчание Ляховский, – я думаю, что сейчас самое время, чтобы вы рассказали мне все, что знаете об этом приборе. Какое у него было истинное предназначение, кто финансировал его исследования, и, самое главное, где он сейчас находится. Это в ваших же интересах.
      Ларей хмыкнул, взял чашку и отпил глоток.
    – Полковник, вы действуете как слон в посудной лавке. Сьюзи  если что-то знает, то, скорее, и под пытками не  заговорит, от вашего напора.
       Сьюзи, посмотрела на Ляховского , словно взвешивая его  возможности.
    – Я  ничего не знаю. Форнель был гением, конечно, но он никогда не делился со мной своими секретами. Он приходил на мои сеансы, слушал, даже поучал, кое в чем. Если вас интересует, рассказывал ли он, о своих успехах и неудачах? Нет!  Я  была его слушателем, не более.  Единственное, что в нем было, это его маниакальное стремление к совершенству. Он считал, что человеческий мозг – это несовершенная машина, которую необходимо постоянно улучшать. И этот прибор  наверное был его инструментом для исследований – не более.
    – Вот именно «инструментом», – подхватил Ляховский. – Инструментом для чего? Для лечения или для контроля?
    Ляховский пристально смотрел на Сьюзи, словно сверля ее взглядом.
     – Не увиливайте, Сьюзи. Форнель не был наивным чудаком, и вы это знаете. Он работал на серьезных людей, и цели у них были соответствующие. Так что же это был за прибор?
    Ларей поставил чашку и смерил полковника недовольным взглядом.
    – Полковник, вы перегибаете палку. Дайте девушке время, вы не у себя на подвале , и она не на допросе. Я вас привел, могу и выпроводить!
      Сьюзи вздохнула,  улыбнулась  вспылившим  мужчинам.
   – Я  не знаю наверняка. Форнель упоминал разные темы. Иногда говорил о лечении психических расстройств, о возможности избавить людей от депрессии и тревоги. Но были и другие разговоры… о расширении возможностей мозга, об увеличении интеллекта и даже о контроле над сознанием.
     Ляховский наклонился вперед.
     – Контроль над сознанием? Вот это уже интереснее. Кто финансировал его исследования, Сьюзи? Назовите имена. Это очень важно.
     Сьюзи покачала головой.
    – Форнель никогда не говорил об этом . Но я уверена, что если вы найдете прибор , то найдете и финансистов. Ларей , я правильно  понимаю  версии расследования?
     Ляховский барабанил пальцами по столу, в глазах читалась нетерпеливость.
   – Ах вот как? Может у вас  и мысли есть , где искать ? Неужели вы совсем ничего не знаете конкретно?
     Ларей тихонько кашлянул. – Полковник, я думаю, Сьюзи сказала достаточно , чтобы вы отправились на поиски прибора. Там найдете и свои ответы!
     Сьюзи посмотрела на Ларея с благодарностью. Она чувствовала, как сердце наливается  симпатией, к этому совсем не примечательному внешне человеку.
    – Я помню, что пресса поднимала скандальную тему, об исчезновении пациента в клинике. Поищите Ларей, у вас наверняка есть информация. Это же  тема  милиции, искать пропавших?  Наверняка, есть протоколы, свидетели. Если  были в клинике эксперименты, то   искать их следы, нужно по вашему ведомству. Информация, может  быть уже изъята и у вас. А вот ведомство полковника, наверняка знает  больше. Полковник, вы задаете вопросы , снимая тем самым ответственность  с вашей верхушки – приближенных. Подумайте?
     Ляховский резко встал. Стало понятно, что Сьюзи  затронула его колко и  очень болезненно.
   – Это понятно , что такую работу финансируют  очень заинтересованные лица. И  как версия – они преследовали его, когда он попытался свернуть проект. Так? Это единственное логичное объяснение. Сьюзи, я прошу прощение! Вы  наверняка имеете право  мне больше не отвечать , но ваше знание  психологии , нам бы очень пригодилось. Я прав Ларей? Браво Сьюзи. Пожалуй , я бы  сейчас выпил за ваш ум и успех.
      Сьюзи закрыла глаза, пытаясь скрыть свою улыбку. В памяти всплыла картина ночного города, отражения фар в мокром асфальте, и Форнель, нервно оглядывающийся по сторонам. Она помнила обрывок разговора. Форнель разговаривал по телефону; «…прибирать , это не моя обязанность… протокол «Исида»… никаких следов…».
   – Протокол… «Исида», – тихо произнесла Сьюзи. – Что бы это значило ?
   – «Исида»? – Ляховский, только что сиял и рассыпался  в извинениях перед Сьюзи , теперь  выглядел так , словно ему прострелили грудь.
   – Я вижу, что вы  знаете , что это такое, – проговорила Сьюзи. – Можете не отвечать. Мне это точно не стоит знать. Вижу , какое это опасное название для вас.
    Ларей молча наблюдал за полковником, прекрасно понимая, что они столкнулись с чем-то гораздо большим, чем просто пропавший ученый.
Ляховский медленно поднялся, тщательно обдумывая, стоит ли информировать присутствующих о деталях данного вопроса. Его взгляд был сосредоточенным и тяжелым.
   – Протокол «Исида» представляет собой крайне деликатную и спорную ситуацию, Сьюзи. Если Форнель действительно причастен к этому делу, то его смерть является лишь одним из аспектов более широкой и сложной проблемы. – Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. – Это связано с секретными научными исследованиями, которые проводились в одной из стран, не имеющей официального названия, несколько лет назад. Данные исследования должны были быть завершены и считаться конфиденциальными.
    Ларей почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он имел достаточный опыт работы в Управлении, чтобы осознавать: если полковник поднимает подобные вопросы, это свидетельствует о высокой степени серьезности ситуации.
    – Полковник, считаете ли вы, что Форнель мог возобновить эти исследования самостоятельно?
    – На данный момент я предлагаю прекратить обсуждение и тщательно обдумать сложившуюся ситуацию.

     Гл.12   Ларей в размышлении финала
 
     Сьюзи куталась в шарф, стоя у дверей студии, словно пытаясь спрятаться от прохладных объятий осеннего утра. Город был окутан мягким, рассеянным светом, и листья, устав от причудливых красок, одна за другой покидали ветви, устилая тротуар золотисто-багряным ковром. Озорной ветерок играл с непослушными прядями волос, заставляя их развиваться в осеннем вихре, и губы Сьюзи сжимались в свежести воздуха и  неприятного предвкушения.
 В ней читалась утонченная красота: глубокие, выразительные глаза, немного напряженные, они щурились  от солнца, которое  время от времени, отбрасывало свои лучи, пробивающиеся, сквозь серые тучи от  зеркальной глади  дорожных луж. Сьюзи ждала, время от времени поглядывая на циферблат часов и бросая мимолетные взгляды на спешащих прохожих. Каждый из них жил в своем замкнутом мире, окутанный заботами и хлопотами, никто не знал , о переживаниях, заставших Сьюзи врасплох.
     Ветер доносил до нее ароматы осени – терпкий запах хрустящих яблок и манящий дух свежезаваренного кофе. Ей представилась уютная картина: маленькое кафе, тепло камина и чашка горячего напитка, согревающая руки. Время тянулось медленно, словно патока, и с каждым его мгновением сердце Сьюзи наполнялось предвкушением тревоги.
      В руках Сьюзи был развернутый листок с несколькими строчками. Она держала его с замиранием сердца, вся ее поза говорила о глубокой неопределенности. Оставалось только гадать, что таит в себе это послание – добрые вести или что-то тревожное.
     –  Не знаю, что с этим делать. Ларей, едва взглянув, велел предать огню, как только узнал, от кого послание. Но у меня не поднялась рука, не хватило духу. Ты другой, Вадим. В тебе есть нечто, чуждое общей серости, оттого и притягательное.
      Осенний ветер трепал золотистые пряди Вадима, словно играя с ними. Несмотря на прохладу, он чувствовал себя превосходно. Молодой полковник, едва за тридцать, он был воплощением успеха. Высокий, светловолосый, с глазами цвета безоблачного неба, он сиял жизнью. Его улыбка, открывающая ряд безупречных зубов, была обезоруживающей. В его голубых глазах плясали искры, выдавая неутолимое желание – жить, творить, обладать. Вадим развернул пожелтевший листок.
     «Милая Сьюзи! Оставляю это на случай, если меня уже не будет в живых, а вопросы останутся. Это послание – приложение к моему последнему слову. На полях документов, лежащих в архиве, в клинике, могут найти то, что я не могу доверить никому. Сам архив слишком велик, чтобы вынести его незаметно или надежно спрятать.
     Вспомни, как мы сидели в клинике, и ты спросила, зачем могут охотиться, за что убивают? Ты наверняка что-то чувствовала тогда. Я хотел сказать тебе, но  утонул в твоих глазах, испытывая страх, за тот ужас, в который ты могла попасть. Я не хочу подвергать тебя смертельной опасности. По этой же причине заклинаю – уничтожь все, что найдешь.
      Настя долго собирала результаты моих исследований, плод всей моей жизни, которые я никак не хотел обнародовать. Я никогда  до конца, не был уверен, нужны ли человечеству, мои достижения в области управления сознанием. Управлять полем, достаточно сильным по сравнению с другими полями вокруг, которое доминирует, в определенной области, которое живет по своим правилам, благодаря своему некоему энергетическому или силовому влиянию.
 Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет».
      – Поехали, – глухо произнес Ляховский, помогая Сьюзи забраться в машину. Он аккуратно закрыл за ней дверь и, усевшись на водительское сиденье, на мгновение задумался. Внутри автомобиля царила тишина,  лишь волнительное дыхание Сьюзи, нарушало спокойствие. Ляховский смотрел на нее, но она была погружена, лишь в свои размышления.
 – Ты готова? – спросил он, стараясь придать своему голосу уверенность. Сьюзи кивнула, но в ее глазах читалось волнение. Ляховский взялся за ключ зажигания и, сделав глубокий вдох, повернул его. Машина ожила, и они выехали на пустую улицу, оставляя позади все, что было до этого момента.
      Ляховский сосредоточился на дороге, но его мысли метались, как осенний ветер, срывающий листья с деревьев. Он понимал, что этот момент был решающим, и от того, как они проведут ближайшие часы, зависело многое. Сьюзи сидела рядом, ее руки сжимали пальцы, а взгляд был устремлен в окно, где мимо проносились привычные улицы, которые теперь казались чужими.
    – Мы должны быть осторожны, – произнес он, не отрывая глаз от дороги.
       Сьюзи кивнула, но ее молчание говорило о том, что она не совсем уверена в том, что происходит. Ляховский чувствовал, как напряжение нарастает, и это добавляло ему решимости. Он знал, что они не могут позволить себе ошибку. Каждый разворот событий должен быть продуманным.
       Машина скользила по улицам, и вскоре они оказались на окраине города. Здесь уже не было утомительного шума и суеты, только редкие дома и ленточный лес. Ляховский включил радио, но музыка лишь усилила его тревогу. Он выключил его, погрузившись в тишину, которая казалась гнетущей
    – Я так понимаю, это Форнель?
    – Да, вот, сам видишь.
    – Прагматик даже в смерти.
    – Ты хотела в клинику? Там тоже ждет весточка?
    – Нет. Хотела понять, разобраться… Нужно ли мне это?
    – А Ларей, значит, не захотел марать руки?
    – Естественно, – ответила Сьюзи. – Это послание – билет в один конец. Не каждый готов к такому путешествию.
   – Понятно, – кивнул Вадим, мгновенно подхватив ее тон. – Я пока тоже не горю желанием отправиться в иной мир без обратного билета.
      Тревога нарастала, как темные облака, собирающиеся перед бурей. Каждое слово, произнесенное в тишине, звучало как предостережение, а каждая мысль, мелькающая в голове, подчеркивала, что проблемы только начались. Сердце колотилось быстрее, а разум, словно запутавшийся в паутине, искал выход из ситуации, которая казалась все более удручающей.
    Ляховский набрал номер Вощагина, директора  концерна «ХимБиоФарм», с которым, сотрудничал Форнель.
   – Полковник Ляховский. Нам необходимо встретиться. Да. Хорошо. До встречи!
    В воздухе витала тревога, словно предчувствие чего-то важного, что должно было произойти.
Они ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Сьюзи чувствовала, как внутри нее нарастает волнение. Вадим, казалось, тоже был не в себе. Томительные минуты тянулись, и в голове у Сьюзи крутились вопросы, на которые она не могла найти ответ.
      Наконец, они остановились у уютного ресторана, где мягкий свет и аромат свежеприготовленной еды создавали атмосферу покоя. За столиком, у окна, они начали разговор по душам. Сьюзи, как психолог, умела слушать и задавать правильные вопросы, но сегодня ей самой хотелось говорить. Она делилась своими переживаниями, а Вадим, в свою очередь, открывался ей, рассказывая о своих порывах, которые разрывала юношеская страсть к максимализму.
     После обильного завтрака, который плавно переходил в рабочий полдень, они снова сели в машину. Обратная дорога казалась менее напряженной, но в воздухе все еще витала неясная тревога. Сьюзи понимала, что Вадим уезжает на встречу с директором, с которым работал доктор Форнель. Это было важное событие, и она не могла не волноваться за него.
     Когда они подъехали к ее студии, Сьюзи почувствовала, как внутри нее что-то щелкнуло. Она обернулась к Вадиму и, глядя ему в глаза, сказала:
   – Удачи тебе. Ты справишься.
     Вадим кивнул, и в его взгляде она увидела благодарность. Она вышла из машины, и,
наблюдала за тем, как он удаляется, в ее сердце возникло странное чувство. Это было что-то большее, чем просто беспокойство за друга. Она понимала, что их разговор в ресторане открыл новые грани их отношений, и теперь все стало более сложным и запутанным.
      Сьюзи направилась к двери своей студии. Внутри ее ждала привычная обстановка: мягкий свет настольной лампы, уютный диван, на котором она часто проводила часы, анализируя мысли и чувства своих клиентов. Но сегодня все казалось другим. Она чувствовала, как ее собственные эмоции требуют внимания, как будто они стучались в дверь, прося о выходе.
     Расположившись на диване, она попыталась сосредоточиться на своих записях, но мысли о Вадиме не покидали ее.
     Вадим  был поклонником скорости. Ему нравилось чувствовать мощь двигателя под капотом и наслаждаться свободой, которую дарила ему дорога. Сегодняшний день не стал исключением. Он снова бросил вызов реальности, которая его окружает.
      В этом и заключался парадокс: признавая реальность явления, он не мог понять его первопричину. Для следствия это стало настоящим испытанием. Улики указывали на конкретного преступника, но мотив и метод убийства оставались загадкой. Следы были видны, последствия очевидны, но сам акт преступления казался окутанным туманом.
      Иногда самое разумное решение – не строить сложные теории, а просто продолжать собирать факты. Следствие, меняя кабинеты и получая новые звания, ищет решение, которое устроит всех, но при этом забывает о сути самого преступления.
     « Так вот, – рассуждал Вадим, – попробуем взглянуть на действительность глазами сыщика. Зацепки есть. Мы пришли к выводу, что убийства, призраки, совпадения – реальность. Наши наблюдения за объектами расследования это подтверждают. Но, когда мы пытаемся понять механизм, неизбежно возникает вопрос: что является источником? Если «видимое – лишь желаемая проекция», то, как отличить подлинное от иллюзорного сознания? Если «отражение никогда не станет реальностью», то где та реальность, которую мы пытаемся уловить?
       Никто датчиков на лбу у оперов не устанавливал. Значит, прибор работает дистанционно. Вопрос в радиусе действия. Похоже, не слишком глубоко, иначе люди теряли бы рассудок. Это опасно. Отсюда вывод: владеющие прибором не всесильны, что, впрочем, логично из соображений безопасности.
                ***
      –   Где грань между гипотезой и вымыслом? – Рассуждал Ларей. –  Мы видим, мы проверяем, мы предполагаем, но понимание остается за гранью.
    – Сколько времени занял разговор?
   Ларей отвечал, не в силах облечь абсурд, в слова.
     – Нисколько! Фактически, это был монолог. «Покойник» лишь скупо отвечал, внушая, что я слышу голос из громкоговорителя.
   – Так! Понятно, – Вощагин смотрел на Ларея, пытаясь осознать смысл услышанного объяснения, происходящего в расследовании, события. Рассказ на уровне бреда, толи  в реальности , а толи в направленной кем-то иллюзии.
     Вощагин размышлял: « Они могли накапливать энергию, а потом давать импульс, внушая короткие ответы. Правдоподобно. Но… Стоп! Чтобы отвечать, нужно слышать, что говорят. Значит, надо было, и слушать . Так! Хорошо!
     А про прослушивание я знаю  не много. С какого расстояния можно надежно регистрировать негромкую речь в горах?  Если предположить, что был голос «покойника», то совсем не громкий. Сто метров, максимум двести. Направление, усилитель… Так-так-так. Но для этого нужно было знать о событии  заранее. Но ведь никто не знал!
    –  Вы сами решили поехать в клинику в последний момент. Вы  же говорите, что можно договориться с духами. Но не везде лежит душа поговорить с загробным миром, а только в определенных мистических местах.
       Ларей погружался в свои размышления. Каждый новый день приносил с собой новые вызовы, и ощущение, что все это лишь начало, не покидало. Взгляд на мир вокруг становился все более тревожным: привычные вещи вдруг обретали зловещий смысл, а мелочи, которые раньше не вызывали беспокойства, теперь казались знаками надвигающейся беды.
   – Я вас понял. Нет, кто-то заранее организовать наблюдательный пункт не мог. Скорее им пришлось работать с колес.
      – Тогда им оставалось одно – сыграть в открытую. Бутафория, грим… Так-так. Вспомним: кто-то был недалеко от клиники?
    – Вроде нет, – Ларей напрягал память. – Ах, да! Дорожники ремонтировали дорогу. Нет, не похоже. Хотя… Стоп! Один привлек мое внимание: монгол или бурят, в шапке, не похож на остальных. Тот день был холодный. Ветер пронизывал насквозь. И дорожник как-то странно приковал внимание, даже испугал. Закрытое лицо!
       Ларей резко повернулся к двери и распахнул ее. В коридоре никого не было.  Он соображал с трудом,  вспоминая, потому что новые мысли, заглушали все воспоминания. «Закрытое лицо,… Что в этом такого?! – И новая мысль. –  Я лишь свидетель гибели «речного маньяка», исчезновения «проводника», загадок, ускользающих от понимания. Факты, которые не пришьешь к делу. А может, я не свидетель? Может, я виновник происходящего? Виновен, хоть и не понимаю как? Дело не в смерти, а в правдоподобной инсценировке спектакля с участием «призраков»?
     Цель – исследовать последствия появления «призраков». Одни убиты, другие погибли. Но смысл, спрятан глубже. Какую технологию они используют? Чтобы «сбросить след» от маньяка? «Ах, он погиб! Искать некого». Изъять досье из картотеки.  Поэтому меня и не тронули, хотя могли.
       Я ценный участник расследования, искатель ошибок, фактов, которые кто-то умело исправляет. Я должен убедить всех, что все происходило и происходит, именно так и никак иначе.
    И архив сам идет в руки. Но зачем «проводникам» открывать мне его, если «контора» и так знает все? Пыль одно. Только ребята из «конторы» могли совершать подобные манипуляции с  сознанием. Это по их части. Вытащить из небытия или спрятать навеки – это к ним».
   –   Когда я стал «своим», чтобы  кто-то смог, манипулировать моими расследованиями? Что, если так? Ведь тогда их можно найти!   – рассуждал Ларей вслух.
   – Ты видел трупы? – Вощагин прервал поток сознания Ларея. – Ты ведь предположил, что все живы. С чего бы это? Ты же первый и предположил, что все живы , так? С чего-то тебе  это в голову пришло. Невероятно , но все сходится, основываясь лишь только на твоем рассказе?! Ларей – ты ясновидящий?
     – Если задаться вопросом, – Ларей снова погрузился в болезненную прострацию, – с чего я взял, что все это было на самом деле? А вдруг все эти кошмарные сцены – лишь игра моего воспаленного воображения? Память услужливо подсовывала эпизоды странных самоубийств, их было в моей жизни предостаточно. Так, может, и этот «мертвец» – всего лишь призрак, порождение лихорадочного бреда? Может быть… Хотя, с другой стороны, даже если это и бред, то бред поистине чудовищный. Такого и врагу не пожелаешь. Иными словами, бред это был или явь, но действовал явно не друг, не доброжелатель, не «свой», скажем так.
    –  А вот подменить ваше  самоубийство, шестью бутылками водки мог, скорее всего, «свой» – ведь вы выжили, и что самое странное, разум обрел ясность , хотя , симптомы указывают на явное помешательство сознания.
    –  Так. Дальше – еще серьезней и абсурдней. Неужели эти все «призраки», «покойники» могут заставлять меня что-то делать? Способны ли они вынудить меня в беспамятстве натворить невесть что? Зачем, к чему тогда вся эта философия нагнеталась? Каждое утро начиналось с того же гнетущего чувства, словно тучи, нависшие над головой, не собирались рассеиваться. Я просыпался с мыслью о том, что сегодня может стать тем самым днем, когда все изменится. Но что именно должно было измениться? Ответа не было, и это лишь усиливало тревогу. Я пытался отвлечься, погружаясь в рутину, но даже самые простые действия, такие как завтрак или прогулка, казались обременительными. Жизнь , расследование , все теряло смысл.
      –  Вся эта идеология загробной жизни, рая, какого-то там хранителя, «проводника» или спасителя, –  рассуждал Вощагин, –  Это все от туда, – он указал пальцем наверх, –   Откуда? Почему? В  жизни все проще: сначала кровь, потом – торжественное заседание в Кремле или в Думе, на Царском престоле, а после уж населению объяснят высокую философию произошедших разрушений и переворотов. Всегда сначала делают, потом объясняют. А здесь наоборот! Непонятно. Почему?
    – Зачем религиозный окрас конкретным людям для конкретных целей? Мистика? – наконец  Ларей,   услышал рассуждения Вощагина.
     –  Для оправдания своих грязных поступков. Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать… Да, мы избранные, но Христа ради! Да, пусть неверные сдохнут, но мы-то попадем в рай, как мученики! Пожертвуем мерзким народишком, не все же им, наркоманам и алкашам, дохнуть под забором, – это для их блага! Лишь ради высшей цели, чтоб узнать: тварь ты дрожащая или право имеешь? Два, десять, тридцать миллионов жизней – но ради рая, ради нашей Победы!
      Не я тебя убиваю, а Рок, это в крови – вот твой дед воевал, ну, вот и ты выбрал войну! Так на роду тебе, видать, написано: умереть от того, что я тебе голову в тиски вот зажму сейчас покрепче… А Бог коль не захочет, не допустит или направит! По жизни всегда так. А здесь  можно не оправдываться! Не перед кем! Победителей не судят!
     Каждый шаг по знакомым улицам напоминал о том, что мир вокруг продолжает двигаться, несмотря на внутренние противоречия. Люди спешили по своим делам, их лица были сосредоточены, но в их глазах сверкает отражение своих собственных страхов. Все были связаны невидимой нитью тревоги, и каждый, возможно, чувствовал, что под поверхностью спокойствия скрывается нечто большее.
   Ляховский решил не  являться сразу к директору, время позволяло, и для начала захотел самостоятельно походить, побродить по Концерну Фармацевтов. В цех заглянуть, в кабинеты, в места отдыха… А вдруг удастся с кем-то разговориться, а там, глядишь, и выловишь чего-нибудь интересное. Вадим знал, что метод этот очень действен, когда твой собеседник не подозревает, с кем имеет дело, и более того, уверен, что сам инициировал этот разговор.
     Ляховский уже бродил по этажу «ХимБиоФарм» наугад, заглядывая едва ли не в каждую дверь:
    – Ой! Извините, я ошибся.
    Он никого и ничего конкретно не искал, искренне надеясь, что кто-то сам его найдет, – какой-нибудь лентяй или просто человек, падкий до задушевных бесед… Разумеется, такой случай скоро представился.
     Вадим заглянул в десятую или одиннадцатую дверь и, не успев извиниться и прикрыть ее, внезапно почувствовал, как кто-то крепко схватил его за шиворот и втащил внутрь.
      Едва слышно извинившись и прикрыв дверь даже в таком крайне неудобном положении, Ляховский без особого труда высвободился и выдернул свой воротник из цепкой руки, оказавшейся у него за спиной… Развернулся рефлекторно, слегка приподняв обе руки, готовый ударить или защититься, как придется.
     За спиной стоял незнакомый высокий, сухопарый мужчина лет пятидесяти на вид, с чрезвычайно интеллигентным лицом, облаченный в строгий, пожалуй, даже изысканный костюм. Мужчина сделал спокойный жест рукой, словно предупреждая агрессивные действия со стороны Ляховского, и поманил его в слабо освещенную часть кабинета:
   – Ваши документы?
    – А вы-то кто такой?
    Мужчина хмыкнул – печально и ехидно одновременно.
    – Вот, сразу видно: вы ведь не просто рядовой сотрудник. Позвольте все же ваши документы!
    – Сначала вы свои мне предъявите. И представьтесь. Как положено. Я не могу, кому попало показывать свое удостоверение.
    – Ну, ясно. Понимаю, что вы за птица, – худой мужчина почти засвистел от ненависти. – Вот, смотрите.
    Он протянул Ляховскому свое раскрытое удостоверение, одновременно представляясь:
– Роин Илья Андреевич, начальник охраны. Первый отдел Медуправления.
   Ляховский достал свое удостоверение:
– Ляховский Вадим…, следователь по особо важным делам.
     Не дотрагиваясь до удостоверения руками, Роин тем не менее внимательнейшим образом осмотрел его и прошипел едва слышно:
   – Я так и думал: морда кагебешная.
   Ларей тем не менее услышал и, не выдержав, расхохотался, выглянув из-за спинки дивана.
    Роин, высокий и худой, похожий на чеховского врача, весь позеленел, напрягся и еще больше вытянулся, похудел прямо на глазах:
    – Так вы знакомы? Не буду тогда вам мешать! – он так же призрачно растворился в темноте кабинета, как и появился, встречая Ляховского.
    – А вас-то мы и не ждали. Или ждали? – Ларей внимательно взглянул на Вощагина. – Я чего-то не знаю? Или предупредить, что кого-то ожидаете, у вас такая потребность начисто отсутствует? Я теряюсь в догадках! Ну, кто ж не знает в этой стране, кто выполняет задания начальников, всех этих институтских, первых отделов? – Ларея понесло, он уже не мог себя контролировать – слишком много накопилось в его душе против «смежников», за последние дни. – Везде и всюду в первых отделах и в группах режима сидят, как вас только что метко окрестили, вот эти самые, ну, морды кагебешные.
     Ларей говорил, не таясь, во весь голос, на весь кабинет. Краем глаза он мгновенно заметил оживление в темноте кабинета, где расположилась охрана. Не ускользнул от его внимания и тот факт, что сам Вощагин вдруг струхнул, да не на шутку.
   – Ларей, может, дашь слово вставить, чтоб объясниться! – почти прошипел он.
    – А что ж не дать? Объясняйтесь! – Ларей был готов к любым объяснениям и в общем-то был рад: Ляховский нашелся, разговор завязался. Они сидели друг против друга.
     Вощагин горел за своим роскошным полированным столом, с таким несчастным, затравленным видом, что Ларею даже стало его немного жаль.
    Ляховский улыбался, понимая, что по всем правилам этикета Вощагин, как назначивший время и пригласивший его к себе в кабинет, должен начать разговор первым.
    Наконец Вощагин оторвал руки от лица.
    – Оставим это, – сказал он опять еле слышно. – Ларей, понятно, что все мы друг друга знаем, потому я прошу: давайте оставим формальности и поговорим, как мы привыкли разговаривать между собой.
     – Да в этом нет проблем, – он посмотрел в сторону охраны. – Я пришел по делу. Мне надо было выяснить ряд вопросов, к которым ряд ваших сотрудников имеет косвенное отношение. Где я работаю, вам ясно. На том я, пожалуй, пойду, не стану мешать вашей встрече.
     – Уходишь? – тихо, но внятно перебил его Вощагин. – Как вам не стыдно, как же вам, и тебе, Ларей, и тебе, Ляховский, не стыдно! Ваши ведомства вычистили уже пол института с тех пор, как Форнеля не стало, ваши утащили половину фонда материалов разработок, который копился здесь четыре десятилетия. Ну, хорошо. Все взяли, что хотели. Но вам мало. Приходите – все новые, все с липовыми удостоверениями – пожарники, прокуратура, следователь по особо важным… – и нюхаете, нюхаете, нюхаете: что бы вам еще стянуть? Что еще нужно для пущей безопасности, пардон, госбезопасности?
    Он был так искренен, этот Вощагин, ему было так больно, так горько, что Ларей, не сдержавшись, снова пожалел его. Он разбирался в людях довольно хорошо, как говорила Сьюзи, «на пятерку». И этот Вощагин, явно был ему симпатичен, с первого взгляда, хотя Ларей попытался спровоцировать и его. А если нет? А что он, Ларей, потеряет? Да ровным счетом ничего!
   – Тогда, возможно, вы действительно ни при чем. Ну что ж, всякое в жизни бывает.
   – Теперь мне все ясно, – кивнул Ляховский. – Весь этот цирк для этого? – он привычным жестом обвел пальцем пространство, намекая на прослушку. – Успокойтесь, если «жучки» кому-то и нужны, так это мне. А мне они уже ни к чему. Дело я закрываю, все материалы можете забрать согласно описи хоть сегодня. Все, кого успели посадить, надеюсь, скоро выйдут, они ведь написали кассационную жалобу. А остальных уже выгнали за недоказанностью! – он еще посидел, побарабанил пальцами по столу. Потянулся и удивительно легко произнес:
    – Я мог бы и не приезжать. Прислать кого-нибудь. Но не захотел. Не захотел, не повидаться с институтом, с коллективом.
  – А я, признаться, думал, что вы намного старше… Этот, с которым я беседовал, – Вощагин напрягся.
   – Да. Это наш шеф. Большой человек, – улыбался, сверкая зубами Ляховский.
   – А раньше где он работал? Он в курсе дела?
   – Конечно. Он же раньше здесь сидел. Начальником контрразведки, до реформы.
   – А до реформы?
   – А до реформы был полковником ФСБ. Генералом, стал, на повышении.
  – Но знаете, я б не сказал, что он… Напротив, очень бодрый… Прекрасный собеседник.
   – Да. Насколько понимаю, его с Лубянки повысили за супер проходимость.
  – Так бывает тоже.
  – А вы, значит, следователь? По делам особо важным?
   – Ну, это-то как раз сейчас неважно. А важным мне сейчас кажется иной аспект: вам ничего не предложили?
   – А я не знаю вас. Я не уполномочен отвечать на такой вопрос.
    – Да вы не тушуйтесь. Я в курсе, того, куда после закрытия…
   – Так я как бы никуда. Верно?
   – Да. Место остается за вами… Извините, чуть не вырвалось – посмертно. Шутка.
   – Так-так, – Вощагин потянулся за стаканом воды.
   Ларей удивленно молчал: известие  о закрытии дела, не произвело на него, ни малейшего впечатления.
    – Да вам бы не воду, а что покрепче. Так сказать – за успех, – съязвил  Ляховский. – Вы теперь, значит, ну, за  смотрящего остались. С клиникой и прочими вольностями?
    – Нет. То есть да. За успех , это да! ¬ Он  достал графин с  коньяком, стаканы. Илья? Роин? Ты бы милейший , накрыл нам , чего ни будь , к  «чаю».
    Ларей снова не удивился. Он только стиснул зубы, и на его лице выступили вдруг неяркие темные пятна.
    – Вам нехорошо? –  Ляховский, со всем вниманием присел к Ларею.  Сейчас живительного чаю примем и оно  схлынет.
Ларей молча лишь покачал головой.
   – Что делают? Что делают? – Еле слышно прошептал он и, помолчав, пояснил затем Ляховскому:    – Это я так. О другом. Да.
   Оба молчали. Пауза грозила затянуться навек.
   Неожиданно Вощагин встрепенулся, будто очнулся от сна. Роин принес   тарелочки с бутербродами , колечками  нарезал  репчатый лук , украсил рассыпчатую икру,  Лимончики  расположил по краям стаканов и налил  «чай».
   – Так. Хорошо. Ларей, простите, забыл имя-отчество?
   – Да я и не представлялся, просто Ларей.
   – Рад быть всегда  полезным?
  Они выпили залпом , не чокаясь , молча налили по второй и снова выпили. Бутерброды оказались  компактными , едва  полностью погружались в рот , с тем , чтобы икра  пробивалась по всем фибрам организма.
    – Честно говоря, мне хотелось бы уяснить для себя по возможности наиболее глубоко, чем занимался покойный Форнель? Каких результатов достиг? Где потенциально они могли бы быть использованы? Где и для каких целей? – Ляховский ,  умел изящно  есть , при том , не менее изящно подбирать вопросы. Прямо так, чтобы что попадало в рот, застревало  в горле, не давая  человеку дышать.
   – На ваши вопросы, к сожалению, ответить невозможно. – Вощагин в бессилии развел руками. – Это слишком долгий разговор?
   – Ну, время у нас есть.  Осталось  выяснить;  как долго надо говорить?
   – Если вкратце, то минуты четыре.
   – Нет. Таким я временем не располагаю. Мне бы как-нибудь месячишко, а лучше два, ну, как в отчетах пишут. В три строки, в четыре предложения, не получится, если обосновано , с рассуждениями и выкладками . Это же научный труд, изыскания. – В четыре предложения вам все расскажет начальник охраны. Он умеет. Я – нет.
   – Так  мне уже рассказали, но я не удовлетворен.
   – Это уже другой вопрос – ваше отношение.
   – Может быть, вы все-таки попробуете, не в три, конечно, предложения, но в полчаса, ну, в час, любое разумное время, которым вы располагаете.
   – Я вам отвечу на вопрос вопросом. Вы можете, любезный  Вадим, мне рассказать про вашу жизнь? Минут за двадцать? Нет? Ну, про первую любовь. За полчаса? Поведать о своих родителях, объемно, всесторонне, мне надо глубоко минут за сорок? Как вам?
   – Да  вы не обижайтесь. Мы, может, так поступим – я вам задам вопросы, частично глупые, наверно, а вы попробуете мне ответить. А я попробую понять ответ. Затем спрошу еще. Ну и так далее.
   – Ну что ж, попробуйте. Я постараюсь.
   Они и  пили, и закусывали,  Вадим при этом , выглядел снова , как подросток , которому все интересно. Он снял костюм , галстук и  расхаживал по кабинету , рассматривая все , что охватывал его вездесущий взгляд.
   – Вы постарайтесь только говорить проще, ведь я не специалист. Мне требуется, чтобы все, как для детского сада. Или около.
    – Вы понимаете, любезный, все, что делал Форнель, всегда удовлетворяло именно этому принципу. Феноменальной простоты. Понимаете? Форнель покойный, которого вы, к сожалению, что называется, уже и не застали, был фантастическим умельцем подбирать с поверхности, так сказать. За это уменье взять, процентов так  пятьдесят с прибыли, его и не любили. Взять очевидное, но  недоступное всем остальным. Понятно?
   – Не слишком.
   – Ну хорошо. Вот графин. – Вощагин поставил перед Ляховским  графин. – Стоит перед глазами. Но его никто не видит. Приходит Форнель. Говорит: вот графин, видите? Вот он. Перед вами стоит! Вы обалдели: смотрите, точно – графин! Да как же вы-то не заметили? Ну, «лукавый» глаза отвел! Ах, Форнель умница! Ну,  глазаст! Ну, гений! И прочее. Потом все говорят  тебе, почти все тот же бред, но с несколько иным оттенком. А именно: вот Форнель графин  увидел при нас, мы сами видели. Ты не видел графин и благодаря усилиям Форнеля ты его увидел! Мы с Форнелем показали тебе графин. Ну, Форнель, гений, конечно. Ему-то графин не нужен, в общем-то. Да, он тебе еще  что-нибудь найдет. Стакан, лимон, вот икру, на бутерброд с маслом. А нам немного – чай , попить , а там коньяк, тоже наверное Форнель его туда залил. Литрами, каждый день . Вот ты думаешь ,  кто мне должность сохранил, – казалось , что Вощагин  тронулся, сошел с ума, – ты думаешь кто ? Даже думать не нужно.  – Это Форнель , этот гигант мысли , с того света распорядился. Чтобы мне, чтобы ты, чтобы сейчас, – он налил  еще , выпил , налил. –  И хорош. И так до бесконечности. Ты понял?
   – Да, понял. Как иносказанье. Но это очень неконкретно.– Вадим , сделал такое лицо , что  ему  нужно было поверить. Да  он понял.
   – Да это я всего лишь высказался на тему простоты,  как стиль Форнеля.
   – Его, должно быть, коллеги в душе ненавидели?
   – И да и нет. Ну, большинство панически боялось. А некоторые, ваш слуга покорный например, – использовали. Использовал беспощадно. Денег? Квартира? Неприятности? Пойдемте к Форнелю. Он может все. Любое. Пока он был жив, мы горя все не знали. Он мог себе позволить наплевать на всю политику, другому бы четыре раза голову открутили, ему же все сходило с рук. Он не  был любезен до услужливости, он  был фанатически независим. Порою просто хам и смерд. А впрочем, да, за это его ненавидели. За независимость.
   – Мне говорили, что он занимался медицинской диагностикой.
   – Да, занимался и диагностикой.
   – Он что-то делал не по теме, что можно было бы использовать, скажем, в интересах государства? В практических делах? Сугубо житейских.
   – Он только этим, в сущности, и занимался. Форнель был мастером до мозга костей. Хотя и теоретик был крупнейший. Куда там Эйнштейн вместе с Ферма?
   –Не знаком  лично, если честно.
 Ларей так и прыснул, слушая увлеченный рассказ Вощагина и осведомленность Вадима, в мире науки.
   – И, слава Богу. – Продолжал  Вощагин. –  Вот. Вам даже, не известно, неспециалисту, что все живые существа, все – электрически активны. Биотоки – слышали, наверное?
   –Наверняка, слышал.
   – Продолжаем. Что это значит – биотоки? А это значит, каждый живой организм вырабатывает электричество. Такое слабенькое, но вполне измеряемое.
   – Как кардиограмма, вам наверняка лепили что-то на грудь и конечности , а потом показывали листочек , с неровными  начирканными зубцами .…
   –  Да-да-да.
     –  Вот Форнель крепил датчики , ко всему , что растет  и шевелится. Измерял , подключал излучатели. Что-то гибло , а что то изменялось.
  – Ну, короче.–  Ларею уже не терпелось  идти , но и  рассказ  Вощагина , хотелось дослушать. Напрашивался мотив всего расследования. Ларей единственный, понимал  то, что из себя представлял  Форнель.
    – Короче? Форнель создал программу – каждый час в обязательном порядке изменяется  подача излучателем гамма частиц,  и  появился результат. И так  каждый  момент , импульс, разряд, по программе развития. Если нечто погибало , туда  ему и дорога. Все регистрировать, конечно, никто не хотел. Ну, день, другой, потом уж знаем – вместо  одного , появится следующий. Понятно? Просто?
   – Да, как будто.
   – Ну, дальше «со всеми остановками», как говорят. Температура, влажность , витамины, минералы, спектр освещенности, время воздействия, расстояние и так далее. Он сам себе все это выбирал, сам «овощ», или как вам угодно «фрукт». А Форнель лишь записывал, что хочет оно и сколько, если волю этому дать.
  – Ну, и что же?
   – А дальше Форнель создал  целый поселок.
Вощагин , достал из сейфа фотографии. Вадим и Ларей внимательно всматривались в лица, но ничего не обычного  не видели . Вадим налил себе еще  и присел на диван. Ларей всмотрелся еще раз.
    – Ну, что же тут необычного? Надеюсь   не графин? – он вопросительно глядел на захмелевшего Вощагина.
   – Да это «овощи» и «фрукты». Какие вы видите сотнями килограмм на  прилавках.
   Вот тут-то наконец до Ларея дошло.
   – Ого! – он постоял, ошеломленный. – А сами они  об этом  знают?
   – А разве вы не видите? Вон, вон и вон. Зеленые одни. Другие чуть поспевают, мы сейчас же их на  вызревание. Ведь упадет сам, может и зацепить кого.
   – Вот это да,– не выдержал Ларей. – Они же  без эмоций .
   – Да. А присвоили им номера, все тут же начали шептаться: протекционизм, связи. Да это все известно было всем! Да все на поверхности лежит! Мичурин  вон тоже выводил сорта, мы тоже, там же… А вы  видали, это да? То-то же! «Косят траву!» – передразнил Вощагин. Подумать надо было. Чуть. Действительно, все на поверхности лежало. Но ты попробуй заметь. Нагнись. Пойми, раз просто. Нет, понял только Форнель. Он даже не хотел публиковать, ведь просто до смешного. Писать в академический журнал такое, ясное ребенку.
   – Да, это что-то!
    – Да. Ваши клоуны г-бешные, не смогли  поместить их к себе. Не их  ума тема.
   – Чувствуется. А что, скажите, это правда, что прибор изъяли представители спецслужб? Ведь это, согласитесь же, смешно! Совсем не верится! Хотя я тоже, не без греха, «люблю» их очень.
   – Конечно, я не знаю точно – кто, но факт есть факт. Прибор уперли, что называется.
   – Когда?
   – Да сразу же. Тогда же, когда и излучатели, и делители. И половину изученных фондов. Инклиниматоры, склерометры, нефелометры, фенаскистископ французский, интегральные модули.
   – А точней не вспомните? Меня прибор интересует  и то, как он выглядел.
   – Нет, точно не могу. Одно скажу – пожар произошел, а до пожара было все на месте. Потом они еще ходили, добирали, но уже по мелочи. Вот я на вас сегодня и подумал, грешен. Так что точно не скажу. Но прибор, пропал тогда еще, при первом изъятии, так сказать. У вас, вероятно, есть в Комитете связи? Узнайте, пожалуйста, и позвоните мне, если узнаете: зачем им понадобился прибор. Господи! Такая чушь, такой идиотизм! Вот я, положим, приду в прокуратуру и упру у вас, допустим, свод Законов, или еще там какие документы! Такая глупость. Чушь!
    – Ой, осторожней! – крикнул Ларей, едва успев увлечь тело Вощагина в сторону , как он тут же отключился ,  в пьяном  бреду.
     Мимо них  к Вощагину , кинулся  Роин.
      – Не стоит ему пить. – Саркастически процедил Роин, бережно укладывая Вощагина на диван.
     – Форнель его всегда сдерживал, а что теперь будет – одному Богу известно. Ох, – он наклонился, поднимая красную книжечку, юркнувшую из кармана пиджака. На обложке, багряной, словно запекшаяся кровь, красовался золоченый двуглавый орел, а под ним, отливая тем же металлом, крупные буквы: Министерство Гос Безопасности.
– Ваша? – Ларей меланхолично скользнул взглядом по удостоверению. – Да. Простите, но вам следует уйти.

      Гл.13  Ресторан   

      Вечером, когда солнце тронулось к горизонту , небо окрашивалось в яркие оттенки, уже никакая красота не могла развеять мрак, который окутывал душу Ларея. Он стоял в тишине, прислушиваясь к затухающему движению города, и каждый звук из трудового дня, казался вестником чего-то злого. Время тянулось медленно, как будто сама природа пыталась задержать дыхание, ожидая чего-то ужасного. Ларей чувствовал, как страх проникает в каждую клеточку хмельного тела, и, несмотря на усилия отвлечься, он его не отпускал.
    – Это как понимать?! – Ларей побагровел от обиды прямо у выхода из предприятия фармацевтов. – Что это, повсюду теперь так? Нельзя и слова никому сказать?
     Ляховский вздохнул, словно нечто неподъемное давило ему на плечи.
    – А почему бы и не поверить? – произнес он серьезно и с равнодушием  в голосе. – Чего только не бывает на свете, всякое случается. Давай лучше где-нибудь посидим. Обсудим все как следует.
    – Если ты еще не устал…
   – Признаться, слегка вымотан.
    Ляховский и вправду выглядел измученным, но Ларей решил ковать железо, пока горячо. 
     Встретив Ляховского в другой раз, он рисковал наткнуться на совершенно иное настроение. А терять ему, по сути, было нечего.
   – Я тебя еще немного побеспокою.
   – Беспокой, только там, где хорошо кормят, наливают и поменьше шума.
     Грузинский ресторанчик оказался небольшим, уютным, с дразнящим запахом свежеиспеченного хлеба и пряных трав. Меню, хоть и скромное, манило соблазнительными блюдами, и выбор был непрост. Легкое белое вино приятно освежало. Атмосфера располагала к непринужденной беседе. Но для Ларея все это было лишь декорацией. Ему нужно было во всем разобраться, и он уже усвоил одно – человеку из Главка доверять нельзя.
   – Я, собственно, вот что хотел узнать, – начал Ларей, с аппетитом уплетая поданный ужин. – О разработках Форнеля в области психотронного оружия. Насколько это все реально, и, если возможно, тактико-технические характеристики того, что он успел создать.
   – Ты понимаешь, о чем  меня спрашиваешь? – Ляховский мгновенно сменил тон, перейдя на подчеркнуто официальный.
   – Я понимаю. Потому и спрашиваю.
   – Нет, видно, все же не понимаешь.
   – Потому и спрашиваю, – с упрямством заладил Ларей.
   – Что я могу ответить, кроме словосочетания, «государственная тайна»? Кто занимается или занимался чем-то подобным, дает подписку о неразглашении, разве ты об этом не слышал?
   – Да нет, конечно, слышал.
   – Так что ж тогда?
   – Тогда? Тогда… – Ларей пригубил вино. – Тогда спасибо и на этом. Серьезно: был очень рад пообщаться.
   – Взаимно.
   – Чтобы ты не волновался, скажу сразу: я здесь еще задержусь, посижу. Не против?
   – Я не против, да только как тебя потом найти?
   – Ну, я бы хотел, чтобы ты знал. И потом , я   хотел переговорить с сотрудниками клиники, с теми, кто там работает и работал. Не верю я, что никто из них не был свидетелем убийства. У меня к ним свои вопросы.
   – Кого-то конкретно хочешь допросить? Не будешь же ты против, если мы займемся этим вместе?
   – Да, не возражаю… – Ляховский мельком заглянул в блокнот. – А что насчет Сьюзи?..
   – С ней ты сам разговаривай, она, как и ты, взрослая девочка. А что тебе нужно спросить у меня?
   – Она в курсе?
   – Все в курсе.
   – Вот как? Как быстро ты ответил! Тогда я позвоню?
   – А чего стесняться, все слушают, стучат, просто делятся по-дружески. «Чужих», оказывается, нет! Все в курсе. Звони кому хочешь.
   – А вот мне так не показалось. Шнайдер, вот загадка, с которой я столкнулся. Кто он? Свой? Чужой?
   – Нет, не про Шнайдера. Тут  вообще мимо. Ночью, на трассе, остановился автомобиль заправиться. Отошел руки помыть…
   – Взорвался? – Вадим показал официанту жестом, телефон.
   – Не то слово. Говорят, слава Богу, что ночью, кроме него, никто другой не заправлялся…
   – Сотрудники бензоколонки уцелели, верно?  – Спасибо, он взял у официанта протянутый телефон. – Секунду, – он набрал Сьюзи. – Да-да , в нашем Грузинском .Ждем.
   – Да, счастливо избежали гибели.– Ларей   пробовал Чахохбили, блюдо грузинской кухни в виде рагу из мяса птицы и овощей.  Великолепно приготовленная  из кусочков филе птицы, тушеных в томатном соусе, с добавлением специй и чеснока. –  Но совершенно случайно. Там дорогу ремонтируют, знаки не всегда убирают. Вот они и убирали. А в это время – бах! Оба остались живы. Немые свидетели, – процедил Ларей сквозь зубы.
   – Что? – не понял Вадим.
   – Я говорю, свидетели остались.
   – Да, Шнайдер не в претензии. Говорит, давно машину менять пора было…
   – Знакомая песня. –  Улыбался довольный ужином Ларей, – давненько я так не веселился.
   – Ужас. Как ты только   так можешь жрать , как свинья в корыте. Еще похрюкай от  удовольствия.
       Вадим смотрел на Ларея , и морщился , ему было явно не приятно , что Ларей уже изрядно выпил и куражится.
   – А Форнеля, говорят, Шнайдер ценил?
   – Ценил безумно! Что ты! Золотые руки! С его слов, Форнель мог с лицом сотворить что угодно! Никаких следов вмешательства. Но нелюдим, признаться, на дружбу скуп, земля ему пухом.
   – А ГБ его не пытались к себе сманить?
   – Нет, даже мысли не допускали, насколько мне известно. Во-первых, он читал мысли, и как им с этим работать?  Как я уже говорил, во-вторых, чрезвычайно не воздержан на язык, грубиян и провокатор, интрига – это его второе «Я».
   – Ну? А разве Шнайдер сам не таков?
   – Этот – отходчивый. Про выпивку у него подход мягкий: ты пей, да дело разумей! Шнайдер этому принципу вполне соответствует: выпивает, лишь, когда работы не бывает. Замечу, кстати, всю работу делает быстро и очень качественно. Когда работа есть – лучше не беспокоить! Если же работы нет…  Ах, нет работы? Тогда можно и по чуть-чуть. А что касается болтливости, так Шнайдер сам, прошу прощения, изрядный балабол, да, как и ты – зубоскал. Вы бы с ним вдвоем можете, кого угодно замотать. Такие язвительные оба. Откровенно говоря, желчь с вас порою просто капает, циничные, хамоватые, а впрочем, не без шарма, знаешь, бывает даже, что это успокаивает.
     Ресторан  гудел, как улей, наполненный ароматами изысканных блюд и тихим звоном бокалов. За дальним столиком, у окна, где мерцали огни темного города, сидели двое. Один, Ларей, с лицом, изборожденным морщинами, как карта прожитых лет, и глазами, в которых плясали чертики, явно перебрал. Другой, Вадим, молодой полковник, с безупречной выправкой и взглядом, который мог бы заморозить даже самый жаркий спор, тоже не отставал в употреблении алкоголя.
     – Ну что, Вадим, мой юный гений следствия, – прохрипел Ларей, придвигая к себе бутылку дорогого коньяка. – Ты вот полковник, а я вот, старый хрыч, столько лет в этой кухне копался, что тебе и не снилось. Знаешь, какие истории я видел? Какие дела перелопачивал?
     Вадим усмехнулся, его губы тронула легкая, едва заметная улыбка.
   – Ларей, ты как всегда, фонтанируешь. Но я уверен, твои истории – это лишь верхушка айсберга. Я же, знаешь, предпочитаю работать с более… утонченными преступниками. Теми, кто не оставляет после себя такого запаха, как твои герои.
       Ларей рассмеялся, его смех был похож на скрежет старых дверей.
    –  Утонченные, говоришь? Это те, кто наворовал миллиарды, а потом плачет, что им не хватает на новую яхту? Или те, кто подкупил судью, а потом жалуется на несправедливость системы? Нет, Вадим, настоящее дно – это когда человек теряет все, кроме своей низости. Вот где настоящая трагедия.
      Он наклонился вперед, его глаза блестели.
    –  Вот помню, задержали мы одного… наркомана. В квартире – полный бардак, тараканы размером с мышь, а он сидит на полу, голый, и пытается накормить свою подругу, с отрезанной головой. И рассказывает мне, у подруги  – закрытая чакра, и он выпускает из нее злых духов. Ты такое видел, полковник?
     Вадим сделал глоток, его взгляд оставался спокойным.
    – Ларей, я видел, как люди, которые должны были бы сидеть в тюрьме, сидят в кабинетах и принимают решения, которые ломают жизни тысячам. Я видел, как деньги и связи превращают правосудие в фарс. Твои тараканы, признаюсь, кажутся мне куда более честными существами.
      Ларей прищурился.
    – Честными? Да они же не ведают, что творят! Как и некоторые наши коллеги, которые, кстати, тоже не брезгуют поживиться. Но я не о них. Я о том, что человек, доведенный до крайности, показывает свою истинную сущность. А ты, Вадим, ты же никогда не видел этой сущности, правда? Ты же всегда на высоте, в своем чистом костюме, с идеальной прической. Ты же не знаешь, каково это – копаться в грязи, чтобы найти хоть одну крупицу правды?
      – Я знаю, Ларей, каково это – видеть, как грязь проникает туда, где  ей не место, – ответил Вадим, его голос стал чуть более резким.– Я знаю, каково это – видеть, как люди, которые должны быть примером, сами становятся частью этой грязи. И поверь, это куда более отвратительно, чем любой таракан.
      Ларей откинулся на спинку стула, его лицо расплылось в довольной улыбке.
     – Вот это уже ближе к телу, Вадим! Ты начинаешь понимать. Но ты все равно не знаешь, каково это – видеть, как эти «утонченные» преступники, которых ты так любишь, превращаются в жалких, ничтожных существ, когда их лишают всего. Когда они остаются один на один со своими страхами и пороками. Вот тогда они становятся похожи на моих тараканов, только без их природной честности.
   – А ты, Ларей , ты, кажется, слишком долго смотрел в бездну, и бездна начала смотреть в тебя, – парировал Вадим, его глаза сверкнули.– Ты настолько привык к грязи, что уже не видишь разницы между ней и чистотой. Ты настолько погрузился в чужие грехи, что забыл о своих собственных.
      Ларей рассмеялся, но в его смехе уже не было прежней веселости.
    – Мои грехи? Мои грехи – это то, что я видел слишком много, Вадим. А твои грехи – это то, что ты не видел ничего. И это, поверь мне, куда опаснее.
    Они не оскорбляли друг друга в привычном смысле слова. Они обменивались ударами, нанесенными не кулаками, а словами, пропитанными опытом, цинизмом и горькой правдой.    Ларей, старый волк следствия, пытался показать молодому полковнику всю грязь и низость человеческой натуры, с которой ему приходилось сталкиваться. Вадим, напротив, пытался донести до Ларея, что истинное зло кроется не в отчаянии и нищете, а в цинизме и бездушии тех, кто обладает властью и деньгами
   – Согласен, да, бывает. Ты прямо как хороший отец – что есть, то и скажешь.
   – Ну что ж. Выпьем?
     – Сомнения – вон! – услышал он знакомый голос.
    Ларей обернулся в удивлении.
    Сьюзи вошла в просторный холл ресторана, и мир вокруг, казалось, замер. Время остановилось, чтобы полюбоваться ею. Вечерний макияж, искусно подчеркивающий ее природную красоту, и элегантный вечерний наряд, струящийся по фигуре, создавали образ, от которого невозможно было отвести взгляд.
       Стильные осенние вещи – возможно, это был кашемировый шарф глубокого винного оттенка, или пальто цвета опавших листьев, которое она сейчас держала в руках – придавали ее облику завораживающую двойственность: нотки дерзкой сексуальности переплетались с очаровательной скромностью, создавая неповторимый шарм.
        Вадим, молодой и рьяный полковник, сидевший  за столиком, буквально расцвел. Его глаза загорелись нескрываемым вожделением, и он уже готов был броситься к ней навстречу, чтобы предложить все, что угодно, лишь бы оказаться рядом. Его дыхание участилось, а на лице появилась глупая, но искренняя улыбка.
       Но прежде чем Вадим успел сделать  шаг, его одернул Ларей, старший и более опытный потому и сдержанный, и рассудительный, с легкой усмешкой наблюдающий за пылким порывом молодого самца. Он знал Сьюзи достаточно, чтобы понимать, что ее появление всегда вызывает подобный эффект, но также знал и то, что такие моменты требуют такта и уважения.
   – Вадим, успокойся, – тихо произнес Ларей, положив руку на плечо коллеги. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась твердость. – Дай ей немного времени. Она только пришла.
      Вадим, немного ошарашенный, но послушный, кивнул. Он все еще смотрел на Сьюзи, но уже не с той откровенной жадностью, а скорее с восхищением, смешанным с легким разочарованием от того, что его импульсивность была пресечена.
      Ларей же, с присущей ему элегантностью, усадил Сьюзи за столик, сам. Он не бросался к ней, не пытался привлечь ее внимание громкими словами. Он просто подошел, и когда их взгляды встретились, на его лице появилась теплая, искренняя улыбка.
     – Сьюзи, ты выглядишь потрясающе, – сказал он, и в его голосе не было ни тени того, что Ларей только что пресек в Вадиме. Это было искреннее восхищение, уважение и, возможно, что-то еще, что оставалось невысказанным, но ощущалось в воздухе.
        Сьюзи улыбнулась в ответ, ее глаза заблестели. Она пришла вовремя, и это было не только для того, чтобы произвести впечатление, но и для того, чтобы быть частью чего-то важного. И в этот момент, когда она сидела между двумя коллегами, один из которых пылал от желания, а другой излучал спокойное уважение, она чувствовала себя центром этого маленького, но значимого мира.
  – Типичная элегантность в духе Ларея. Не долго вас искала, –  Сьюзи смотрела на захмелевших Ларея и Ляховского.–  Голос  Ларея , слышен далеко за границами ресторана.
  – Спасибо. Ты, как всегда, вовремя. Действительно, крайне тебе признателен.
   – А я-то как рада, что вы вместе. А то не знала, как с вами с обоими разговаривать, – устало выдохнула Сьюзи. – Сплошные недомолвки и сомнения. Что и кто из вас как подумает. Серьезно, устала. Моя бы воля, я бы жила с вами со всеми, одной семьей, чтобы говорить то, что думаешь, делать то, что хочется.
      Ларей смотрел на Сьюзи с явным недоумением. А Вадим так воодушевился, что еще немного – и он заключил бы Сьюзи в объятия.
   – Ты прямо, что называется, читаешь мои мысли, как говорится, твои слова да Богу в уши…
   –Заказывай все, что душе угодно, гуляем, так гуляем! – Ларей искренне радовался появлению Сьюзи, потому что разговор с Вадимом грозил закончиться непредсказуемо.
     – Это ты опять в который раз… – перебил его Ляховский. – Я требую сатисфакции! К барьеру! – кричал он, смеясь.
    – Я тоже, знаешь, – прижимался к Сьюзи, Вадим, пил с Лареем, а сам думал: «Вот, что я с этим стариканом делаю, мне бы красотку шальную». И в голове возник твой образ! Веришь? Такой пожар в груди… Едва ли волосяной покров на мне местами остался.
   – Волосяной покров? – Сьюзи залезла Вадиму за пазуху. – Конечно, остался. А остальное… – она пригубила вино и отчаянно захохотала. Ей захотелось схватить Вадима за то, что она давно желала ощутить, и сейчас, казалось, был подходящий повод. – Остальное могло ли сгореть? Ты сам подумай, сколько нужно огня, чтобы сжечь килограмм говядины, превратить его в порошок?
   – Я понял, – Вадим сразу посерьезнел, устремив взгляд туда, где Сьюзи изображала уже бушующее пламя. Ему стало неловко. Ларей заметил, что Ляховский  как  подросток смущается женских колкостей и откровенного стеба, потому отвлек Сьюзи встречным вопросом:
   – Вот как? А с чего ты решила, что там говядина? Тем более килограмм?
   – Ты намекаешь, что там может быть свинина? Это смешнее, чем я думала! Вот, оказывается, что кроется в том, что на два витка больше… – она расхохоталась еще громче.
   – Нужно срочно менять место дислокации, а то придется эксгумацию проводить прямо здесь, – Ларей с удовольствием принимал скабрезные шутки, которые были ему привычны за все время службы. Как правило, именно такие дебоширы и балагуры, и попадают в кабинеты оперов и следователей. Что греха таить, и в милицию идут те, кого вовремя не посадили в тюрьму. Не посадили, а гонор и озорство не пропьешь, и не потеряешь.
     Сьюзи, ее вечерний макияж, элегантный осенний наряд – она выглядела потрясающе. Стильные вещи, обрамляющие ее фигуру, придавали образу нотки сексуальности и скромницы с шармом. В воздухе витал аромат ее парфюма, который, казалось, завораживал всех вокруг.
      Вадим, прямо расцвел от вожделения, когда смотрел на нее. Его глаза блестели, а губы чуть приоткрылись от удивления. Он не мог отвести взгляда, словно Сьюзи была единственным источником света в этом вечернем полном огней и  веселого шума, ресторане.
     Однако рядом с ними находился Ларей, его опытный и мудрый коллега, который заметил, как Вадим теряет голову. Ларей, с легкой усмешкой на лице, одернул молодого и рьяного коллегу, произнеся с иронией:
 – Эй, Вадим, не забывай, что это не модный показ. Убери свой взгляд, прежде чем кто-то заметит, что ты смотришь на Сьюзи, как на картину в музее.
    Вадим, немного смутившись, попытался отвлечься, но его внимание снова и снова возвращалось к Сьюзи. Она была голодна,  потому общение с подвыпившими мужчинами, сводила к минимуму.  Иногда ее секундный смех, звучал как музыка, а ее  виртуозное умение владеть  вилкой и ножом, притягивала взгляды. Ларей, наблюдая за Вадимом, решил вмешаться.
  – Давай, поговори с ней, – сказал он, подталкивая Вадима. –Ты же хотел с ней о чем-то поговорить. Или ее вид , лишил тебя разума?
     Вадим, собравшись с духом, обратился к Сьюзи. Он чувствовал, как сердце колотится в груди, но в то же время его охватывало волнение. Сьюзи не могла  не отреагировать , на чувство , которое охватило Вадима целиком и улыбнулась, ее глаза сверкали, как звезды на ночном небе.
 – Ну что, Вадим! Теперь я мучаю тебя? – спросила она, и ее голос был мелодичным.
– Ах, Сью, – ответил Вадим, стараясь скрыть свое волнение. – Вечер просто замечательный, особенно теперь, когда ты здесь.
    Сьюзи рассмеялась, и этот звук напоминал Вадиму о осеннем дождике, который освежает все вокруг. Он почувствовал, как его уверенность немного возросла, и продолжил:
  – Я  ожидал, что ты придешь.  Но ты выглядишь потрясающе. Этот наряд... он просто великолепен.
     Сьюзи слегка покраснела, но ее улыбка только расширилась. Она явно была приятно удивлена комплиментом.
  – Спасибо, Вадим! Я старалась выбрать что-то особенное для этого вечера. Как ты провел день? Встреча была удачной?
      Вадим, почувствовав, что разговор принимает привычный для него смысл, расслабился. Они обменивались мнениями о работе, обсуждали последние новости в компании и делились своими размышлениями  о том , что  нужно предпринять  в дальнейшем.
   – Знаешь, – сказал он, – я никогда не думал, что психология, это нечто серьезное , о чем нужно вообще беспокоиться. Но ты , переменила мое мнение, ты очень талантливый психолог. Мне нравится, как ты подходишь к тому , что ты хочешь , что ты чувствуешь. Ты  хоть и выглядишь  очень молодой , но  твоя уверенность такова, что  ты знаешь кто ты. Я вот , уже достаточно высоко продвинулся, но не возьмусь ответить на этот вопрос. Я капризный как ребенок, меня заносит , как подростка и в тоже время я рассуждаю осознанно , так , что многие  , – он посмотрел на Ларея, который смотрел на него во все внимании,– да , такие опытные «старцы», слушают меня как равного и даже больше , уже и как представителя власти . Ты понимаешь о чем я ?
      Сьюзи, казалось, была тронутой его словами. Она наклонила голову и посмотрела на него с интересом.
– Спасибо, Вадим. Это очень приятно слышать. Я всегда стараюсь делать все наилучшим образом. А ты? Твоя открытость и откровенность , присущи только мудрецам . Тебе не нужно ни у кого учиться, ты родился мудрым .
    Вадим почувствовал, как его сердце наполнилось гордостью. Они продолжали обсуждать его развитие , как личности, и вскоре разговор стал более интимным. Вадим узнал, что Сьюзи увлекается живописью и любит проводить время на природе. Она рассказала о своих недавних поездках и о том, как это вдохновляет ее на новые идеи.
   – Я бы с удовольствием показала тебе свои работы, – сказала она, когда разговор стал более откровенным. – Если ты не против, конечно.
   – Я был бы рад! – воскликнул Вадим, не в силах скрыть своего восторга. – Это было бы здорово.
     В этот момент Ларей, наблюдая за развитием ситуации издалека, не мог не улыбнуться. Он видел, что Вадим, хоть и был заносчив, в общении с девушками, но искренность и доброта были его сильными сторонами.
    – Эй, ребята! – воскликнул он, поднимая бокал. – Не могу не заметить, как вы оба прекрасно общаетесь. Сьюзи, ты не против, если я немного присоединюсь к вашему разговору?
      Сьюзи с улыбкой кивнула, а Вадим, хоть и немного смутился, был рад, что Ларей рядом. Они втроем продолжили обсуждать тему воздействия неких лучей , на сознание человека, и вскоре разговор стал еще более загадочным, для посторонних, но  интересным для тех , кто был в теме. Ларей, обладая харизмой и чувством юмора, умело иногда подшучивал над Вадимом, что помогало разрядить атмосферу и сделать общение более непринужденным.
   – Знаешь, – сказал Ларей, – если бы здесь  разыгрывалась премия за лучший вечер, я бы точно отдал ее нам троим. Сьюзи, ты просто сияешь, а Вадим, ты выглядишь так, будто выиграл в лотерею.
     Сьюзи рассмеялась, а Вадим почувствовал, как его щеки слегка покраснели. Он был благодарен Ларею за поддержку, и это придавало ему уверенности. Они продолжали обсуждать искусство, музыку и даже делились забавными историями из своей работы, но при этом, никто ни на минуту, не сомневался  в том, что за этим весельем, скрывается неимоверно  сложная работа мозга, который по крупицам вытаскивал из каждого нужную ему  информацию.
    – Знаете, – сказал Вадим, – я всегда думал, что работа в следствии– это просто рутина, но с вами, кажется, все становится намного интереснее.
    Сьюзи кивнула, ее глаза светились от энтузиазма. – Да, я тоже так считаю. Главное – это создание атмосферы. Когда создано единое пространство , с поставленной целью, все, независимо от способностей , и желания , работают именно на достижение  цели . Массовое подсознательное.
      Ларей, заметив, как Вадим и Сьюзи находят общий язык, решил, что пора дать им немного времени наедине. Он встал и сказал:
   – Я пойду освежусь. Вам не нужно ждать меня,
     Ларей, оставив Вадима и Сьюзи наедине, направился к выходу, улыбаясь про себя. Вадим, почувствовал себя сразу уверенным , словно то , что к нему прицепилось и не давало шагнуть , вдруг отлипло и  он пустился свободным в путь. Он продолжил разговор с Сьюзи, и их связь, с каждым решенным вопросом, становилась все крепче. Они обменивались взглядами, полными понимания и интереса. Вечер продолжался, и в воздухе витала атмосфера новых возможностей. Вадим  сам того не  ожидая глядя на Сьюзи , на ее  открытое желание быть с ним, понимал, что этот вечер может стать началом чего-то , за что  они могут когда то и  сожалеть.
   – Сьюзи, дорогая, ты выглядишь просто сногсшибательно! – воскликнула Юля, с которой у Сьюзи в ходе расследования убийства в клинике, в котором Юля была привлечена в качестве  свидетеля, стали еще более теплые отношения. –  А мы уже начали скучать без тебя, но ты знаешь, как мы любим твои комментарии. Пойдем те к нам, –  и она указала за столик , за которым находились  Игорь , Вяткин и Дорофеев, с девицами , которых Сьюзи видела впервые.
      Столик был намного больше того , за которым   устроились Сьюзи , с Лареем и Вадимом .Но она привыкшая быть в центре внимания , конечно согласилась и потянула Вадима , из  их  укромного места  ресторана. Вадим кивнул официантам , чтобы те сообразили перенести содержимое  с одного стола , на другой.
     Вяткин , увидев Ляховского , изобразил такую недовольную гримасу, что даже вид  ослепительной Сьюзи , не придал настроения его образу. Он встал , увлек Дорофеева к выходу.
     Сьюзи улыбнулась Игорю, затем обвела взглядом остальных. Она видела в глазах каждого что-то свое: уважение, интерес, а в глазах Вадима – все еще тот же огонек, но теперь он был приглушен, смешан с чем-то более сложным.
    – Спасибо, Юля, – ответила Сьюзи, садясь на предложенное Игорем  место. – Я готова слушать и участвовать. Надеюсь, я не затрону никого и  ничего слишком важного.
     Ларей, курил, выпуская дым в вечернюю  мглу города. Сегодняшний день для него, прошел все так же нелегко,  Ларей слегка улыбнулся. Он не пропустил то, как директор института  «ХимБиоФарм» восхищался его бредовыми измышлениями. И теперь, когда Ларей понимает насколько далеко продвинулся Форнель , в своем управлении сознанием, он может приступить к делу.
     Он понял суть, понял возможности, осознал то , что произошло и то , что может произойти с еще большим размахом. Но его мысли снова задержались на Сьюзи. Не хотелось  верить , но что если она была не просто коллегой Форнеля , которая занималась психологией на уровне развлечения?
     Она была звездой, и он, как и Вадим, был очарован ее шоу программами, которые проходили с немыслимым размахом, ведь она, по неоспоримым фактам расследования , проведенного лично им, должна была сесть на скамью подсудимых , за создание секты , связанную с кровавыми ритуалами над людьми ,но вместо тюремного срока заключения, получила гранты на всю свою деятельность , причем  заочно , задним числом , и ей не пришлось никого уговаривать. Напротив , это ее уговаривали, « Большие звезды» из смежных ведомств.
     Как такое могло случиться?  А что, если  она, Сьюзи  тоже, манипулирует сознанием, заставляя людей принимать  решения , на уровне бреда – неосознанное подсознание, как называл  это явление  Вощагин? В отличие от Вадима, его сознание было более зрелым, более глубоким, пропитанным циничным расчетом и предвкушением чего-то большего, чем просто мимолетное восхищение.
    Свежесть осени, пронизывающая тонкий костюм Вяткина, и резкий ветер немного остудили его пыл. Он принял с удовольствием сигарету, протянутую Дорофеевым.
   – Надо же, вот как такое может быть? – Сорвалось с языка Вяткина. – Сидим никого не трогаем, и вдруг – бац-бац. Откуда этот полковник на нас свалился? Вот ему как раз за нашим столом совсем не место.
    Дорофеев, понимая  негодование Алексея, спросил:
   –    А как же Сьюзи, Юля? Девчонки? Ведь им наверняка приятно, что Юля привела за столик Сьюзи. Да и Игорь, смотри, как сразу ожил.
  – Да уж, – проворчал Вяткин, распыляясь в своих мыслях. – Умеет эта психическая очаровать дурней.
    Они не заметили, как в пылу страстей к ним подошел Ларей и кашлянул, привлекая к себе внимание.
     – Что, Алексей, полковник не нравится? – спросил Ларей, слегка покачиваясь и ежась от холода.    – Так это я его сюда привел. Мы тоже «рады» вас всех видеть.
     Ларей вкратце рассказал операм о встрече с директором фармкомпании, о том, что Вадим, полковник, – на самом деле хороший парень и вообще мужик. Не его прихоть, что у них забрали дело об убийстве в клинике. Но то, как он ведет расследование, причем, как и они – негласно – заслуживает уважения.
     С этими мыслями и полученным настроением Ларей вошел в ресторан, чтобы наполнить бокалы пьянящим вином. Вяткин скептически хмыкнул, выпуская дым в осенний воздух.
   – Хороший парень, говоришь? А то, что он наше дело увел, это тоже от хорошести?
    Дорофеев, всегда более склонный к компромиссам, пожал плечами.
   –  Может, и правда, не его вина. Начальство приказало, что он мог сделать?
     Ларей, уже предвкушая тепло ресторана и вкус вина, махнул рукой.
    – Да бросьте вы. Главное, что он, похоже, копает в том же направлении. Может, даже сможем скооперироваться. Две головы, как говорится...
    Вяткин продолжал ворчать, но уже без прежнего энтузиазма. В словах Ларея был резон. Если полковник действительно заинтересован в раскрытии дела, то сотрудничество может оказаться полезным.
    Они вошли в ресторан, и теплый воздух сразу окутал их, прогоняя остатки осенней прохлады. За их столиком царила оживленная атмосфера. Юля и Сьюзи о чем-то оживленно беседовали, а Игорь, казалось, увлеченно, и внимательно слушал каждую реплику Сьюзи. Вадим сидел немного отстраненно, наблюдая за происходящим с легкой улыбкой.
     Ларей, как хозяин созданного положения, первым подошел к столу.
   –  Прошу прощения за задержку, дамы и господа. Небольшие рабочие моменты.–  Он подмигнул Вадиму, давая понять, что разговор касался именно его.
     Вяткин и Дорофеев, стараясь скрыть свое недовольство, поздоровались с полковником , обняли Сьюзи и заняли свои места. Официант тут же подлетел, предлагая меню и напитки. Ларей заказал бутылку их любимого красного вина, и вскоре бокалы наполнились рубиновой жидкостью.
    Первый тост произнес Ларей:
    – За новые знакомства и плодотворное сотрудничество!– Все подняли бокалы, и даже Вяткин, хоть и с неохотой, пригубил вино.
   Вечер начал налаживаться. Разговоры текли легко и непринужденно. Сьюзи как всегда душа всякой компании, была не менее интересной собеседницей, Юля, как всегда, витала в романтических фантазиях, обсуждая  мужчин с девушками , которых пригласили Вяткин и Дорофеев, так сказать – для равновесия сторон , а Игорь, окрыленный вниманием Сьюзи, сыпал шутками и комплиментами.
    Вяткин, немного расслабившись под действием вина, даже начал находить в полковнике что-то человеческое. Тот оказался не таким уж и сухарем, как показалось вначале. Он внимательно слушал, задавал умные вопросы и, казалось, искренне заинтересован в их работе.
    Ближе к концу вечера, когда атмосфера стала совсем непринужденной, Вадим неожиданно обратился к Вяткину.
    –  Алексей, я понимаю твое недовольство тем, что у вас забрали дело. Но поверь, я не хотел никого обидеть. Просто так сложились обстоятельства. Я готов к сотрудничеству, если ты не против. У  всех вас большой опыт, и я уверен, что вместе мы сможем быстрее докопаться до истины.
     Вяткин посмотрел на Вадима, оценивая его искренность. В его глазах он увидел не высокомерие и превосходство, а скорее усталость и желание справедливости.
    – Ладно, – сказал Вяткин, протягивая руку Вадиму. – Посмотрим, что из этого получится. Но если я увижу, что ты мухлюешь, пеняй на себя.
    Вадим крепко пожал руку Вяткину.
   –  Договорились.
    В этот момент в ресторане заиграла медленная музыка. Игорь, не теряя времени, пригласил Сьюзи на танец. Юля, улыбаясь, подтолкнула Вадима .
     – А ты чего сидишь? Пригласи даму танцевать!
     Вяткин и Дорофеев переглянулись, и оба расхохотались, уводя своих девушек на танец. Вечер, начавшийся с напряженности и недоверия, закончился неожиданным примирением  и даже намеком на дружбу. Вадим, смущенный предложением Юли, увлек ее к себе.
   – Ну что ж, – сказал он, обращаясь к ней, – похоже, нам с тобой  сегодня танцевать весь вечер. Только я не обещаю, что буду хорошим партнером.
     Юля, улыбаясь, ответила.
  – Главное, чтобы музыка была хорошей. А остальное – дело наживное.
        Они встали и направились к танцующим парам. Вяткин, наблюдая за ними, почувствовал, как напряжение последних часов окончательно отступает. Он взял бокал вина и сделал глоток. Вино казалось особенно вкусным после всех перипетий дня.
    Сьюзи, танцевала у столика  с Игорем, бросила Вяткину лукавый взгляд.
   – Видите, Алексей? Иногда нужно просто дать людям шанс.
     Вяткин лишь кивнул, не в силах спорить. Возможно, она была права. Возможно, этот полковник действительно был не так уж плох. И, возможно, их совместная работа над делом об убийстве в клинике принесет свои плоды.
     Когда музыка стихла, танцующие пары, вернулись к столу, слегка запыхавшиеся, но довольные. Разговор возобновился, но теперь в нем не было и следа прежней враждебности. Они обсуждали детали дела, делились предположениями и даже начали строить совместные планы.
    Сьюзи, видя, как легко и непринужденно общаются мужчины, чувствовала удовлетворение. Она всегда верила в то, что люди могут найти общий язык, если только захотят. А Юля, казалось, была просто счастлива, быть в центре внимания, окруженная интересными людьми.
      Ближе к полуночи, когда гости начали расходиться, Вяткин подошел к Вадиму.
   – Ну что, полковник, – сказал он, – рассчитывай  на нашу поддержку. Будем разбираться дальше.
    Вадим кивнул.
   – Буду. И спасибо. Сегодняшний вечер был неожиданным.
    – Неожиданным, но, надеюсь, не последним и не в таких местах, – добавил Дорофеев, пожимая руку Вадиму.
   Вяткин, Дорофеев и Ларей курили.
     – Ну что, парни, – сказал Ларей, – кажется, мы нашли себе нового партнера. И, возможно, хорошего друга.
      Вяткин усмехнулся.
    – Посмотрим. Но одно я знаю точно, этот вечер не случайность.
      Они стояли у ресторана, вдыхая свежий осенний воздух. Ветер уже не казался таким пронизывающим. Наоборот, он приносил с собой ощущение чего-то определенного, чего-то, что вносило ясность.

     Гл.14 Отличное пробуждение. Оргия.
     Ларей проснулся. Не от мягкого рассвета, не от ласкового прикосновения утра, а от ледяного, пронзительного крика собственного сердца, которое, казалось, готово было вырваться из груди и унестись прочь, прочь от этого мира, от этой реальности, от этого проклятого сна. Образы, словно вырванные из самых темных глубин безысходности, еще долго плясали перед его глазами, жуткие, невыносимые.
      Все началось с гулкого зала. Не зала, а скорее бездонной пропасти, где эхом отдавался приговор. Приговор, от которого не было спасения, не было пути назад. Звук цепей, тяжелый, зловещий, звенел в ушах, словно погребальный колокол. А перед глазами – дорога. Дорога, устланная не камнями, а страданиями, ведущая к костру. Путь, по которому шли все осужденные, обреченные на мучительную, медленную смерть. И он, Ларей, шел по этой дороге.
     Ледяная тишь тюрьмы, казалось, окутала его не просто холодом, а живой, холодной хваткой, не давая дышать. Каждый вдох был борьбой, каждый выдох – стоном. Жуткий страх, словно паутина, прилипал к коже, сковывая движения, превращая тело в неподвижную статую. Немая молитва за спасение застряла в горле, слова, которые так отчаянно рвались наружу, превратились в беззвучный крик. Он чувствовал себя жертвой. Жертвой обстоятельств, жертвой чужой воли, загнанной в угол, без права на защиту, без права на оправдание.
     Дорога в никуда тянулась бесконечно. И лишь запоздалая звезда на небе, едва мерцающая, словно издеваясь, напоминала о том, что надежда приходит слишком поздно. Вокруг – людское море. Море лиц, искаженных ненавистью, осуждающих, отвергающих. В их глазах – бездна презрения, в их сердцах – жажда зрелища. Лишь немногие, совсем немногие, пытались протянуть руку помощи, их голоса, слабые, робкие, тонули в общем хоре обвинений и проклятий. И Ларей, в этом море ненависти, чувствовал себя одиноким, потерянным, обреченным.
    И вдруг… Вдруг, словно вспышка света в кромешной тьме, страх исчез. Не ушел, не отступил, а просто испарился. Внутри Ларея словно выросли крылья. Невидимые, но могучие. Он перестал быть жертвой. Безумный, громкий смех вырвался из груди, разрывая тишину, словно раскат грома. Враги, еще мгновение назад казавшиеся непобедимыми, оказались бессильны перед его новой, неведомой силой. Душа рвалась на волю, словно птица из клетки. Страх перед болью, перед смертью, исчез, уступая место дерзости, решимости, какой-то дикой, первобытной отваге.
      Он начал подниматься. По пяти шатким ступеням вверх. Каждая ступень казалась все более прочной, все более уверенной. Вечность раскрылась перед ним, бездонная, манящая. И шепот ветра, словно голос из другого мира, донес слова: «Смерти нет! Есть дорога в бесконечность!» Пламя, что еще недавно грозило поглотить его, теперь рвалось к небесам, очищая, освобождая, унося Ларея с собой в новый мир. Мир, где нет…
      Сон ушел. Осталась жизнь. Холодный, острый ожог металла на запястье. Скрип замка, тяжелый, зловещий. За мной пришли. Значит, все с начала.
      Но что есть «начало»? И что есть «конец»? В этом вечном круговороте страданий и надежд, в этом лабиринте человеческих душ, где каждый шаг – это поиск смысла, где каждый вздох – это вопрос. Вопрос о том, зачем мы здесь, зачем мы страдаем, зачем мы любим и ненавидим. Ларей, стоящий перед новой дорогой, перед новым испытанием, чувствовал, как в нем пробуждается не только отвага, но и глубокое, мучительное понимание. Понимание того, что каждая ступень, каждый удар сердца, каждый вдох – это часть великого, непостижимого пути. Пути к себе, пути к истине, пути к той самой бесконечности, о которой шептал ветер. И в этом понимании, в этой новой, горькой мудрости, было не только страдание, но и, быть может, тот самый, долгожданный смысл. Смысл, который не дается, а обретается в самой глубине падения.
     Ларей встал с кровати, словно вынырнув из бездонной пучины сна. Сердце, еще недавно бешено колотившееся, теперь отзывалось глухим, но настойчивым стуком. Образы сна, жуткие, словно вырванные из глубин безысходности, еще долго плясали перед глазами, оставляя после себя ледяной след. Гулкий зал, приговор, перезвон цепей, дорога на костер – все это казалось таким реальным, таким осязаемым, что даже после пробуждения тело не могло избавиться от ощущения скованности.
     Он аккуратно, стараясь не потревожить, укрыл Сьюзи, ее красивое, нежное тело так и манило прикоснуться, ощутить, вдохнуть ее запах. Почувствовать ее любовь и ощутить ласку… Волнение охватило Ларея, и он встал, сделал несколько наклонов, потянулся. Несколько раз присел и вновь обернулся. Сьюзи, ее дыхание было ровным и спокойным. Ее лицо, освещенное слабым утренним светом, казалось безмятежным, далеким от тех кошмаров, что терзали его. И тут он заметил. На краю кровати, спал Ляховский. Рука распласталась по полу, устремленная к бокалу, видимо, за последним глотком вина. Но так и осталась, когда тело расслабилось и уснуло. Ларей улыбнулся. Это была улыбка человека, который, несмотря на всю тяжесть пережитого, нашел в себе силы увидеть абсурдность ситуации. «Это же надо так «укушаться», чтобы проснуться втроем в одной кровати», – пронеслось в голове. В этой нелепой картине было что-то от той самой жизни, которая, как он знал, всегда подкидывает самые неожиданные повороты.
     Он тихонько прошел в ванную. Холодная вода, брошенная в лицо, немного привела в чувство, но голова все еще кружилась, отказываясь осознавать реальность. Что произошло? Что делать? Эти вопросы, словно назойливые мухи, роились в голове, требуя ответа. Вопросы, которые предстояло решать не только ему, но и им – Сьюзи и Ляховскому. Он смотрел на себя в зеркало. Взрослый мужчина, следователь, человек, призванный распутывать самые сложные дела, а попадает в такие нелепые, почти комичные ситуации. Где та грань между профессионализмом и личной жизнью, между долгом и… чем?
      Запах свежезаваренного кофе, горький и бодрящий, немного рассеял туман в голове. И только сейчас он обратил внимание на хаотично лежавшие на столе исписанные страницы. Дневники, книги. Он взял одну из них, перелистнул. Это была работа Сьюзи. Ее анализ психологических ситуаций, которые она рассматривала на своих тренингах. Он вчитался в строки, в ее тонкие наблюдения, в ее попытки понять глубинные мотивы человеческого поведения. И вдруг, новая вспышка света в темноте сознания – он увидел связь.
     Его сон, его кошмар, был не просто наваждением. Это было отражение той самой безысходности, того самого приговора, который она так тщательно анализировала. Его путь к костру – это метафора того тупика, в который попадает человек, потерявший смысл. А пять ступеней вверх, к бесконечности, к освобождению – это ее попытка найти выход, найти ту самую дорогу, которая ведет не к смерти, а к жизни.
     Он понял. Его пробуждение, его встреча с Сьюзи и Ляховским в одной кровати – это не просто случайность. Это начало. Начало нового пути, где вопросы о смысле жизни, о страдании, о надежде, которые так мучительно терзали его во сне, обретают новое звучание. Где его собственная жизнь, его опыт, его понимание человеческой природы, сплетаясь с работой Сьюзи, могут стать тем самым ключом, который откроет дверь к истине. К той самой бесконечности, о которой шептал ветер в его сне. И в этом понимании, в этой новой, горькой мудрости, было не только страдание, но и, быть может, тот самый, долгожданный смысл. Смысл, который не дается, а обретается в самой глубине падения, в самом сердце хаоса.
       Строки, написанные мелким почерком Сьюзи, складывались в размышления о природе страха, о его способности парализовать волю, превращая человека в безвольную марионетку обстоятельств. Он читал, и в каждом слове узнавал себя, узнавал тот ледяной ужас, который сковал его во сне. Но Сьюзи шла дальше. Она писала о том, что страх – это лишь иллюзия, порожденная нашим собственным разумом, и что истинная сила кроется в принятии, в отказе от борьбы с неизбежным, в поиске света даже в самой кромешной тьме.
    «Смерти нет! Есть дорога в бесконечность!» – эти слова из его сна эхом отозвались в его сознании. Он смотрел на Сьюзи, спящую так безмятежно, и чувствовал нечто похожее на благоговение. Она, казалось, уже прошла этот путь, уже нашла ту самую бесконечность, о которой он только начал догадываться. А Ляховский? Он, с его вечной меланхолией и поиском утешения в вине, был, вероятно, еще далеко от этой дороги. Но даже он, в своей нынешней, совершенно нелепой позе, был частью этой новой реальности, частью этого странного, но, возможно, необходимого пробуждения.
    Он читал дальше, погружаясь в мир Сьюзи, в ее попытки понять, почему люди так часто выбирают путь саморазрушения, почему они так легко поддаются соблазну отчаяния. Он видел в ее словах не просто академический анализ, а глубокое сопереживание, желание помочь, найти выход для тех, кто заблудился в лабиринтах собственной души.
Его сознание, словно из пазлов, складывало  единую картину. Его сон, его кошмар, был не просто отражением его собственных страхов. Это было предупреждение. Предупреждение о том, что он, как следователь, слишком часто видел лишь темную сторону человеческой натуры, слишком часто сталкивался с последствиями падения, но редко видел сам процесс падения, его истоки, его причины. Сьюзи же, со своими тренингами, со своими дневниками, пыталась понять эти причины, пыталась найти пути к исцелению.
    Он посмотрел на свои руки. Руки следователя, привыкшие к документам, к уликам, к холодным фактам. Но теперь он чувствовал, что эти руки должны научиться чему-то другому. Научиться протягивать помощь, научиться слушать, научиться видеть не только преступление, но и человека, стоящего за ним.
     «Что же, значит, все с начала…»  подумал он, и в этих мыслях не было ни отчаяния, ни обреченности. Появилось лишь тихое желание. Желание пройти этот новый путь, путь к бесконечности, путь к пониманию. Путь, который начинался здесь, на этой кухне, среди исписанных страниц, рядом со спящими Сьюзи и Ляховским. Путь, где вопросы о смысле жизни, о страдании, о надежде, которые так мучительно терзали его во сне, обретали новое, живое звучание. И в этом понимании, в этой новой, горькой мудрости, было не только страдание, но и, быть может, тот самый, долгожданный смысл. Смысл, который не дается, а обретается в самой глубине падения, в самом сердце хаоса.
    Ларей обратил внимание, что среди   исписанных страниц, лежали материалы по убийству в Клинике – фотографии, отчеты, показания свидетелей. Все казалось обычным, но в каждом документе он чувствовал другой смысл, невидимую нить, ведущую к чему-то зловещему. Ларей взял фотографию жертвы – молодая женщина с испуганными глазами, словно она знала, что ее ждет. Его взгляд задержался на ее лице, и вдруг в голове пронеслась мысль:  «Она видела  «иное» раньше, чем умерла».
   Ларей отодвинул листы , под которыми  лежала старая тетрадь. В ней были записи, сделанные в те моменты, когда он , когда то рассказывал Сьюзи о своих видениях, когда  «иное» приходило к нему – странные символы, наброски, фрагменты снов . Он пролистал страницы и остановился на одной – там он узнал рисунок, похожий на цепи, обвивающие человеческую фигуру, и надпись:  «Пленник между мирами».
    В дверном проеме возникла Сьюзи. Заспанная, она едва различала очертания Ларея, но рука ее уже тянулась к горячему кофе. Сделав несколько глотков, она смотрела сквозь чашку, словно не замечая ни своей наготы, ни его присутствия. Молодая и энергичная, ее лицо выражало смесь тревоги и растерянности.
     – Ларей, – сказала Сьюзи, подходя совсем вплотную, – хочешь , мы обсудим  то , в чем ты сомневаешься вместе?
     И тут же ее рука скользнула туда, где ожидал внимания, тот, кто уже не хотел ничего слушать, а заявлял лишь свою силу влечения, наполненный неудержимой страстью.
    – Ничего , что  могут появиться свидетели. Которые всегда описывают события так, что невозможно объяснить, происходящее обычной логикой. – Ларей вздохнул, чувствуя, как внутри него разгорается ощущение – присутствия, которое привлекает внимание. Он присел на край стула и притянул Сьюзи к себе.
    – Ты тоже это чувствуешь? – спросил он тихо.
    – Да, – ответила Сьюзи, – и это наводит на мысли. Должны ли мы разобраться, что именно происходит, прежде чем это выйдет из-под контроля?
      Ларей затих и прислушался, ощущая, блаженство  проникновения в теплую, влажную чувственную среду. Его охватили осознание,  что мир уносится туда, где отсутствует рассудок и царят лишь страсть и удовлетворение.
    – Боюсь , что обсуждать  уже не придется, – сказал он, – я не уверен, что понимаю происходящее полностью, но кажется, что кто-то внутри нас ведет совсем иной разговор, и если и пытается что-то сказать, то скорее эти выражения кроются в движении и ритме.
     Сьюзи внимательно рассматривала Ларея, затем уперлась руками, в его плечи и отстранилась , высоко поднимая грудь.
    – Может, в этом и заключается путь к разгадке? Если мы сможем понять, что именно каждый из нас хочет, возможно, сможем установить  и цель своих желаний.
    Ларей вкушал глубокий аромат, высоко поднятой груди Сьюзи, которую он поддерживал  ладонями, устремляя навстречу страстному поцелую. Он, в глубине души, понимал, что сейчас не время торопиться, что это только начало. Сьюзи не просто не вмешивалась в его реальность – она играла с ним, испытывала его, заставляла смотреть в глаза собственным страстям.
    – Нам нужно сменить позицию, для более проникновенного разговора, – сказала Сьюзи, пересев к нему спиной, устроившись так, чтобы попытаться почувствовать то, что скрыто за завесой привычных ощущений. Она качнулась  и волна понесла их , в пучину  страсти.
     Они вышли из кухни, и прохладный, утренний воздух открытого окна, ударил в лицо, словно напоминая о том, что граница между мирами тонка и хрупка. Ларей, закурил сигарету  и  приурил Сьюзи. Они оба, чувствовали, как внутри их сознания рушатся привычные картины, планы, предположения. Они явно осознавали что использованная страсть, удовлетворение и желание рушили все, что создавалось дорогой ценой утраченных возможностей. То что являлось для каждого из них, частью созданной вселенной.
     Ляховский давно проснулся и слушал то, что происходило между Лареем и Сьюзи на кухне, попивая вчерашнее вино. Его не волновало происходящее. Он был таким молодым и бесшабашным полковником, привыкшим смотреть на мир проще, никак не относился к естественному желанию между мужчиной и женщиной. Смотрел на страсть как на предвкушение. Как то, когда человек хочет, не просто есть, но и вкусно и в красивом месте.
   Ляховского волновал лишь тот вопрос, который они обсуждали вечером в ресторане. Что делать с расследованием? С одной стороны, нужно заканчивать и закрывать дело, собственно за этим его и прислали из столицы. Но с другой стороны, интерес, который разжигал Ларей своими видениями. Непознанное влекло его, как женщины, красивые и заманчивые, которыми он хотел обладать. Вот и сейчас, глядя на довольную пару, в нем просыпалось желание обладать тайной!
     Ляховский отставил бокал, чувствуя, как в нем нарастает предвкушение. Не от того, что видел, а от того, что чувствовал. Это было похоже на охоту. На игру, где можно поднять ставки, создать приз – нечто неуловимое, но оттого еще более желанное. Он знал, что Ларей и Сьюзи, погруженные в свои ощущения, не замечают его присутствия. Но это было ему на руку. Он мог наблюдать, анализировать, ждать своего выхода.
     Ляховский улыбнулся. Он был здесь не для того, чтобы вмешиваться в их личные дела. Он был здесь для того, чтобы найти свое решение. И если для этого нужно было подождать, пока страсть утихнет, а разум вернется, он был готов ждать. Ведь истинная награда – это не мимолетное удовольствие, а полное подчинение тайны. И он чувствовал, что эта тайна уже почти в его руках.
     Он тихо поднялся с кровати, оставив за собой лишь легкий аромат вина и невысказанное желание. Его шаги были бесшумны, словно он сам был одной из тех теней, о которых говорили свидетели. Он знал, что Ларей и Сьюзи, увлеченные собственными страстями, не заметят его ухода. Они были слишком поглощены собой, своими  чувствами и желаниями, и не  слишком уверены в своей способности контролировать охватившие их эмоции .
     Но Ляховский видел дальше. Он видел, как их личные переживания переплетаются с загадкой, которую они пытались разгадать. Он видел, как их влечение друг к другу, становится частью той самой силы, которая ускользала от их понимания. И он знал, что именно в этом переплетении кроется  понимание, то , что так необходимо каждому человеку.
     Он направился в ванную комнату, где решил задержаться несколько больше обычного времени , Чтобы позволить Ларею и Сьюзи , закончить  свои физические влечения, в естественных условиях – на огромной кровати. Странные чувства, необъяснимые желания, противоречащие всякой логике. Все это казалось разрозненным, пока  не начинаешь  видеть в происходящем – закономерность. Закономерность, которая была тесно связана с тем, что происходит между людьми , охваченными страстью.
     Ляховский наслаждался потоком воды, наполняющим  ванну и в ее чистоте, приходили и чистые мысли . Они складывались в картину, которая становилась все более понятной и прозрачной. Он видел, как страсть и влечение, как инстинкты и разум, как реальность и иллюзия – все это сливалось воедино, создавая нечто новое, нечто, что выходило за рамки обычного понимания.
      Он чувствовал, что Ларей и Сьюзи, тоже, находятся на пороге открытия. Открытия, которое может изменить все. И он был готов быть там, когда это произойдет. Готов наблюдать, готов анализировать, готов, если потребуется, стать свидетелем или участником. Ведь он был здесь не просто как наблюдатель. Он был здесь как охотник за истиной, и теперь истина была куда более соблазнительной, чем любая иллюзия.
      Резкий, настойчивый звонок в дверь разорвал хрупкую тишину, вырвав Ляховского из сладостного состояния покоя, словно кто-то дернул за невидимую нить, связывающую его с миром безмятежности. Сердце на мгновение замерло, а потом застучало быстрее, будто предчувствуя недоброе. Он вздрогнул, и в этот миг услышал торопливые, почти панические шаги – а в следующую секунду дверь ванной распахнулась, и внутрь вбежали Сьюзи и Ларей, их лица были раскрасневшимися, глаза – широко раскрытыми от захватившего их азарта и куража.
     – Чего расслабился?! – почти выкрикнула Сьюзи, ее голос звенел от возбуждения и неудержимого  смеха. – Быстрее, накинь на себя что-нибудь и открывай! Мы только сполоснемся и выйдем. Придумай что-нибудь, если что, – она подмигнула, но в ее взгляде читалась легкая, по детски наивная, игривость.
      Ляховский, чувствуя, как внутри все сжимается от смеси раздражения и волнения, поплелся к двери, оставляя на полу мокрые следы. Едва прикрывшись полотенцем, он открыл дверь – и в квартиру ввалилась шумная компания, жаждущая продолжения вчерашнего банкета.
     Первой, с явным неудовольствием и даже гневом, ворвалась Элиза. Она многое пропустила по причине «отсутствия вчера», и теперь это отсутствие, казалось, жгло ее изнутри. Ее взгляд, холодный и колючий, сразу же устремился к Ляховскому.
    – Где она? – резко бросила она, и в ее голосе прозвучали стальные нотки.
    За ней поспешили оперативники – Вяткин, едва держался на ногах, явно не проспался, после бурной ночи. Размахивая бутылками шампанского, с раскрасневшимися лицами, с блеском  еще пьяных глаз, хихикая и переглядываясь, впорхнули Кэт и Лия – их волосы развевались, глаза блестели, а смех звучал слишком громко, и фальшиво. Завершал процессию Дорофеев, с авоськами , нагруженными «всячиной». День, который только начался, уже предвещал новый «праздник» – но на этот раз он казался каким-то волнительным, словно надвигающаяся гроза.
     Элиза, не дожидаясь ответа, грубо оттолкнула Ляховского и решительно прошла вглубь квартиры. Ее взгляд скользил по комнатам – холодный, цепкий, словно она выискивала  улики, доказательства и еще черт знает что. Опера, поддавшись общему настроению, взялись осматриваться, их смех и оживленные разговоры наполнили пространство, и в этом веселье никому  не было дело , до повода , который разыгрывала Элиза. Кэт и Лия, вносили своим присутствием нотку хаоса и непредсказуемости –  они были вихрем, который вот-вот сметет все на своем пути.
     Сьюзи и Ларей, все еще находясь в ванной, прислушались к происходящему. Их лица, только что освеженные прохладной водой, теперь выражали веселое и озорное настроение. Они все еще охваченные страстью , пытались компенсировать  физическую активность , страстными поцелуями – в глазах читалось понимание ситуации, и какая-то детская радость от того, что все идет не по плану,  при всем безумстве, выглядело весело и задорно.
     Ляховский, неспешно вытираясь, старался не показывать, свое волнительное состояние. Его пальцы слегка дрожали, он то и дело , набрасывал полотенце на лицо, умело отвлекая внимание от своего состояния. Он смотрел на Элизу – прямо, почти вызывающе, хотя внутри все сжималось от чувства, что его застали  как нашкодившего школьника – врасплох.
    – Элиза, что происходит? – спросил он, стараясь придать голосу спокойствие, но в нем все равно проскальзывали нотки напряжения.
     Элиза негодовала. Ее лицо искажалось от смеси раздражения, нетерпения и, возможно, даже обиды. Она сделала шаг, вплотную приблизившись к Ляховскому, ее глаза сверкнули. Она понимала всю нелепость ситуации, но не могла сдержать свою ревность.
      – Где она? – вопрошала она, и ее голос прозвучал еще резче, почти как удар хлыста. – Я тебя не видела со вчерашнего дня. И не пытайся мне врать!
      Ляховский почувствовал, как внутри все похолодело. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова застряли в горле.
     – Мы… мы были заняты, – начал он, но осекся, не зная, как объяснить, теперь,  это загадочное «мы». В голове крутились мысли, одна тревожнее другой: «Что она себе удумала? Что она подозревает? И как теперь выпутаться из этой ситуации?
     В этот момент Вяткин, явно перебравший «с вечера», подошел к ним, размахивая бутылкой шампанского. Его лицо расплылось в широкой, глуповатой улыбке, но в глазах читалось какое-то странное, почти наивное лукавство.
     – Ну, что вы, голубки, тут устраиваете?! – воскликнул он хриплым голосом, икая, его икота прозвучала слишком громко, слишком неестественно. – Все взрослые люди, чего уж там…
     В воздухе повисло напряжение — смешное и страшное одновременно. Трагикомедия продолжалась, и никто не знал, как ее закончить.   
      Но , тут дверь ванны отворилась  и перед компанией, появились Сьюзи и Ларей мокрые , довольные и  «живые». Они понимали, что в таком виде, им не придется импровизировать случайность встречи.
     – Мы… мы просто обсуждали детали нашего последнего дела, – сказал Ларей, пытаясь говорить убедительно. – Были некоторые… сложности.– Сьюзи подергала  Ларея за то место , которое обычно не показывают на людях.
      Элиза скептически приподняла бровь. Лицо вытянулось от  неожиданной развязки…
      – Сложности?... – Переспросила она. – Выглядит так, будто вы нашли  убедительный способ их решения.
      Она бросила на них оценивающий взгляд, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Сьюзи почувствовала, как по спине, пробежал веселый ветерок.
     – Мы можем наконец привести ситуацию в общее соответствие, уравнять так сказать шансы? Чтобы разрешить какое-то понимание вопроса, – сказала она, сбрасывая с себя полотенце, оголяя  чудесное тело.  – У нас, так-то,  еще много чего осталось не завершенного. Присоединитесь или как?
   Вяткин , привыкший к  подобным откровениям и Сьюзи, и  Элизы , за долгое время совместного знакомства, принялся стаскивать с себя штаны. Однако, Дорофеев, обратился к холодильнику, выискивая, что-нибудь «холодненькое», не собирался вовлекаться в  атмосферу всеобщего безумства и сладострастия. «Банщицы», понимали , что лучшее веселье – это  согласие, сбрасывали с себя одежду на ходу, принялись собирать Сьюзины записи и дневники, пряча их в ящик стола. Смех стал громче, а взгляды –  располагали  настойчивостью и  страстями.
      – Куда же вы так спешите? – спросила Элиза, но рука  Ляховского, легла ей на плечо .
      – Ну что ты противишься? Я вот с этими – он указал на Элизу и Ларея, – чуть  сам не согрешил.
    Элиза почувствовала, как внутри нее  раздражение угасает. Она хотя и  ненавидела, когда ее ограничивали, или пытались использовать, но к сексу, всегда относилась с присущим всем пониманием.
     – Я сейчас успокоюсь и конечно порадую вас всех, – сказала она, стараясь придать своему голосу располагающую  к  романтическому настроению – нежность!
    – О,  я буду только счастлив! – обнял ее Ляховский, его  голос стал ласковым  и любезным. – Ты же самая шикарная из всех женщин  и пусть – весь мир подождет ! Твой каприз,  твои  желания, и воплощение самых безумных фантазий, и тебе решать –  со всеми вместе,  или  с каждым в отдельности .
     Комната наполнилась мягкой дымкой сигарет. На кухне, где было кому хозяйничать,  воздух наполнялся ароматом жаркого и свежести салатов. Элиза огляделась по сторонам. Компания неспешно поглядывала друг на друга, девицы тихонько , между собой, смеялись, рассматривая мужские достоинства. Элизе, вдруг отчаянно захотелось уединиться. Она заметила Сьюзи, которая занималась  макияжем в ванне, и  направилась к ней.
       – Сьюзи, – тихо окликнула она, снимая с себя одежду. – Пока буду споласкиваться, поговорим? Мне так много нужно тебе сказать… Кажется, целую вечность не виделись!
     Сьюзи подняла глаза, и ее лицо озарилось теплой улыбкой. Она осмотрела подругу, и чмокнула ее, в подставленные  бантиком губы.
     – Конечно, Элиза! Мойся, ты у меня , как дома. Как это ты вчера пропустила «вечерок»? Там можно было…– флирт и все такое , – она многозначительно улыбнулась,– и никто бы не помешал. Что ты хочешь мне рассказать? Ты выглядишь такой взволнованной…
      Она  надела мягкую перчатку и  намылила Элизе тело.
   – Как  же давно  мы не  плескались в ванной?
      Элиза вздохнула, провела рукой по волосам Сьюзи и нежно поцеловала ее в губы, и наконец, подняла глаза на подругу.
     – Да, есть о чем поговорить… – она помолчала, подбирая слова. – Расскажи мне про тебя и Ларея. Как так вышло, что вы…ну, у вас получилось? Я до сих пор в шоке.
     Сьюзи слегка покраснела, опустила взгляд, потом посмотрела в зеркало, снова подкрасила губы.
    – Ох, это вышло как-то само собой… – тихо ответила она. – Мы стали чаще видеться по работе, он оказался таким необычным, и  мы стали рассматривать его видения, его встречи с «иным». А ты что, удивлена?
     Элиза нервно сжала грудь, выдохнула, встала под струю воды.
     – Еще бы! Просто… я же знаю, что Ларей все, еще испытывает ко мне чувства. Из-за  перевода в столицу, в следственный отдел, все так запуталось. Он ведь до сих пор переживает, что я теперь далеко, что мы реже видимся. Это так?
     Сьюзи повернулась к подруге, в ее глазах читалась искренняя забота.
     – Понимаю. Но послушай, Элиза, я пока вообще , после развода со Шнайдером , не хочу ни с кем отношений. Я просто… увидела в Ларее  человека, с которым мне комфортно. Я наконец разбираюсь и в себе, ведь и  у меня, и ты знаешь, есть необычные наклонности , к разного рода видениям . Мне самой интересна природа ; как это копаться  в «иных» мирах, это  похоже как  слушать ваши мысли .
      Элиза задумчиво кивнула, потом вдруг сменила тему.
     – А что насчет Ляховского? Ты ведь знаешь, что из-за моей связи с ним,  многое изменилось. Он так и не женился на мне, но быть его подругой и подчиненной оказалось даже выгоднее. Мы постоянно вместе, нет недомолвок – проблемы сразу на виду и их легче решать. И потом , мы  не расстаемся и в постели.
     – Да, я слышала про вас с Ляховским, – кивнула Сьюзи. – И, честно говоря, мне кажется, это действительно удачный расклад. Ты выглядишь более спокойной и уверенной рядом с ним. Но вернемся к Ларею. Ты переживаешь, что он все еще думает о тебе?
     Элиза сжала ладони, присела, посмотрела на свои колени, как между ними скатывается вода.
    – Именно! Он не перестал строить планы на меня, и это меня тревожит. Как думаешь, у вас с Лареем все серьезно? Что будет дальше? Вдруг это просто мимолетное увлечение с его стороны? Вдруг он решит, что все еще любит меня?
     Сьюзи мягко положила руки на спину Элизы, погладила ее, разглаживая плечи, заставив ее поднять глаза.
      – Элиза, послушай меня, – ее голос звучал спокойно и уверенно. – Не спеши с выводами и не мучай себя вопросами, на которые пока нет ответа. Поступай по мере поступления проблем. Может, никакого выяснения отношений и не будет. Давай просто посмотрим, как будут развиваться события? Если есть желания, не стоит сдерживаться, а там – будь , как есть!
      Элиза задумалась, потом медленно выдохнула.
    – То есть ты предлагаешь не накручивать себя заранее?
    – Именно! – улыбнулась Сьюзи. – Живи настоящим. Если что;то произойдет – мы вместе это обсудим и найдем решение. А пока… можешь порадовать мужчин своей фигурой и настроением. Отдохнем, поговорим о чем-нибудь легком? Я  сегодня  думаю расслабиться , как никогда – там сегодня столько желающих , и даже создается групповушка!
      Элиза впервые за весь разговор улыбнулась по;настоящему – легко, свободно, будто с плеч свалился тяжелый груз.
      – Знаешь, это отличная идея. Спасибо, Сьюзи. Ты всегда умеешь меня увлечь  новой жизненной энергией.
     – Для этого и нужны подруги! – подмигнула Сьюзи. – Так что желания «оторваться» – в силе?
     – Да, однозначно! – Элиза рассмеялась, и в этом смехе уже не было тревоги – только облегчение и радость от того, что рядом есть человек, который понимает без слов.
       Утро пробивалось сквозь тяжелые шторы, размывая границы между светом и тьмой. Воздух был пропитан послевкусием вчерашней гулянки – терпким запахом вина, распространенным , как «Poison», аромат пива, в отголосках вчерашних тостов. Где;то на задворках сознания еще звучали обрывки музыки, смех, фразы, сказанные с излишней горячностью, – но новый день настойчиво стучался в дверь, предлагая начать все сначала. Голова слегка гудела, словно в ней до сих пор крутился вихрь событий, а в груди билась странная, непривычная легкость – будто после долгого сна, наконец, открылись глаза, и мир предстал в новом, непривычно четком свете.
    На столе стояли тарелки с нарезанными овощами – обязательные салаты, дань традиции утреннего «похмелья». Рядом – графин с янтарной жидкостью –пиво. Несколько бокалов, под вино и шампанское, и чашки с дымящимся кофе. Все это выглядело как молчаливое признание: вчера было слишком ярко, слишком громко, слишком искренне. Теперь же наступало время разбора полетов – с ясной головой или, по крайней мере, с попыткой ее обрести.
     Элиза, с растрепанными волосами и в мокром полотенце, тяжело опустилась на стул, опершись локтями о стол. Ее взгляд блуждал по комнате, то фокусируясь на деталях, то снова расплываясь. Она провела рукой по лицу, будто пытаясь стереть остатки нервозности и тумана в голове.
      – Кто-то расскажет мне о том, что я пропустила вчера? – Произнесла она, и голос ее дрожал от нетерпения, желание понять , что было в компании  вчера, и как получилось , что утро  застало некоторых  «товарищей», в одной  кровати. Обнаженные,  с трудом осознающие происходящие , они естественно вызвали  множество вопросов, у ворвавшейся в квартиру компании.  Слова давались с трудом, словно каждое нужно было выловить из вязкого движения мыслей.
     – Хочу знать, от  начала до конца. И не пытайтесь ничего скрывать… Хотя, честно говоря, мне уже все равно, что там было. Или не было.
     Сьюзи, сидевшая на коленях  Ларейя, осмотрела компанию, словно бы убеждаясь в том , что  их кто-то слушает. Лия, которую тискал Вяткин, с покрасневшими глазами , дрожащими от распыляющей ее страсти руками, нервно целовала опера, желая поскорее  перейти к наслаждениям физическим.  Сознание Лии, после нескольких глотков шампанского, словно плавало в наступающем тумане: она помнила обрывки, вспышки,  связь с Вяткиным после  ресторана, но создать  цельную картину не получалось. Дорофеев, с нечесаными волосами, явно не желающий ничего вспоминать, глубоко вздохнул, машинально потянулся к стакану с вином, сделал глоток, поморщился и поставил его обратно – вкус показался резким и чужим.
     – Хорошо, – сказал Ларей, и его голос звучал так, будто он сам не до конца понимал, что говорит. – Я попробую рассказать тебе все. Но сначала… дай мне минуту. Нужно собрать блуждающие мысли… – он запнулся, потер виски. – Мысли, они как снежинки…? Летают, кружатся, а собрать их в один комок – невозможно. Они тают, рассыпаются… Но если очень постараться, можно кое-что слепить . Даже что-то большое, и конечно привычное, и конечно приятное.
       Элиза кивнула, но ее глаза оставались безучастными – она пыталась ухватить суть, но сознание ускользало, уносилось, куда;то в сторону, к вопросам, которые то вспыхивали, то гасли, в разгоряченном ревнивыми чувствами сознании.
    – Мне бы водочки, хоть граммулечку, – пробормотала она, – так сказать, для понимания ситуации. Или для окончательного непонимания.  Впрочем .Какая разница? Все равно, без водки не разберешься.
    Дорофеев, с опухшим лицом и красными глазами, тихо смеялся. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и бессмысленно смотрел на  Элизу, на задернутое окно, которое  светлело. 
     Кэт, накрыв волосами ,  низ живота,  производила вверх и вниз , движения головой и Дорофеев , то  молча и комично открывал свой рот , а то вдруг ахал , точно его обдавало жаром , а то затихал и едва смеялся. Вяткин, напротив, нервно постукивал пальцами по коленке, его взгляд метался между графином, тарелками и лицами собеседников. Он то открывал рот, будто собираясь, что;то сказать, то замолкал, забывая мысль на середине. Лия,  видимо так покусывала его тело , что он  трепетал от каждого ее прикосновения.
     – Может ну их? – спрашивала она, ее голос звучал томно, и в глазах читалась такая же похоть. – У нас есть и другие вожделения, которые только и ждут своего часа. Мы же, не собираемся ждать, когда уже  можно окунуться, в  вечность блаженства? Или будем слушать , эту ахинею?
    Элиза налила себе еще стопку, выпила, поморщилась и потянулась за кусочком огурца. Ее движения были замедленными, неуверенными. Она случайно толкнула бокал, тот покачнулся, но не упал. Она уставилась на него, словно на какое;то чудо.
     – Тут, в этом деле главное не затягивать! – обратилась она к Лии, ее слова звучали все менее понятно, для занятых своими амурными страстями девушек. – Попили, подзакусили, можно и расслабиться… Куда бы мне пристроиться? С кем  и как? А может, никуда не идти? Может, просто устроиться здесь и чувствовать, как что-то начнет  меняться? Или нет, лучше вот так! – Она поднялась, оперлась на край стула, изящно наклонилась, выгнула спину – ее приоткрытые и возбужденные, влажные губы, выдавали охватившее ее, волнующее чувство.
    Ляховский, ничем и никем не связанный, хоть и пребывал, в прострации , от неожиданного появления в квартире взбалмошной Элизы, с затуманенным  сознанием , понимал, что нужно что;то делать, но что именно, сообразить не мог. Вяткин попытался встать, но запутался в ногах Лии , которая не желала его выпускать из своих объятий, чуть не упал, уселся обратно. Дорофеев махнул рукой:
     – Да ладно, постой так. Куда спешишь? Чему быть  и так случится, а  чего нет , то можно и не дождаться. – Он рассмеялся, но смех получился совершенно непонятным.
     Утренний свет мягко ложился на лица, подчеркивая усталость, отекшие веки, нечесаные волосы. В какой;то момент Элиза то-же , как Сьюзи , уперлась в колени Ляховского и начала, как в микрофон, напевать какую;то мелодию – тихо, невнятно, сбиваясь на каждом слове.
    Сьюзи на секунду словно уловила нужный ритм – и тут же сбилась, мотая головой и пытаясь собраться с мыслями. Ларей нежно гладил ее по спине, то чуть сжимал пальцами между лопаток, то скользил ниже. Его прикосновения были такими бережными, словно он боялся нарушить хрупкое равновесие этого момента.
     – Страсть какая-то, чего тянуть-то… – пробормотал Вяткин, неловко поерзав на диване. Он всегда терялся в такие моменты, но сейчас это чувство вдруг стало приятным – словно он наконец-то мог позволить себе просто быть.
    Лия улыбнулась – чуть насмешливо, но тепло. Она знала его лучше, чем он сам, и сейчас действовала уверенно, без колебаний. Наклонившись к нему, она поцеловала его в шею, потом в щеку, в губы – медленно, будто растягивая каждое прикосновение.
    – Я как волна, – прошептала она ему на ухо. – Сейчас накрою тебя, и ты забудешь, как дышать. – Ее голос звучал так близко, так знакомо, что у Вяткина перехватило дух. Он не сопротивлялся – да и зачем? В этом теплом, мягком плену не было ничего, кроме покоя и желания остаться здесь навсегда.   
   – Я хоть выживу? – шутливо обратился он к Лие.
    – Не думай об этом. Думать нужно было вчера, когда еще казалось, что нельзя. Сегодня… сегодня уже все можно. Или опять нельзя?
   Вяткин кивнул, хотя, похоже, не до конца понял, о чем речь. Его уносила волна – та самая, что несет сквозь миры, где уже не существует ни людей, ни этой квартиры, ни даже его самого.
    – Да, волна… Главное, что она есть. И она меня меняет, – пробормотал он. Шторм внутри набирал силу, грозя смыть привычные очертания реальности.
   Ларей налил себе еще вина, выпил и поморщился. Затем прильнул к Сьюзи, на мгновение уткнувшись лицом в ее грудь.
    – В любом случае, это весело. Неважно. Лишь бы не задаваться вопросами.
    Сьюзи вдруг рассмеялась – громко, заливисто, без видимой причины. Ее смех подхватили остальные, и на несколько минут комната наполнилась умопомрачительным, прерывистым хохотом. Они смеялись и не помнили – над шуткой, которую никто не рассказывал, над самим состоянием, в котором находились, когда реальность и бред слились в одно целое. 
     – Надеюсь, ты наконец развеешь мои печали? – вдруг спросила Элиза, пристально глядя на Ляховского. В ее голосе звучала мольба, почти отчаяние. – Разве я должна быть одна со своей одержимостью? Смотри, она везде! Во всем! В Ларее, в операх, в этих дамах… Они словно живут лишь ради желания, и им неважно, кто и как их полюбит.
     Ляховский рассмеялся – легко, беззаботно, будто услышал самую смешную шутку на свете.
    – Одержимость? – он подмигнул ей. – Да брось! Это же просто жизнь! Все вокруг – игра, и мы в ней главные герои. Разве не весело?
    Он мягко приподнял ее, и все напряжение, будто по волшебству, сменилось плавным, ритмичным движением – словно они стали частью одного морского течения. Элиза приподнялась, чуть повела бедрами, словно пыталась уловить этот новый, легкий настрой, но в душе у нее по-прежнему скребло что-то тревожное.
     Ляховский, ощутив медленное вхождение, снова рассмеялся, на этот раз чуть тише, но с тем же беззаботством.
     – Знаешь, на что это похоже? – он хитро прищурился. – На море в шторм! Представь: ты на маленькой лодке, вокруг волны – то поднимают тебя вверх, к самому небу, то опускают в бездну. Но ты не боишься, потому что знаешь: это просто игра стихии. Все – страсть, все – желание, все – как этот соленый ветер, который бьет в лицо и пьянит. Волна накрывает – и ты просто летишь вместе с ней! А потом волна уходит, и ты снова на гребне, свежая, бодрая, готовая к новому витку.
     Он обнял ее – теплое, податливое тело, такое близкое и в то же время будто из другого мира. Подняв голову, он прижался губами к ее груди и зашептал, с той же игривой интонацией:
      – Главное – не задумываться. Просто наслаждаться! Войти, замереть на секунду, чтобы прочувствовать этот момент, и снова – вперед, как парус, подхваченный ветром! Волны приходят и уходят, а ты остаешься с улыбкой. Разве не прекрасно?
      Элиза слушала его шепот, но слова доносились до нее словно сквозь толщу воды. Она пыталась поймать эту легкость, которую он так непринужденно излучал, но вместо этого чувствовала лишь, как ее жажда становится еще сильнее. Он смеялся, шутил, наслаждался моментом, а ей хотелось не веселья, а упоения. Хотелось, чтобы он смотрел на нее так, будто она – единственная во всем этом вихре. Но вместо этого вокруг нее лишь сгущался тот самый туман, о котором он говорил, – и в этом тумане она снова оставалась одна со своими страстями.    Ларей поднял тост:
      – За туман! За наслаждение! За то, что мы здесь, сейчас, и кто и куда, все равно.
    Они чокнулись со Сьюзи, выпили, и на мгновение в комнате воцарилось  лишь биение сердец , и учащенное дыхание. Каждый был погружен в себя, в свои мысли, которые то прояснялись, то снова тонули в вязком, пьяном угаре наслаждения.
   – Значит, наша страсть – это не просто чувство, – медленно повернулась к Ларею,  Сьюзи. Ее пятнышко  раскрылось  и теперь было готово открыть  тайный вкус шоколада , предназначенный Ларею.
    – Это… состояние.– продолжала она, вдыхая и замирая, пропуская Ларея ,и расправляя  узкую дорожку  перед входом. – Когда не стыдно за глупости, потому что их как будто и не было. Когда можно делать все, что хочется, и не думать  о завтра.
     Комната на мгновение замерла, словно сама, прислушиваясь к этим словам. Где-то шелестели листья, а в пространственной бездне , наслаждений, расположились –  отблески  внутренних огней, что горели теперь в каждом, то разгораясь, то затухая, то превращаясь в томительный стон, который уносил с собой и объятия, и смысл, оставляя только ощущение легкости, невесомости, свободы – пусть и на один короткий, желанный миг.
    Смех еще звучал в комнате, когда Сьюзи вдруг подалась, чуть отодвинув стул, развернулась к Ларею , села на него привычным местом, удобно запрокидывая зад и  сделала легкое движение:
    – Теперь вот так , и  не расслабляться! – задышала она, и ее глаза загорелись каким;то лихорадочным блеском. – Кто-то желает заполнить  освобожденное пространство? – Она замерла в томительном ожидании,  заметно покачиваясь,  крепко сжимая пульсирующий орган Ларея. Ей хотелось ощутить пространство , в котором тайное, становилось опознанным и  желанным. Продолжить то возбужденное состояние, страсти, доводящей до неистовства , даже бешенства.
      Дорофеев, отодвинул уставшую и расслабленную Кэт , поднялся , и легко заполнил открытое пространство.   Сьюзи чуть приподнялась, чтобы обоим мужчинам было удобно, – ее бедра устремились  в медленное путешествие , по бескрайним мирам удовольствия. Ритм, словно электрический разряд, мурашками носился по спине Сьюзи – и с каждым новым импульсом внутри нее будто вспыхивали ослепительные искры, разбегаясь по венам жгучим, пьянящим огнем. Она выгибалась, ускользая от пронизывающих ее тело разрядов, – но они настигали ее снова и снова, заставляя двигаться хаотично, будто она была лишь игрушкой в руках неистовой стихии.
     Она то упиралась в живот Ларея руками, судорожно хватая ртом воздух, то плотно прижималась к Дорофееву, ощущая, как от соприкосновения их разгоряченных тел воздух вокруг словно наэлектризовывался еще сильнее. А потом вдруг обхватывала тело Ларея, целовала его губы, шею – жадно, отчаянно, будто боялась, что этот миг растворится, исчезнет, оставив ее одну в тишине. Она выгибала спину, давая возможность Дорофееву набрать бешеный ритм и скорость, удобно подставляя кипящие бедра, – и каждый новый толчок отзывался внутри нее волной такой острой, такой сладкой боли, что из груди вырывались хриплые, прерывистые стоны.
     Она принимала все – то, что теперь содрогалось, рвалось, хлюпало, наполняя ее истомой до краев, до головокружения, до ощущения, будто она вот-вот взорвется ослепительной вспышкой. Она рыдала от возбуждения, слезы скользили по ее раскрасневшимся щекам, смешиваясь с испариной, она кусала Ларея за грудь, оставляя едва заметные следы зубов, и умоляла, почти кричала, не останавливаться – потому что без этого ритма, без этих прикосновений, без этой безудержной, первобытной страсти она уже не могла представить себя живой.
    Кэт, удовлетворенная, обхватив голову руками, улеглась рядом с Лией и Вяткиным, чтобы насладиться нахлынувшей нежностью, теплой, обволакивающей, словно шелковое одеяло после долгого, изматывающего дня. Она закрыла глаза, вслушиваясь в затихающий гул эмоций, и на губах ее сама собой возникла мягкая, почти детская улыбка.
     Но вдруг она подняла лицо – на нем появилось выражение легкой радости, смешанной с изумлением, будто она только что услышала самую добрую весть на свете, – и тихо рассмеялась, шепотом произнеся чье-то имя, словно делясь этим мгновением с невидимым собеседником.
     – Да! Два – это совсем не то, что один! – Элиза смотрела на подругу, как та покачивалась, двигаясь в такт: сначала неуверенно, словно пробуя мир на ощупь, затем все более раскованно, будто сбрасывая с себя невидимые оковы. В глазах Элизы вспыхнула искра восхищения – она словно завидовала этой внезапной свободе, этой смелости, с которой Сьюзи отдавалась моменту.
     Ларей, задумчиво разглядывая Сьюзи, начал замедляться. Его движения стали замирающими, будто он хотел продлить каждое мгновение, запечатлеть его в памяти навсегда. Энергичные толчки наполнили Сьюзи горячей жидкостью – и в этот миг она выдохнула с протяжным стоном, в котором смешались и удивление, и восторг, и что-то еще, почти детское, наивное.
     Тот самый скромный Ларей, который с утра не мог сказать лишнего слова, сейчас впал в какое-то первобытное состояние: его глаза горели, на губах играла странная, почти хищная улыбка – но в ней не было угрозы, лишь первобытная, чистая радость обладания. Он прижал Сьюзи к себе, обнял ее за талию, и они теперь вместе чувствовали этот безумный, головокружительный порыв наваждения Дорофеева – словно их тела стали единым целым, пульсирующим в одном ритме.
    Дорофеев, освободившись от чужеродного партнера, теперь пребывал в привычном своем состоянии – и в гордом одиночестве испытывал великое обладание. Он достигал блаженства, оставаясь один на один с телом Сьюзи, – но даже в этом одиночестве он чувствовал, как между ними пульсирует невидимая нить, связывающая их в едином порыве. Он менял местами хлюпающие пространства, а Сьюзи тем временем пребывала в невесомой прострации, словно паря где-то высоко над землей.
     Она осваивала бесконечность захватившей ее вселенной – и с каждым новым толчком эта вселенная становилась все шире, все ярче, наполняясь ослепительными вспышками удовольствия. Дорофеев вливал жидкость с благодарностью, с хаотичной, даже животной страстью – но в этой страсти было что-то почти нежное, словно он благодарил саму жизнь за этот миг.
    – Смотри, какой мачо! – хохотнула Лия, толкая Вяткина в бок, и ее смех прозвучал звонко, почти по-детски. – А всегда прятался в парилке, предпочитая уединение!
    Ляховский, пребывая в Элизе, вдруг остановился, потрясенный реальными звуками, доносящимися извне. Он уставился в одну точку, словно пытаясь осознать, где он и что происходит, – а затем вдруг встрепенулся, будто его осенило:
     – А почему бы и нет? – он поднялся со стула, слегка покачнулся, но тут же выпрямился, словно в нем проснулась новая, неведомая прежде сила. Он лег на пол, и Элиза устроилась к нему лицом, легла, широко расставив ноги, – в ее глазах вспыхнул озорной огонек, смешанный с легким волнением.
     – Жизнь одна, брат!
    Вяткин погладил пульсирующее, распаленное отверстие, оценил пространство, занятое Ляховским, и втиснулся внутрь – то входя, то выходя обратно из огненного пространства. Тугое, занятое, оно медленно раскрывалось, вздрагивая и раскрывая бедра, словно неохотно, но неизбежно поддаваясь натиску. Наконец Вяткин погрузился полностью – и с облегчением вздохнул, чувствуя, как напряжение, копившееся внутри, наконец-то находит выход.
    Элиза сжималась, справляясь с напряжением, – и через мгновение почувствовала облегчение, а вместе с ним и пульсацию двух сердец, бьющихся в унисон. Она медленно раскачивалась, проворачивая механизм новой истории – возбужденной похоти, но в то же время чего-то большего, чего-то, что заставляло ее душу трепетать.
     – Всем удобно? – спросила она, и в ее голосе прозвучала игривая нотка, смешанная с искренней заботой.
     Она, хихикнув, прижалась бедрами к Вяткину, Ляховский поерзал внизу, устраиваясь поудобнее. Через мгновение они уже двигались в такт, как постоянные партнеры – отлаженный механизм, но с таким темпом, что это выглядело почти трогательно. В их движениях была какая-то наивная чистота, словно они впервые открывали для себя эту магию единения, – и каждый толчок, каждый вздох, каждый стон становились частью этой удивительной симфонии, в которой не было места стыду или сомнениям, только чистое, безграничное наслаждение. 
     Сьюзи рассмеялась – легко, звонко, словно этот смех был естественным продолжением всего происходящего. Она сидела за столом, скрестив ноги, неторопливо попивая шампанское, и чувствовала, будто весь мир теперь принадлежит ей. Влажные пряди волос прилипли к груди, а на лице застыло выражение абсолютного, безмятежного счастья. Обернувшись, она поймала взгляд Ляховского.
   – Не дышишь? А как дышал! Как дышал! – ее смех звенел в воздухе.    Ляховский, остановился, выполз из под пульсирующей Элизы, предоставил Вяткину свободу действий.  Вяткин сменил пульсирующую задницу Элизы, которая  с легкой усмешкой,  встала уперевшись в мягкий диван, отправил его в  залитое лоно, он  чувствовал, как внутри  Элизы что-то разлилось. Она кончала, в безумном экстазе.
     Стоны становилась громче, ритм – быстрее. Сознание затуманивалось еще сильнее, но это уже не имело значения. Здесь и сейчас не было места стеснению, правилам, условностям. Были только движения, смех, взгляды, прикосновения – легкие, случайные, но полные какого;то нового смысла.
     – Ты прекрасна, – вдруг прошептал Ларей на ухо Сьюзи, и его голос звучал непривычно низко и уверенно. – Я никогда не видел тебя такой… настоящей.
     Сьюзи на мгновение замерла, потом рассмеялась:
     – А я никогда не видела тебя таким… диким. Мне нравится.
    Вяткин, заканчивал, он вдруг остановился и серьезно посмотрел на Элизу:
     – Знаешь, а я ведь никогда не был счастлив по-настоящему. Всегда что-то мешало. А сейчас… сейчас я чувствую, что могу все.
      Элиза, слегка опешив от такой откровенности, улыбнулась:
     – Тогда давай наслаждайся этим всегда.
     Дорофеев, покачивался на стуле, пригубил вино, и  целовал влажные, пульсирующие губы Сьюзи:
    – А твои пространства, это сказка, – сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная искренность.
    Та удивленно подняла брови, но потом ее лицо смягчилось:
     – И я бы хотела. Чтобы эта сказка не кончалась.
Сьюзи, подмигнула Ляховскому:
     – Видишь? Сегодня все раскрываются. Даже те, с кем я  бы и не подумала.
    Ляховский кивнул:
     – Да. И это прекрасно. Как будто мы, наконец, стали самими собой.
   Ларей  включил магнитофон и полилась музыка медленная, лирическая. Пары сменяя друг друга, теснились все ближе . Ларей и Сьюзи глядя друг другу в глаза, обнимали  Кэт, пылающую и готовую на прорыв. Вяткин и Лия обнялись, их движения стали плавными, почти ритуальными. Ляховский и Элиза  нежно целовались, их лица выражали какое;то новое, почти детское удивление.
     Элиза положила голову на плечо Ларея:
     – Как странно… – прошептала она. – Еще вчера ты искал встречи , страдал. А сегодня… сегодня мы как будто занимаемся этим, всю жизнь.
     Ляховский улыбнулся, поглаживая ее грудь:
– Может, так и должно быть? Иногда нужно потерять голову, чтобы найти себя.
      Музыка все еще играла, но движения становились все медленнее. Компания опустилась на диван, прижавшись друг к другу, продолжая тихо неоконченные движения.
      Элиза потянулась:
      – Я больше не могу, устала, но хочу… – пробормотала она, опускаясь на живот рядом с Ляховским . – Хочу  тебя , легко  и спокойно.
       Ляховский гладил ее плечи, чтобы успокоить возбужденное сознание.
      – Так, – тихо сказал он. – Все хорошо.
Дыхание стало ровным, пары расслабились.
      Солнечный свет, теперь уже яркий и настойчивый, словно живой, заливал комнату, рассыпаясь золотыми бликами на хрустальных гранях бокалов В этом смешении стилей  тонкого хрусталя, остатков пиццы рядом с крошечными канапе на фарфоровой тарелке – была своя, особенная,  красота: не выверенная до миллиметра, а настоящая, дышащая, словно сама жизнь, которая не укладывается в рамки. Стол напоминал  радость – хаотичную, счастливую: тут и смятые салфетки,  и дольки лимона, остатки фруктов и даже  конфетти, прилипшие к столешнице, – все это было частью их мира, который они сами создали этом утром.
     В воздухе витало что-то новое – глубокое, тягучее ощущение удовлетворенности, словно каждый вдох, наполнял тело приятной, расслабленной легкостью. Казалось, сама комната дышала спокойствием, пропитанным отголосками смеха, музыки и тех самых слов, которые обычно прячут за сдержанными улыбками. Это был удивительный мир, куда окунулись все, кто так долго желал, но никогда не решался остаться обнаженным в компании единомышленников – без масок, без защитных барьеров, без привычных оправданий. Здесь можно было быть собой, и именно это дарило ту самую блаженную наполненность, будто наконец-то затянулся какой-то внутренний голод – не только телесный, от сытной еды и сладкого вина, но и душевный, годами томившийся в ожидании этих простых, настоящих мгновений.
      Они получили все, чего так жаждали: безудержную страсть до слез, дикие танцы без оглядки, неожиданные признания, вырвавшиеся из самых глубин души, моменты пронзительной искренности, которые никогда бы не случились в другом состоянии. Кто-то нашел неожиданную близость, ощутив обнаженное тело рядом, и это прикосновение будто заполнило пустоту, о которой даже не догадывался. Кто-то наконец сбросил с себя волнение страх, и теперь внутри было легко, свободно, как после долгого, глубокого выдоха. А кто-то просто растворился в удовольствии от момента, чувствуя, как каждая клеточка тела отзывается тихим, блаженным «достаточно». И в этом «достаточно» было все: усталость, покой, ощущение, что мечты, пусть даже самые маленькие, сбылись прямо здесь и сейчас.
     Ларей осторожно положил руку на грудь Сьюзи,  другой за талию, чуть ближе притянул  к себе – и в этом движении было столько естественности, будто так и должно быть. Их взгляды наполненные блаженством . На мгновение мир вокруг перестал существовать, словно кто-то нажал на паузу, оставив только их двоих посреди этого тихого, залитого солнцем пространства. Остались только эти глаза, напротив: в его взгляде проступила какая-то новая, непривычная глубина, спокойная и теплая, как летний вечер после долгого дня. В ее глазах читалось удивление, смешанное с зарождающимся теплом, – и это тепло медленно разливалось по телу, как теплый мед, даря чувство удивительной наполненности. Казалось, все, о чем она когда-то мечтала в тишине своих мыслей, наконец-то обрело форму – вот здесь, сейчас, в этом тихом мгновении, в близости человека, который был рядом. И от этой мысли на губах сама собой появилась мягкая, расслабленная улыбка – та самая, которая бывает, когда понимаешь: все хорошо. Прямо сейчас – все именно так, как и должно быть.
      Этот мир, в который они окунулись, был несовершенным, но оттого еще более настоящим: в нем было место и неловкости, и смеху, и  бокалу  вина – потому что это была их реальность, их праздник, их момент, где не было правил, только свобода быть собой.   
    – Ты… – начал Ларей, но осекся, словно не находя слов.
    Сьюзи улыбнулась – мягко, без привычной иронии:
    – Что? Говори.
    Он глубоко вдохнул, будто собираясь с силами:
     – Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Ты оказалась не просто влечением, не просто близостью… А будто… будто я наконец обрел то, что мне не хватало всю жизнь. Хотя, я,  даже не знал, что ищу.
     Сьюзи на мгновение опустила взгляд, потом снова подняла его:
     – Знаешь, я думала, что все это – просто похмельное веселье. Легкое, мимолетное, как пузырьки в шампанском. Но сейчас… я чувствую, что;то другое. Что;то, что не отпускает. Моя первая встреча с тобой,  тюрьма, подозрения и все такое. Ты  никак не мог  быть здесь и сейчас, быть со мной – во мне !
    Ларей слегка сжал ее руку:
     – Ты права. Но ты умная, потому наверняка у тебя есть готовое объяснение.  Я промолчу. Потому что это объяснение , будет для меня… оно не новое. Оно знакомое. Я всегда знал тебя – даже до того, как увидел впервые. Это бред, но, для тебя понятный. Ты ведь видишь то, что другим   не дано. Вот так и появилась ты, я чувствовал , видел и не понимал , что это ты!
     Он замолчал, но молчание не было неловким. Оно было наполнено – чувствами, невысказанными словами, теплом, которое разливалось внутри. Сьюзи положила голову ему на плечо, и Ларей почувствовал, как ее дыхание стало ровнее, спокойнее.
      – Странно, – прошептала она. – Еще вчера я думала, что все будет таким же, как все прошлые дни. Похмелье, разговоры ни о чем, пустые шутки. А теперь… теперь я ясно осознаю , что мне с тобой нельзя, а без тебя уже не возможно!
    Ларей чуть отстранился, чтобы снова посмотреть ей в глаза:
     – И мне так кажется. То , что существует, что проявилось, оно раскрывает свои тайны. А сейчас… сейчас я пробуждаюсь. По;настоящему.
    Сьюзи провела рукой по его плечу – легко, почти невесомо:
    – А если это просто влечение? Просто настроение? Просто… опьянение?
    Ларей покачал головой:
    – Нет. Это не опьянение. Это ясность. Странная, неожиданная ясность. Я вижу тебя… Не образ, не маску, не роль, которую ты играешь. А тебя. И ты… ты прекрасна. Не внешне – хотя и это тоже. А вот здесь, – он слегка коснулся ее груди, там, где билось сердце. – Внутри.
    Сьюзи почувствовала, как к глазам подступают слезы – не от грусти, а от какого;то пронзительного ощущения правды, которая вдруг открылась ей.
    – Я боюсь, – призналась она тихо. – Боюсь входить в это. Потому что если ты видишь , а я нет… если это действительно то, что о чем я думаю… то все очень страшно.
    Ларей улыбнулся – спокойно, уверенно:
     – Да нет страха. Есть то , что мы боимся познать. Потому что  не хотим двигаться к тому, что не  было начертано. Но стоит только познать. Как  этот взгляд. Этот момент.
    Они снова замолчали, но теперь в этом молчании была уже не неопределенность, а согласие. Принятие того, что происходило между ними.
     Вокруг продолжали любезничать другие пары: Элиза и Ляховский двигались в каком;то своем, только им понятном ритме; Вяткин и Юля о чем;то тихо переговаривались, время от времени улыбаясь; Дорофеев и девушка смотрели друг на друга так, будто никогда до этого не получали желаемого наслаждения – и в то же время узнавали что;то совсем не открытое.
     Но для Ларея и Сьюзи весь мир сузился до пространства между ними – до тепла рук, до дыхания, до взглядов, которые говорили больше любых слов. И в этом пространстве рождалось что;то новое: не просто влечение, не просто момент страсти, а та самая связь, которая сплетает судьбы, зовет вперед и уже не дает расстаться.
     Музыка все играла – то затихая, то снова набирая силу. А компания все лежала, обнявшись, чувствуя, как внутри них зарождается что;то большое, важное, роковое – то, что изменит их жизни навсегда.
      День действительно только набирал обороты. И хотя в душе у каждого остались свои тени, сейчас было важно другое – принятие, искренность и возможность продолжать дальше. Вместе или порознь, но оставаясь партнерами.
     Элиза отодвинула подругу в сторону. Выпили , закусили . Элиза эмоционально всегда проигрывала подруге –психологу, потому начала учащенно спрашивать:
     – Ну? Что там у вас? Говори, не томи! Что между вами?
    Сьюзи улыбнулась, взяла бокал шампанского, сделала глоток, затем закурила. Прищурившись от дыма, она ответила:
     – У нас с Лареем что;то налаживается. Что;то из серии : необъяснимо – но факт!  – Она помолчала, глядя куда;то вдаль.   – Но знаешь, что самое важное? Ляховский… он, кажется, настроен на большее , чем мы все предполагаем.  У него  оказывается есть и другая сторона тайных желаний… И он просто  душка...
Когда мы оказались в положении втроем – да , они  между  собойчик, и я , с ними, как-то так. Без обид, без сожалений. Свобода без обязательств – вот что у него теперь есть.
     Элиза на мгновение замерла, переваривая услышанное, а затем ее лицо озарилось широкой улыбкой:
     – Значит, – она хлопнула в ладоши, – мне не нужно ждать, пока он придет в себя? Пока он в непонятных чувствах – это мой шанс! Лови момент, куй, пока горячо!
    Она поцеловала подругу  со свойственной ей страстью, в губы:
    – Спасибо, родная! Ты – лучшая!
      Элиза всем сердцем желала, чтобы Ляховский наконец-то ощутил всю глубину и полноту своих желаний – и принимала его целиком, таким, какой он есть, с каждой его мыслью и тревогой. Довольная, она мягко направилась к нему. Ляховский лежал на диване, погруженный в свои мысли. В душе его все еще метались тени переживаний – из;за Ларея, из;за Сьюзи… Но вместе с тем сердце его трепетало от счастья, а тело сладко замирало в предвкушении новой встречи.
    Элиза бесшумно прилегла рядом, нежно обняла его сзади, тесно прижалась к его спине и ласково запустила пальцы между его бедер.
     – Ты чего загрустил, любимый? Устал? – прошептала она едва слышно. – Все же хорошо. Все на своих местах…
    Ее тонкие пальцы чутко ощутили, как пульсирует в нем живое, трепетное ожидание.,
Ляховский обернулся, взглянул на нее – и вдруг на его лице расцвела улыбка.
    – Да, наверное, ты права… Просто… все это так неожиданно… – тихо произнес он.
    Элиза с теплой заботой протянула ему свою сигарету:
     – На, покури. Дым немного успокоит… А еще – перестань думать так много. Просто прими то, что приходит, и наслаждайся этим. Не надо ждать и переживать – позволь себе чувствовать здесь и сейчас. Ведь все, что нужно, уже рядом.
     Она чуть склонилась к нему, коснулась губами его шеи и тихо добавила:
     – Доверься моменту. И мне.
    Ляховский на секунду закрыл глаза, словно впитывая ее слова, – и вдруг расслабился, будто сбросил с плеч невидимый груз.
    – С тобой… действительно легко, – прошептал он.   
       Он сделал затяжку, выдохнул дым в сторону. Напряжение постепенно покидало его. Он посмотрел на Элизу – и в ее глазах увидел столько тепла, столько искреннего участия, что внутри что;то дрогнуло.
     – А знаешь, – сказал он, – может, начнем сначала? Как раньше? Замутим по;взрослому?
     Элиза была на седьмом небе от счастья. В мыслях она благодарила подругу за то, что все так сложилось. Теперь Ляховский снова в ее объятиях – и на этот раз все будет иначе.
     – Конечно, замутим! – она улеглась на его грудь , обнаженным телом и ее тепло и близость вызвали  реакцию . Усталость  вдруг  дернулась и оживилась. Элиза пошевелила отверстие , эрекция увеличилась.
      – Смотри как реагирует ! – Сказала Элиза, – он что  и когда кто-то там…  Тоже,  приобретает новую силу ?! Хочу,посмотреть как это ? Как  паровоз толкает весь состав?
    Ляховский бросился успокаивать   разгоряченные  фантазии Элизы, и увлек ее  в центр дивана. Элиза умоляла Ляховского, целовала его в губы, обнимала, даже кусала то , что уже  надежно возвышалось и было готово , выполнять любые пожелания сторон. Элиза  представляла, как она  будет теперь наслаждаться, так, что ей позавидовали бы даже актеры такого жанра. Она  оседлала Ляховского и двигала ногами в ритме, бедра кружили круги, а волосы развевались по всей груди, словно живой вихрь.
     Ляховский сначала немного растерялся, но быстро подхватил ее энергию. Он подхватил Элизу за талию, слегка приподнял, а потом опустил, закружил ее в ее вихре страсти. Она то и дело заглядывала ему в глаза, а он, смеясь, отталкивал ее лаская грудь, а потом снова притягивал к себе. В какой;то момент он даже попробовал просунуть  руку под  себя – едва не свалив Элизу.
    – Осторожно! – вскрикнула та, но тут же рассмеялась. – Ты так хочешь?!
    – Да , и это, правда? – Ляховский подмигнул.
     Пары вокруг  менялись местами, устремляясь в новые ритмы. Ларей и Сьюзи находились близко, почти прижавшись к Ляховскому и Элизе, их движения были плавными и синхронными. Вяткин и Лия сливались в каком;то своем, только им понятном ритме, а Дорофеев с девушкой насыщались уже за столом . Ели, обнимались , отдыхали от законченного безумства, восполняя потерянную энергию, и смотрели на остальных с улыбкой.
     Элиза и Ляховский продолжали движения, держась за руки. Они то поднимались на счет два, то наседали на  партнера - на три, то замирали на мгновение, чтобы посмотреть друг другу в глаза.
    Каждое прикосновение приобрело форму залихватского ребячества, где каждый старался как мог – для себя, для радости момента.
     Взаимное соитие, становилась все быстрее, ритм – заразительнее. Элиза смеялась, запрокидывала голову, а Ляховский ловил ее взгляд, и в его глазах уже не было грусти – только легкость, свобода и какое;то новое понимание.
     – Знаешь, – вдруг сказал он, наклоняясь к ее уху, – я рад, что все так вышло.
    Элиза улыбнулась:
     – И я. Потому что теперь мы здесь. Вместе. И это – самое главное.
     Они снова «скакали», смеясь, подпрыгивая, меняя ход, сталкиваясь телами, но не отпуская друг друга. День действительно набирал обороты, а вместе с ним – и их новое начало.
     Вокруг царила атмосфера беззаботного веселья, где каждый нашел что;то свое: Ларей и Сьюзи – зарождающуюся тайну, которая все еще находилась покрытая мраком, Вяткин и Дорофеев – радость  веселья и всеобщего общения, а Элиза и Ляховский – шанс начать новые отношения , в которых есть элемент  откровения. Сегодня они жили моментом, ловили его, наслаждались им, как дети, получившие долгожданную ля-лю.
..
      Гл.15 Ларей и Сьюзи , пробуют разобраться в его видениях в Клинике Форнеля

       По дороге к Клинике Форнеля мысли Ларея метались между прошлым и настоящим – словно тени давно ушедших людей, что бесшумно скользят по старым коридорам, не находя покоя. В памяти вновь и вновь всплывали те роковые мгновения, когда «иное» впервые коснулось его сознания: смутные образы, будто вырванные из забытого сна, шепоты в кромешной темноте, ледяной холод, который пробирал до самых костей. Прежде он списывал все на усталость и стресс, но теперь понимал: то были не просто галлюцинации – то было предупреждение, древний зов, который нельзя игнорировать, словно голос из глубин забытых веков.
    Подъезжая к клинике, он невольно задержал дыхание. Здание, мрачное и величественное, словно выросло из самой тьмы – казалось, его каменные стены хранили вековые тайны, а каждый оконный проем таил в себе чей-то незримый взгляд. Территория вокруг была безлюдна, и даже ветер, обычно буйный в этих местах, притих, словно сама реальность затаила дыхание, опасаясь нарушить зловещую тишину.
      Сьюзи, которая теперь всегда была рядом, вдруг ощутила странное волнение. Ей стало жутко интересно то, что видел Ларей, – будто внутри нее пробудилось что-то древнее, давно уснувшее. Она вместе с ним внимательно осматривала каждый угол, каждую тень, словно знала: где-то здесь, в этой вязкой тишине, кроется разгадка.
    Ларей остановился, рассматривая все необычное – либо  исчезающее, либо новое, то, чего  прежде не было. Перед входом в здание лежал  ледоруб – тот, что используют для очистки дорожек зимой. Но что-то в нем было не так. Он поднял инструмент и стал внимательно его изучать. Ручка, старая и потрескавшаяся от времени, казалась слишком древней для такого простого предмета. А на железной ударной части был выгравирован символ – странный, витиеватый, будто из забытого языка. Он был знакомым, таким же, как тот, что Ларей видел в своих снах – в тех самых снах, от которых просыпался с криком посреди ночи.
    – Посмотри на это, – произнес он, протягивая ледоруб Сьюзи. Его голос прозвучал глухо, словно доносился из-под толщи воды. – Этого инструмента здесь не должно быть. Не в это время года. Кто-то принес его сюда. Возможно, зная о нашем сегодняшнем визите.
     Сьюзи внимательно изучила символ, но не ощутила ничего, кроме легкого холодка, пробежавшего по спине.
    – Ты думаешь, это послание? От твоих видений? – спросила она, стараясь говорить спокойно, но в ее голосе проскользнула едва заметная дрожь.
    – Возможно, – ответил Ларей, не отрывая взгляда от гравировки. – Или предупреждение. В любом случае, тот, кто принес ледоруб, заявил о своем присутствии. И это нужно учитывать.
     Он аккуратно сорвал ленту, опечатывающую вход, и они вошли внутрь. Тишина внутри была осязаемой, густой, словно вязкий туман, который обволакивал каждый шаг. Лишь изредка ее нарушал сквозняк, врывающийся сквозь приоткрытые окна, – он приносил с собой странные звуки, будто чьи-то шепоты, доносящиеся из далеких коридоров.
     Ларей ощутил знакомое жжение на запястьях – словно невидимые цепи из его снов снова сжимали его руки, напоминая о себе. Он сжал кулаки, пытаясь совладать с нарастающим страхом, который уже не казался всепоглощающим, но все еще был здесь, притаился где-то на краю сознания, готовый в любой момент вырваться наружу.
     Где-то вдали раздался скрежет, затем – шорох, а следом – легкие шаги. Они то крались, то вдруг пробегали мимо, будто играли с ним в «жмурки», дразня и подталкивая к чему-то неизведанному. Ларей замер, прислушиваясь. Он знал: эти стены слышат его, следят за ним, и, возможно, уже давно ждут.
     В вестибюле, где когда-то проходила регистрация пациентов, воздух был густым и тяжелым – словно пропитан горечью воспоминаний. Ларей невольно задержал дыхание, чувствуя, как прошлое смыкается вокруг него плотным кольцом. Он знал: именно здесь нашли Настю – ее прекрасное тело, безжизненное, с петлей на шее, с удушающим шнуром от напольной лампы, обвившим шею, будто мерзкий змей. Казалось, сама атмосфера до сих пор хранила отголоски той трагедии – каждый вдох давался с трудом, будто он втягивал в себя не воздух, а сгустившуюся боль.
     На стенах Ларей заметил странные знаки – выцарапанные в спешке или в приступе отчаяния, они словно пульсировали в полумраке. Символы перекликались с теми, что являлись ему во снах, но здесь они были ярче, насыщеннее, будто пропитаны какой-то древней энергией, которая вибрировала в воздухе.
     – Что же ты хочешь мне сказать? – прошептал Ларей, проводя кончиком пальца по одному из знаков. Его голос прозвучал глухо, почти неслышно. – К худу или к добру? Кто ты? Предупреждаешь? Или взываешь о помощи?
     Сьюзи подошла ближе, внимательно осматривая стены, и с удивлением взглянула на Ларея.
     – Ты видишь символы? – спросила она. – Ты видел их раньше? Не молчи. Сейчас для меня важно все, что ты видишь, что чувствуешь.
     Ларей кивнул, ощущая, как по спине пробегает ледяной холодок. Он достал из кармана блокнот и начал зарисовывать знаки, стараясь точно передать их изгибы и завитки. В голове проносились обрывки снов – те же символы, те же ощущения, будто кто-то настойчиво пытается достучаться до него сквозь время и пространство.
      Внезапно Сьюзи осенило. Если это послание, значит, кто-то – живой или мертвый – пытается связаться с Лареем через призрачный мир. Но почему она, обладающая даром видеть прошлое и будущее, не чувствует ничего? Ее дар словно ослеп в этом месте, будто стены клиники поглощали любые вибрации иного мира.
     – Нам нужно найти то, откуда мог появиться носитель этих знаков, – сказал Ларей, закрывая блокнот. – Возможно, это ключ к тому, что здесь произошло.
     Они обошли кабинет профессора. Ларей вновь остановился, заметив на полу едва заметные отпечатки – кто-то явно передвигался, стараясь не оставить следов, но все же оставил.
    – Следы ведут к подвалу, – сказал он, указывая вниз, на лестницу, которая словно возникла из ниоткуда.
     Сьюзи осмотрелась, но никакой лестницы, ведущей вниз, не обнаружила. Она изучала это здание много раз в ходе расследования, знакомилась и с планом местности, и с планом здания – никакого подвала, никакой лестницы в клинике никогда не было.
     – Ларей? – негромко позвала она, но он не откликался. В здании по-прежнему сквозило, и Сьюзи вдруг осознала, что Ларей исчез.
     Ларей медленно спускался по скрипучим ступеням, которые будто сопротивлялись его шагу, скрипели, словно предупреждали об опасности. Внизу царила густая тьма, и воздух был еще холоднее, чем наверху, – он обжигал легкие, словно ледяные иглы. Ларей ощущал болезненное жжение на запястьях – невидимые цепи снова сжимали его руки, напоминая, что «кто-то» рядом.
     В дальнем углу подвала стоял ящик, покрытый пылью и паутиной, будто его не трогали десятилетиями. Ларей осторожно приблизился, протянул руку и открыл крышку. Внутри лежали несколько пожелтевших бумаг и странный предмет, похожий на табличку, покрытую теми же символами, что он видел на стенах.
     – Это не случайные предметы, – сказал Ларей, оборачиваясь через плечо, будто ожидая, что Сьюзи стоит позади него. Но вокруг была лишь тишина, нарушаемая лишь скрипом ступеней да его собственным прерывистым дыханием.
    Он взял табличку в руки и почувствовал, как ток, исходящий от нее, пробежал по телу, словно электрический разряд. В этот момент в голове пронеслась новая мысль: «Они притягивают меня». И тут же он услышал голос – тихий, но настойчивый, будто доносился из глубины веков.
     Ларей сжал табличку, ощущая, как «иное» снова проникает в его сознание, увлекая за собой в неизведанное. Появилось смутное сомнение, что это не просто расследование – это вызов, от которого нельзя отказаться. Видение, накрывшее его, было не игрой воображения, а погружением в бездну собственной души, где реальность исчезала, растворяясь в вихре образов.
     Стук сердца звучал, как монотонный стук молота по наковальне, сопровождаемый звоном, который нарастал, превращаясь в гулкий шум. Перед глазами развернулся огромный зал – арена внутреннего суда, где каждый страх, каждая неуверенность выносят свой приговор. Перезвон цепей напоминал о рабстве, о оковах собственных ограничений. Путь на костер манил неизбежным очищением, трансформацией. Ледяная тишь тюрьмы давила изоляцией от самого себя, от истинных желаний, а липкий страх парализовал волю, не давая произнести слова немой молитвы, той самой, что могла бы освободить.
     Нетвердые шаги вели его вперед – путь самопознания, полный сомнений, ведущий в никуда, без внутреннего компаса. Но вдруг в слепом рассветном небе вспыхнула запоздалая звезда – проблеск надежды, едва различимый, но уже существующий. Камни площади под ногами казались тяжелой, суровой реальностью, а людское море внешних суждений накатывало волнами страха и ненависти.
      И вот, в самый критический момент, произошло чудо. Страх исчез – не потому, что внешние обстоятельства изменились, а потому что внутри что-то сломалось, что-то родилось. Крылья за спиной – обретенная свобода духа, способность подняться над суетой и болью. Безумный громкий смех – вызов, брошенный всем внутренним демонам, осознание их бессилия перед пробудившейся силой. Частый перестук сердца звучал как пульс новой жизни, а душа, рвущаяся на волю, стала истинным «Я», освобождающимся от оков.
      В этом безумии, в этом осознании собственной мощи страх перед болью потерял всякий смысл, ибо боль стала лишь ступенью к новому состоянию. Пять шатких ступеней – этап инициации, каждый из которых приближал к Вечности, к пониманию бессмертия духа.
     Шепот ветра – голос интуиции, мудрости – упорно утверждал: «Смерти нет! Есть дорога в бесконечность!» Пламя, рвущееся к небесам, стало не уничтожением, а вознесением, преображением, где старое сгорало, чтобы дать место новому. Искры, уносимые ветром, стали частицами души, рассеиваемыми в бесконечности, но не исчезающими, а становящимися частью чего-то большего.
      Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Ларей почувствовал ледяной ожог металла на запястье, будто клеймо, оставленное этим переживанием. Скрип замка, резкий, беспощадный, разорвал тишину.
     «За мной пришли. Что же, значит, все сначала… Но теперь я знаю, что внутри меня есть крылья», – подумал он, сжимая в руке табличку.
      Ларей стоял посреди подвала, не зная, что делать. Он сделал шаг и чуть не сбил Сьюзи, которая вдруг посмотрела на него, словно на призрака.
     – Ты куда пропал? Я уже переживать начала, – Сьюзи спрашивала еще что-то, но Ларей все еще находился в своей временной прострации, будто между мирами.
     – Ушел, – наконец произнес он, и его голос прозвучал так, словно доносился издалека, сквозь слои времени. – Но осталась жизнь, изменившаяся навсегда. Ледяной ожог металла – это шрам, напоминание о пройденном испытании, о том, что путь еще не окончен. Скрип замка, «за мной пришли» – это осознание того, что борьба продолжается, что каждый день – это новое начало. Но теперь это начало не с нуля, а с крыльями за спиной и пламенем в сердце, с пониманием, что истинная свобода – внутри.
    Сьюзи понимала: иное захватило сознание Ларея, и она, не посвященная, не может войти в тот мир, чтобы помочь ему сейчас. Холодок пробежал по ее спине. Она видела, что Ларей вернулся, но одновременно его здесь и не было. Его глаза смотрели сквозь нее, отражая неведомые миры, где шло сражение, которое она не могла ни понять, ни увидеть. Это ощущение было хуже, чем когда он исчезал. Оно говорило о том, что даже если он физически рядом, его разум и душа уже где-то далеко, пленившись неведомой силой.
     «Как я могу спасти его, если не могу даже прикоснуться к той реальности, которая его поглотила?» – пронеслось в ее голове. Она была исследователем, ищущим логику и доказательства, но здесь логика уступала место чему-то древнему и непостижимому. Символы на стенах, ледоруб, табличка, шепот в подвале – все это было частью пазла, который она никак не могла собрать. А Ларей, казалось, уже видел всю картину целиком, даже если это было болезненное видение.
      Она протянула руку, чтобы коснуться его, но остановилась. Прикосновение могло быть воспринято как агрессия в его измененном состоянии сознания. Вместо этого она достала свой блокнот и начала записывать все, что Ларей сказал, – каждое слово, каждую метафору, пытаясь найти хоть какой-то смысл, путь к пониманию того, что происходит. Это было все, что она могла сделать – собирать информацию, надеясь, что однажды она сможет пролить свет на эту тьму.
     «Ледяной ожог металла… крылья… пламя в сердце…» – шептала она, записывая. Это звучало как стихи, как обретение себя. Но для Сьюзи это были лишь слова, за которыми скрывалась реальная опасность для Ларея. Она знала, что когда он придет в себя, то будет другим. Испытание, которое он прошел, оставило неизгладимый след, превратив неведомое в неотъемлемую часть его существования.
     Молчание казалось еще более тяжелым, чем прежде, наполненное невысказанными словами Ларея и его невидимой борьбой. Сьюзи посмотрела на то место, где должна быть  лестница, словно ожидая, что оттуда появится нечто, что объяснит ей все. Но ничего не было – только холод, тишина и Ларей, стоящий рядом, но окутанный пеленой иного мира.
      Земля под ногами едва заметно дрогнула – Сьюзи почувствовала это всем телом. Дрожь была едва уловимой, но в ней ощущалась мощь, словно отголоски той самой битвы, что бушевала где-то за гранью реальности. Каждый шаг Ларея, даже если он просто стоял на месте, отдавался странными вибрациями, которые она улавливала лишь своим интуитивным чутьем. Это было не физическое движение, а скорее искажение пространства-времени вокруг него, свидетельство чудовищного напряжения, которое он испытывал.
     – Он здесь, но его здесь нет, – повторила она себя, пытаясь найти хоть малейшую зацепку в этом парадоксе. Если бы он был просто одержим или под влиянием иллюзий, она могла бы бороться с этим. Но это было нечто большее, как будто сам Ларей стал вратами, через которые просачивалась другая, враждебная реальность. Было ли это вторжение, или Ларей сам отправился в поход в неизведанное?
      Внезапно Ларей резко повернулся к ней – его взгляд на секунду стал осознанным, словно он вырвался из плена видений.
     – Они здесь, – прошептал он, и в его голосе прозвучала такая неподдельная тревога, что Сьюзи невольно отступила на шаг. – Они всегда рядом. Не верь тишине. Она лжет.
      Его глаза снова затуманились, и он словно снова отдалился, погружаясь в глубины своего внутреннего сражения. Сьюзи сжала блокнот так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она знала: время идет, и с каждой секундой пропасть между ними становится все шире. Нужно было действовать, но как? Как дотянуться до человека, который уже наполовину принадлежит иному миру?
     Она огляделась, и взгляд ее упал на пожелтевшие бумаги, которые Ларей держал в руках. Возможно, в них – разгадка. Она осторожно потянула бумаги из рук Ларея, который, стоял медленно осматривался, словно прислушиваясь к чему-то, чего она не могла услышать. Сьюзи наклонилась, осветила один из листов и начала читать. Буквы были выцветшими, местами стертыми, но кое-что разобрать все же удалось.
      «…когда врата откроются, лишь тот, кто носит в себе огонь, сможет их закрыть… символ в нем – ключ, для выхода… не позволяй ему принять дар до того, как он поймет цену…»
     Сьюзи резко подняла голову, глядя на Ларея. Он стоял у стены, проводя пальцами по невидимым ей символам, будто читая их на ощупь.
     – Цена… – прошептала она, чувствуя, как ее охватывает леденящий ужас. Что за цену он должен заплатить? И сможет ли она помешать этому?

     Ее взгляд упал на табличку, лежавшую на столе и ледоруб. Холодный металл, тускло отражавший  свет фонаря. Знак на чужеродных  предметах, словно посланный с небес . Может ли он помочь найти ответы? Или, возможно, это было нечто, что удерживало Ларея на этой стороне, не давая ему полностью раствориться в том, что его поглотило.
    Сьюзи подошла к стене, ощупывая рукой ровную  гладкую поверхность. Она искала на ней, шершавые, покрытые символами камни, пыталась увидеть , почувствовать ,  древние, как сам мир. Увидеть знаки, хранящие  в себе тайны, которые ей, возможно, никогда не разгадать. Но если Ларей мог видеть их – нечто большее, чем просто начертания, значит, в них был смысл, который ей нужно было отыскать.
      Она вернулась к Ларею, снова протянув к нему руку, но на этот раз не для касания, а словно предлагая свою помощь, свою реальность. «Я здесь, Ларей», – прошептала она, ее голос дрожал от смеси страха и решимости. «Я не понимаю, что происходит, но я здесь. И я не отпущу тебя. Не позволю тебе исчезнуть».
       Ларей медленно открыл глаза. В них не отражалось ничего, кроме бездны. Сьюзи почувствовала, как последний остаток его сознания пытается пробиться сквозь туман, окутавший его. Слова, сказанные ею, словно слабый свет, проникали в это пространство, сражаясь с тьмой. Она видела, как на мгновение в глубине его зрачков мелькнула искра узнавания, но она тут же погасла, поглощенная чем-то неназванным. «Ларей!» – снова позвала она, голос ее стал тверже, наполняясь отчаянием и силой.
      Ее пальцы сжали рукоять ледоруба. Он был холодным, но его вес придавал ей уверенности. Этот предмет, казавшийся таким простым, теперь был ее единственным оружием против невидимой угрозы. Она не боялась физической боли, но мысль об утрате Ларея, о его исчезновении в небытие, пугала ее до глубины души. Она была готова сражаться, даже если противником было само мироздание.
        Символы на стене, которые рисовал Ларей, вдруг отчетливо проявились, и показались ей не просто древними письменами, а картой. Картой не географической, а экзистенциальной, указывающей путь через лабиринты сознания. Она снова провела рукой по стенам, пытаясь уловить скрытый в них ритм, вибрацию, которая могла бы связать ее с Лареем. Если он видел в них ответ, то и она должна была найти его.
       Вдруг Ларей дернулся. Его тело напряглось, словно его дергали за невидимые нити. Сьюзи инстинктивно приблизилась, держа ледоруб наготове. Она чувствовала, как пространство вокруг них искривляется сильнее, как будто невидимая сила пыталась вырвать Ларея из ее рук.
       «Не уходи…» – прошептала она, глядя прямо в его пустые глаза. Она не знала, слышит ли он ее, но продолжала говорить, заполняя тишину словами любви и поддержки. Она была силой, которая должна была удержать его, вернуть в реальность, из которой он ускользал.
       Ларей издал низкий, хриплый стон, заставив Сьюзи вздрогнуть. Темнота в его глазах на мгновение отступила, обнажив что-то похожее на смятение. Она уловила в этом звуке отголоски его личности, осколки того Ларея, которого она знала и даже испытывала неудержимую страсть. Этого было достаточно, чтобы придать ей сил. Каждое слово, которое она произносила, было ударом по этой бездне, попыткой выжечь из нее тьму.
       Она снова взглянула на символы, теперь ощущая их иначе. Они ясно указывали направления, к пониманию того, что происходит с Лареем. Возможно, он попал в ловушку, в иллюзию, сотканную из его собственных страхов или из чего-то более древнего и могущественного. Ее задача была не только в том, чтобы удержать его, но и в том, чтобы помочь ему найти выход.
   Сьюзи сделала шаг вперед, игнорируя растущее чувство опасности. Пространство вокруг нее словно начинало пульсировать, искажая очертания камней и теней. Она чувствовала, как невидимая сила натягивается, угрожая разорвать тонкую нить, связывающую Ларея с этим миром. Но она не отпускала. Ее рука с ледорубом оставалась неподвижной, готовой отразить любой удар.
       «Я здесь, Ларей», – твердо сказала она, ее голос звучал сильнее, чем когда-либо. «Я не дам тебе уйти. Ты вернешься». Она вложила в эти слова всю свою волю, всю свою страсть, призывая его сопротивляться. Она видела, как тонкая линия напряжения на его лбу начала разглаживаться, как будто он слышал ее, как будто часть его боролась.
      Внезапно один из символов на стене слабо засветился – едва заметное голубоватое свечение, словно отклик на ее мысли. Сьюзи затаила дыхание. Она осторожно коснулась знака кончиком пальца – и почувствовала легкий толчок, будто ее коснулся электрический разряд. В тот же миг она увидела короткую вспышку: Ларей, а вокруг него – вихрь теней, шепчущих что-то на непонятном языке.
    – Это часть его видения… – прошептала Сьюзи, осознавая. – Значит, эти знаки – не просто послания. Они – порталы. Окна в его сознание.
     Она повернулась к Ларею. Его лицо исказилось, словно он боролся с чем-то внутри себя.
     – Если это окно, – сказала она вслух, будто убеждая саму себя, – то я могу открыть его шире. Я могу войти.
     Сьюзи подняла ледоруб, но не для удара – она приложила его металлическую часть к светящемуся символу. Металл зазвенел, словно попал в мощный трансформатор, создавая электрическую дугу, и свечение усилилось. Стена начала мерцать, и перед Сьюзи возник полупрозрачный проход – словно трещина в реальности.
    – Я иду за тобой, – сказала она, глядя на Ларея, стоящего в глубине. – Держись.
    Не раздумывая больше, она шагнула в мерцающую трещину.
    В тот же миг ее окружила тьма, но не та, что пугает, а та, что хранит секреты. Она почувствовала, как ее тело становится невесомым, а сознание словно разделяется на части. Перед ней пронеслись обрывки воспоминаний Ларея: детский смех, темный силуэт в углу комнаты, шепот, который она не могла разобрать.
     И вдруг она увидела его – он стоял посреди огромного зала, окруженный тенями. Его руки были скованные цепями, которые тянулись из темноты. Он пытался вырваться, но цепи лишь отнимали у него силы.
    – Ларей! – крикнула Сьюзи, и ее голос разнесся по залу, словно удар грома.
    Он повернул голову – и на этот раз в его глазах было не смятение, а узнавание.
    – Сьюзи? – его голос звучал так, будто доносился издалека. – Ты… здесь?
    Тьма вокруг начала рассеиваться, словно ее сдувал невидимый ветер. Сьюзи почувствовала, как ее снова тянет назад – к реальности.
– Прости, – прошептал Ларей, его теле расслабилось и обмякло свисая на цепях.
– Не смей!  – Закричала она.
    Она стояла посреди зала, пока тьма окончательно не обвила Ларея, оставляя после себя лишь слабый силуэт, который угасал в  наступающем  сумраке.
     Внезапно Сьюзи охватила дикая, животная страсть, смешанная с отчаянием. Ведомая чувственным порывом, она начала лупить Ларея по щекам, срывать с него одежду, не давая никому шанса отобрать у нее то, что она вдруг обрела, – то, что теперь она не отдаст никому. Она срывала с себя остатки белья, ее движения были резкими, почти безумными. Она лупила его, разбивая лицо Ларея в кровь, и кричала: «Ты не имеешь права бросить меня сейчас! Ты сволочь! Гад!» Она снова и снова набрасывалась на безжизненное, как ей казалось, тело Ларея, даже не допуская мысли, что он может быть мертв. Ее ярость была защитной стеной, за которой пряталась невыносимая боль потери.
     В этот момент символы в блокноте Ларея вспыхнули слабым голубоватым светом. Это был ответ – ответ, который она так долго искала. «Свет… Он боролся с надвигающейся тьмой, освещая отчаянную борьбу, которая шла в глубинах сознания…» – пронеслось у нее в голове. Сьюзи схватила стул и с яростным криком запустила им в окно. Рама с дребезгом вылетела наружу, и яркий дневной свет озарил помещение клиники, рассекая тени, которые еще цеплялись за углы.
    Свет был не слепящим, а мягким, словно рассвет после долгой ночи, – он согревал, возвращал к жизни. Ларей щурился, медленно приходя в себя, не понимая, что происходит. Сквозняк поднял выпавшие из рук листы, кружа их в безумном танце, создавая неопределенный хаос – будто сама вселенная перестраивалась вокруг них, заново собирая реальность из осколков.
     Сьюзи, растерзанная, с разбитыми в кровь руками, опустилась на колени. Она продолжала кричать: «Гад! Гад! Сволочь! Ненавижу!» – но ее голос уже дрожал не от ярости, а от боли и отчаяния. Слезы смешивались с кровью на ее лице, и она словно теряла последние силы, которые так отчаянно тратила на эту безумную борьбу.
     – Сьюзи… – тихо окликнул ее Ларей, его голос прозвучал хрипло, но уверенно.
     Она резко подняла голову, словно не веря своим ушам. Увидев его живым, осознав, что он действительно здесь, рядом, она на секунду замерла, а затем кинулась к нему, припала к его телу и начала целовать, приговаривая: «Милый! Милый! Как же ты посмел! Не делай так больше! Я убью тебя собственными руками!» Ее объятия были одновременно нежными и отчаянными, а поцелуи – как обещание, которое она обязательно сдержит. В них была и любовь, и страх, и бесконечное облегчение.
     Ларей осторожно обнял ее, чувствуя, как ее тело содрогается от рыданий. Он провел ладонью по ее волосам, стирая с ее лица следы крови и слез.
     – Я здесь, – прошептал он. – Я больше не уйду. Прости… Прости, что заставил тебя так страдать.
     Сьюзи отстранилась, чтобы взглянуть ему в глаза. В ее взгляде все еще плескалась буря эмоций, но теперь в ней было и что-то новое – хрупкая надежда.
     – Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, – ее голос сорвался, но она продолжила, сжимая его плечи так, будто боялась, что он снова исчезнет. – Я думала, что потеряла тебя навсегда. Эти символы… этот портал… все это кошмар, из которого невозможно проснуться.
     Ларей кивнул, его взгляд стал серьезным.
     – Я тоже видел этот кошмар. Но ты… ты вытащила меня оттуда. Я чувствовал тебя, даже когда был так далеко. Твои слова, твой голос – они были светом, который вывел меня обратно.
     Он опустил взгляд на блокнот, лежащий рядом, на страницы, испещренные символами. Голубоватое свечение уже угасло, но в воздухе все еще витало ощущение чего-то потустороннего, будто граница между мирами была еще слишком тонкой.
      Они сидели на полу, окруженные хаосом из разбросанных бумаг и осколков стекла, но в этот момент для них не существовало ничего, кроме друг друга. Свет, льющийся через разбитое окно, окутывал их, словно благословение, обещая, что тьма больше не сможет их разлучить.
       Ларей сидел в ванне, обхватив себя руками, – его плечи дрожали, словно он все еще боролся с чем;то невидимым. Сьюзи отмывала его, уговаривая отказаться от дела, бросить службу и заняться наконец своим здоровьем. Ведь можно же просто жить, любить, наслаждаться. «Зачем подвергать себя риску? – шептала она. – Ладно, когда Ларей был один, и Сьюзи о нем и не думала, и не знала – да хоть провались ты пропадом! Но сейчас? Какое ты имеешь право решать за двоих?»
      Она призывала его к разуму, прекрасно осознавая, что Ларея нет – его рассудок остался, еще там, в клинике, будто застрял в лабиринте собственных кошмаров. Его взгляд был устремлен, куда-то сквозь стену, а пальцы нервно теребили  мыльную мочалку – как будто пытались нащупать путь обратно. Сьюзи наблюдала за ним уже несколько часов, и каждый раз, когда его веки дрожали, будто он видел что-то за пределами квартиры, ее сердце сжималось – как будто невидимая рука стискивала его в тисках.
     – Ларей, – тихо позвала она, подходя ближе. – Ты снова их видишь?
  Он вздрогнул, медленно перевел на нее взгляд – и в его глазах Сьюзи уловила ту самую глубину, где таилась тьма, – как бездонная пропасть, готовая поглотить его целиком.
     – Да, – прошептал он. – Они теперь не уходят. Ждут. Ощущение, что будто кто-то… подталкивает меня.
     Сьюзи помогла ему выйти из ванны, села напротив, сложила руки на коленях. Как психолог она привыкла искать рациональные объяснения: стресс, детские травмы, подавленные воспоминания – все это были симптомы, по которым она обычно изучала путь к исцелению. Но с Лареем все было иначе. Его видения были слишком яркими, слишком последовательными – они не укладывались в привычные схемы, как будто принадлежали другому миру, миру, где реальность и безумие переплетались в едином танце. 
       – Что, если я попробую войти в твое видение? – неожиданно для самой себя сказала она.
     Ларей резко поднял голову, в его взгляде смешались удивление и тревога.
     – Войти? В мой бред?
     – Не бред, – твердо поправила Сьюзи. – А часть твоего сознания. Если я буду там с тобой, возможно, мы поймем, что происходит на самом деле. Я смогу помочь тебе не потеряться.
     Он долго молчал, изучая ее лицо, будто пытаясь прочесть скрытые мотивы. Затем медленно кивнул:
     – Хорошо. Если ты уверена, что сможешь всегда вернуться. Там… не все так, как кажется.
      Сьюзи глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в пальцах. Она привыкла работать с разумом – раскладывать страхи по полочкам, находить корни тревог, возвращать пациентам опору. Но сейчас все было иначе. Ларей, бледный, с расширенными зрачками, сидел перед ней, и его взгляд будто уже не принадлежал этому миру.
     – Готов? – тихо спросила она.
     Он кивнул, сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Сьюзи начала счет, голос звучал ровно, но внутри все сжималось от предчувствия. Она знала: сейчас она не просто психолог. Она – проводник. И шагнет туда, куда раньше не решалась.
    – Раз…
     Ее сознание начало отделяться от тела. Комната поплыла, стены растворились в сером тумане.
    –Два…
      Дыхание Ларея стало глубже, ровнее. Его веки дрогнули и опустились.
    –  Три…
     Сьюзи закрыла глаза следом. В тот же миг ее сознание скользнуло в темную щель между мирами.

                ***
       Ларей и Сьюзи добрались до небольшого поселения рядом с местом, где, когда то находилась загородная клиника. Тридцать лет назад она была единственной в округе – и пугающей загадкой для местных. Выходили оттуда здоровыми единицы. Теперь здание затерялось в глуши: дороги к нему больше нет, на картах клинику давно не указывают.
        В поселении осталось несколько стариков, когда то лечившихся в клинике. За ними присматривали сотрудники « дома престарелых»: изможденные, дрожащие, они едва могли поддерживать диалог. Но Ларей и Сьюзи все же смогли вычленить крупицы информации.
      Один из стариков, бывший охранник клиники, рассказал жуткие вещи. Когда-то, он сам попал в эксперимент, который проводили ученые. По его словам, пациентам давали какие-то пилюли – из-за них рассудок мутнел, а людей увозили в клинику.
     – Одной ночью привезли троих обезумевших, – хрипло вспоминал старик. – Они вырывались, бросались на персонал. Медсестры страшно перепугались и санитары погрузили их в грузовой лифт – тот, что шел на верхние этажи. Туда обычным работникам вход был запрещен. Ночью оттуда доносились крики… Однажды лифт спустился – из него вышел один из тех пациентов.   
    Окровавленный. Череп открыт, к мозгу прицеплены маленькие контакты. Зрачки то расширялись, то сужались в одну секунду. Он подбежал ко мне, молил о спасении. Но из лифта выбежали люди в белом, затащили его обратно и увезли наверх. Больше я никого из пациентов не видел.
       В кафе городка Ларей и Сьюзи встретили еще одного местного –  служащего с доступом к территории клиники. За небольшую плату он согласился провести их внутрь.
      Лес сгущался, ветви цеплялись за одежду. Машина проехала первый заслон, который когда-то был «оцеплением» охраняемой  территории, затем второй – повсюду знаки, запрещающие вход. Дорога превратилась в травянистое плато.
      На горизонте показалось здание: с округлым загороженным двором.
    – Это  для  служебных машин с пациентами, – произнес проводник.
    Бетонные ступеньки вели к массивным дверям.
     – Может, нам и не нужен был проводник, – пробормотал Ларей, оглядывая пустынную территорию. – Здесь явно никто не следит за порядком.
      Внутри – пыль, забивающая горло, и вещи, оставшиеся с последних дней работы клиники. На стене – черно белая фотография персонала: медсестры в белых халатах широко улыбались на фоне лечебницы. Жуткое зрелище.
      Главный холл, встречал лестницей на верхние этажи – она была перекрыта железной решеткой. Рядом стоял лифт, который, казалось, еще можно было запустить. Но Ларей решил не рисковать.
       Коридоры петляли, раздваивались, сходились. Многочисленные палаты, с железными койками, кресла каталки, зарешеченные окна. Все осталось так, как было тридцать лет назад.
     – Ощущение, будто сейчас пройдет врач, и жизнь вернется на свое русло, – прошептала Сьюзи.
     – Только пыль и беспорядок выдают смерть этого места, – отозвался Ларей.
     Они расположились на кожаных диванах, в просторном холле первого этажа. Проводник попрощался и ушел. Фонарь осветил помещение, отбрасывая тени на стены. Тучи за окном закрыли луну – без света здесь была бы кромешная тьма. Из подвала доносился гул труб, хотя дверь туда была намертво заперта.
      Поначалу заснуть было тяжело. Но постепенно шум приелся, и усталость, за день , в погоне за свидетелями, погружала в сон. Сьюзи, всегда предсказуемая, в определении событий, тоже начала дремать.
    – Ларей! Проснись. Слышишь? – разбудила его Сьюзи.
    – Что случилось? – сонно спросил он.
    – На втором этаже кто-то ходит.
     Ларей прислушался. Шаги перемещались из угла в угол, затем удалялись.
      Они поднялись наверх, осветив коридоры фонариками. Никого. Пыльные стулья по кругу, фотографии персонала на стенах. Осмотрели ближайшие комнаты – пусто.
     – Здесь кто-то есть?! Выходи сейчас же! – крикнул Ларей. Его голос эхом прокатился по зданию.
Но стоило им вернуться вниз и прилечь, шаги возобновились. Они снова поднялись – снова никого.
     – Кажется, тот, кого мы ищем, там, – Сьюзи показала в темноту. – Стук какой-то. Как будто кто-то на каблуках ходит.
      Медленно они двинулись вперед, заглядывая в каждую палату. В одной из темных комнат под койкой что-то шевелилось. Ларей замер, ноги сковала тьма. Сьюзи направила свет – никого. Просто игра воображения.
      – Это проводник нас разыгрывает, – решила Сьюзи. – Или местные жути нагоняют.
Но когда они вернулись на первый этаж, Ларей заметил в конце коридора фигуру. Женщина? Манекен? Лучи фонаря не дотягивались до нее. В мгновение ока силуэт исчез за поворотом.
Они последовали за ним – но за углом никого не было. Коридоры множились, палаты сменяли друг друга. Тошнота подступала к горлу. Оба  хотели лишь одного – выбраться отсюда.
      Они уже собирались покинуть клинику, когда они обнаружили, что дверь  накрепко заперта. Ларей сунулся было в окно, но  кто-то словно  дубинкой ударил Ларея по виску. Ставни захлопнулись, наступила мертвая тишина.
      – Что на них нашло? – прошипел Ларей, ощупывая висок.
     Ориентируясь по плану этажа, Ларей и Сьюзи, бросились к служебному выходу. Первый этаж: закрытые и забитые окна, тележки для пациентов, пол в черно белых квадратах, словно шахматная доска.
    Сьюзи вдруг замерла у кабинета, из которого  шла полоска света. За пыльным столом кто-то сидел. Руки сложены, лицо – белоснежная улыбка до ушей. В темноте сверкнули  стеклянные глаза мертвеца
Ларей и Сьюзи , бросились в коридор, остановились , затаили дыхание, стараясь не шуметь. Стук каблуков, возобновился, и теперь , казалось, что  преследовал их. С потолка извивалось что-то скрюченное, и вонючее. Коридоры сплелись в лабиринт.
     Укрывшись в палате, Ларей погасил фонарь,  и они со Сьюзи, остались  с фантазией навевающей ужасы и страх. Час они сидели, прислушиваясь к шагам в клинике, пока те не исчезли.
Дверь в соседнее крыло манила возможностью побега. Через стекло в двери, был виден коридор. 
      Ларей вышел, но не услышал за собой шагов Сьюзи. Он  обернулся – Сьюзи пропала. Он нашел ее в кабинете у лестницы, ведущей вниз. Она читала пыльные бумаги, освещая их фонарем.
     – Смотри, – прошептала она. – Здесь свежие записи об экспериментах. И список пациентов… Среди них – имя того старика охранника.
       Ларей почувствовал, как кровь стынет в жилах. Клиника – она продолжала работать .
    Ларей замер, вглядываясь в бумаги, которые держала Сьюзи. Строчки плясали перед глазами, складываясь то в осмысленные фразы, то в хаотичный набор букв.
      – Сьюзи… – голос прозвучал хрипло, будто не его. – Ты видишь это?
      – Что именно? – она подняла взгляд, нахмурилась. – Ларей, у тебя зрачки расширены. Ты в порядке?
    Он не ответил. Буквы на бумаге вдруг ожили, задвигались, сложились в новое сообщение: «Оно уже здесь. Оно идет за тобой».
     – Кто идет? – Сьюзи проследила за его взглядом, но увидела лишь пожелтевшие листы с неразборчивыми подписями. – Ларей, что ты видишь?
     – Здесь написано… – он провел пальцем по бумаге, но строчки снова изменились: «Следуй за голосом. Он укажет путь». – Нет, было другое!
     Сьюзи осторожно положила документы на стол.
     – Давай отойдем отсюда. Ты слишком напряжен. Эта атмосфера давит на психику.
     Но Ларей уже не слышал. В ушах зазвучал шепот – не из коридора, а будто внутри головы: «Второй этаж. Восточная часть. Там ответы».
    – Второй этаж, – повторил он вслух.
    – Что? – Сьюзи схватила его за руку. – Ларей, посмотри на меня. Что происходит?
    Он резко повернулся к ней. В глазах – смесь страха и одержимости.
    – Я слышу голоса. Они говорят, куда идти.
    – Голоса? – она сглотнула. – В смысле… галлюцинации?
    – Не знаю. Но они ведут меня. Уже не первый раз.
    Они поднялись на второй этаж. Коридоры здесь были уже, окна – меньше. Ларей шел уверенно, будто знал дорогу.
     – Ты точно не был здесь раньше? – настороженно спросила Сьюзи.
     – Нет. Но я вижу этот путь. Как будто уже ходил тут.
    В конце коридора – дверь с облупившейся краской. Ларей потянулся к ручке.
     – Стой! – Сьюзи схватила его за плечо. – Послушай себя. Ты уверен, что это ты хочешь туда войти? Или кто то другой?
    Он замер. В голове снова зазвучал шепот: «Открой. Открой, и все поймешь».
    – Это не я, – прошептал Ларей. – Это оно говорит со мной.
    Дверь скрипнула сама собой, приоткрывшись на пару сантиметров. Из щели пахнуло холодом и запахом формалина.
     – Мы не пойдем туда, – твердо сказала Сьюзи. – Ларей, сосредоточься. Где ты сейчас? Со мной? Или где то еще?
      Он закрыл глаза, сжал кулаки.
      – Я… я здесь. Но часть меня – там. Внутри этого места. Оно зовет.
    Они вошли в небольшую комнату с остатками мебели. На стене висело зеркало с трещиной, рассекающей его пополам.
    – Посмотри, – Сьюзи указала на отражение. – Видишь?
Ларей поднял голову. В зеркале он выглядел иначе: бледнее, с темными кругами под глазами. А за его спиной…
     – Там кто-то стоит, – выдохнул он.
     – Где? – Сьюзи обернулась, но позади никого не было. – Ларей, в зеркале только мы.
    Он вгляделся. Фигура за спиной исчезла.
     – Она была. Высокая, в длинном халате. Смотрела на меня.
     – Может, это просто тень? – попыталась успокоить его Сьюзи. – Или усталость.
     – Нет, – он резко повернулся к ней. – Ты не понимаешь. Это не первый раз. Я вижу их и во сне, и наяву. Они показывают мне фрагменты прошлого этой клиники. Эксперименты. Пациентов. Того охранника, который нам рассказывал…
     – Так, – Сьюзи села на край стола, скрестила руки. – Давай разберемся. Ты утверждаешь, что видишь видения, связанные с клиникой. Что они тебе говорят?
     – Направляют. Подсказывают, куда идти. Иногда предупреждают об опасности. Но я не знаю, кто или, что это делает.
    Она помолчала, обдумывая.
    – Допустим. Но почему именно ты? Почему не я?
    Ларей пожал плечами.
     – Может, потому что я… избранный? Потому, что во мне есть что то, что они могут использовать?
     Из коридора донесся звук – не шаги, а будто шелест, поднимаемых ветром  страниц. Ларей вздрогнул.
    – Слышишь?
     – Ничего не слышу, – Сьюзи напряженно вслушивалась. – Ларей, это серьезно. Если ты действительно слышишь то, чего нет…
      – Подожди, – он поднял руку. – Читай, – прошептал голос в голове. – Найди дневник. Он в кабинете главврача.
    – Нам нужно в кабинет главврача, – Ларей резко встал.
    – Откуда ты знаешь, где он?
    – Мне сказали.
   Сьюзи вздохнула.
   – Хорошо. Допустим, я сыграю в эту игру. Покажи, где кабинет?
    Он уверенно повернул в левый коридор, затем направо, остановился перед дверью с табличкой «Главврач. Доступ строго ограничен».
   – Вот он.
   Сьюзи медленно подошла, потрогала ручку.
   – Ларей… эта табличка свежая. Ее повесили недавно.
   Он замер.
   – Что?
   – Краска не успела выцвести. И замок новый. Кто-то использует этот кабинет сейчас.
    Дверь медленно приоткрылась сама собой.
    – Или кто-то ждал, пока мы придем, – прошептала Сьюзи.
    Ларей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Видения? Реальность? Или нечто третье – то, что существует между ними, переплетая прошлое и настоящее клиники ?
     Ларей и Сьюзи свернули в боковой коридор третьего этажа – тот казался менее разрушенным, чем остальные. В воздухе витал запах лекарств, будто клиника работала всего час назад.
     – Ты это чувствуешь? – Ларей остановился, вглядываясь в темноту.
     – Что? – Сьюзи настороженно огляделась. – Ничего не чувствую.
     – Запах. Антисептиков. Как в больнице…
    Он двинулся вперед, освещая путь фонарем. В конце коридора виднелась приоткрытая дверь. Из-за нее доносились тихие голоса.
      За дверью оказалась просторная палата. У стен стояли пять коек, на них сидели люди: двое мужчин и три женщины. Их одежда выглядела странно – будто из другой эпохи: старомодные платья, костюмы с широкими лацканами.
     – О, вы пришли! – воскликнула одна из женщин, вскочив на ноги. Ее глаза горели надеждой. – Доктор сказал, что скоро пришлет помощь! Мы так долго ждем…
     – Сколько? – тихо спросил Ларей.
     – Ну… – женщина замялась, оглянулась на остальных. – Кажется, что два дня? Или три? Время здесь странно течет.
      Один из мужчин, седой, с трясущимися руками, подошел ближе:
     – Он ушел за помощью. Сказал, что военные скоро нас эвакуируют. Но потом что-то случилось… что-то вышло из себя.
    – Вышло из себя? – переспросила Сьюзи, бросив обеспокоенный взгляд на Ларея.
    – Да, – подхватила другая женщина, дрожащим пальцем указывая в угол комнаты. – Оно было огромным. То каплей становилось, то растекалось, как слизь, проникало по всем этажам. Оно поглотило военных. И тогда доктор запер нас здесь. А сам пошел за помощью. Мы ждем. Ждем…
Ее голос сорвался на шепот.
      Постепенно Ларей и Сьюзи собрали фрагменты истории:
     Много лет назад, а для пациентов, пара-тройка дней, в клинике  проводился секретный эксперимент по воздействию на сознание. Ученые пытались создать «идеального человека» – того, кто не испытывает страха, боли, сомнений.
      Но что-то пошло не так. Часть пациентов «вышла из себя» – их сознание раскололось, а тела начали мутировать. Они стали частью чего-то большего, единого существа, способного менять форму.
     Военные оцепили местность, искали пропавших пациентов. Но существо поглотило их – переписало их сознание, сделало частью себя.
      Доктор, руководивший экспериментом, запер уцелевших пациентов в этой палате и ушел за помощью. С тех пор они ждут.
     – Но… – Сьюзи сглотнула. – Прошло больше тридцати лет. Вы не могли столько ждать.
Пациенты переглянулись.
     – Тридцать лет? – переспросил седой мужчина. – Нет, мы здесь всего несколько дней. Время здесь течет иначе. Или… – он вдруг посмотрел на Ларея. – Ты видишь нас?
    Ларей кивнул.
    – Да. Я вас вижу.
    – А я – нет, – резко сказала Сьюзи. – Ларей, посмотри на меня. Здесь пустая палата. Разбитые койки, пыль, но никого нет.
     Она шагнула вперед и прошла прямо сквозь женщину, которая только что говорила с ними. Та не отреагировала – продолжала смотреть на Ларея.
    – Ты не видишь их? – прошептал он.
     – Нет. И не слышу. Но вижу, как ты с кем то разговариваешь. Ларей… ты уверен, что это не галлюцинации?
     – Они реальны, – твердо сказал он. – Просто существуют в другом  временном пространстве.
      Седой мужчина подошел вплотную к Ларею:
    – Ты избранный, – прошептал он. – Ты можешь видеть то, что скрыто. Помоги нам. Найди доктора. Он все еще, где то здесь. И существо… оно не умерло. Оно ждет.
      Сьюзи схватила Ларея за руку:
     – Послушай меня. Даже если это правда, даже если они когда то существовали… сейчас их нет. Это эхо прошлого. Ты не можешь им помочь.
    – Но я чувствую их, – возразил Ларей. – Их страх. Надежду. Они застряли между мирами. И это существо… оно все еще здесь. Оно следит за нами.
     В коридоре, что-то зашуршало – звук был похож на движение вязкой булькающей массы. Свет фонаря замигал.
     – Оно знает, что ты его видишь, – прошептала одна из женщин. – И оно хочет тебя поглотить.
Ларей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он понимал: его способность видеть скрытое – не дар, а опасность. Но и отказаться от своего дара, он не мог. Осознание избранности жгло изнутри, толкало вперед – к разгадке, к столкновению с тем, что скрывалось в глубинах клиники .
     – Мы найдем доктора, – сказал он, глядя на пациентов. – И разберемся, что здесь произошло.
Сьюзи вздохнула, сжала его руку крепче:
      – Хорошо. Но если что-то пойдет не так – мы уходим. Немедленно. Договорились?
Ларей кивнул. Где-то в глубине здания что-то глухо ударило – будто сердце огромного существа сделало первый удар после долгого сна.
      Ларей стоял напротив ступенек, уходящих вниз. Они выглядели новыми – в отличие от всего остального в клинике: новый пол, перила отполированы до блеска, будто ими пользовались каждый день.
      – Мы же на первом этаже! – Сьюзи отпрянула, вцепившись в рукав Ларея. – Это невозможно…
Сьюзи отвлеклась на шум в коридоре – глухой стук, будто кто-то волочил тяжелый предмет по полу.
     – Лифт уходил не вверх, а вниз, – вдруг произнес Ларей, не отрывая взгляда от лестницы. – Проводник ошибся. Или солгал.
     Он сделал шаг вперед. Перила под рукой оказались ледяными, но гладкими – ни следа пыли или ржавчины.
    – Перила ведут прямиком в ад, – прошептал он.
Они отпрянули от сквозняка, который внезапно пронесся по коридору, – холодный, с запахом формалина и чего-то еще, гнилостного. Присели у стены, прислушиваясь.
     – Быть может, там, внизу, – результат чудовищных многолетних истязаний пациентов клиники, – тихо сказал Ларей, глядя в темноту лестницы. – То, что здесь происходит, – следствие того, что здесь происходило раньше.
     – Сколько боли может выдержать человеческий мозг? – Сьюзи обхватила себя руками. – Сколько людей здесь сгинуло? Сколько умов угасло? Может, сотни. Может, тысячи…
Ларей закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнули образы: военные в прорезиненных костюмах, бегущие по коридорам; крики, заглушенные толстыми стенами; что-то огромное, вязкое, растекающееся по полу, поглощающее все на своем пути.
     – Оно не просто убивало, – прошептал он. – Оно поглощало. Забирало сознание, память, личность. Превращало людей в часть себя.
     Сьюзи сжала его руку:
     – Ларей, посмотри на меня. Ты снова видишь то, чего нет? Или…
    – Или это мы – то, чего здесь быть не должно, – перебил он. – Может, клиника – это живой организм. А мы – инородные тела, которые она пытается вытолкнуть или… переработать.
     Ступени уходили вниз, спиралью, будто в колодец. Фонарь выхватывал из темноты гладкие стены – на них не было ни трещин, ни граффити, ни следов времени. Только ровные бетонные плиты и едва заметные следы от колес – возможно, каталок.
    – Здесь кто-то ходит, – Сьюзи замерла. – Регулярно.
    – Да, – Ларей кивнул. – И они не хотят, чтобы мы это узнали.
      Чем глубже они спускались, тем теплее становился воздух. Запах формалина усиливался, смешиваясь с чем-то сладковатым, тошнотворным.
     На сороковой ступени лестница закончилась площадкой. Перед ними была массивная дверь с круглым иллюминатором, как на подводной лодке. За ней слышалось мерное гудение – будто работал огромный генератор.
     Ларей прижался ухом к металлу.
    – Слышишь? – спросил он.
    – Да… – Сьюзи побледнела. – Как сердцебиение.
   В иллюминаторе мелькнула тень. Что-то высокое, с неестественно длинными руками, проскользнуло мимо. Дверь неожиданно распахнулась сама собой. За ней оказался длинный тоннель с рядами труб вдоль стен. Вдалеке мерцал тусклый свет.
    – Идем, – Ларей сделал шаг вперед.
    – Стой! – Сьюзи схватила его за плечо. – Ты уверен?
    Он обернулся. В его глазах читалась странная ясность – будто он, наконец понял что то важное.
    – Сьюзи, я всегда видел больше, чем другие. С детства. Тени, голоса, фрагменты чужих жизней. Я думал, это болезнь. Но теперь понимаю: это не болезнь. Это доступ. Клиника – не просто здание. Это портал. Эксперимент ученых был попыткой открыть дверь в другое измерение. И они открыли. Но не учли, что оттуда может прийти ответ.
    – Ты хочешь сказать, что пациенты, военные, даже доктор… все они стали частью этого? – Сьюзи сглотнула.
    – Да. И теперь оно пробуждается. Оно чувствует нас. И хочет включить в себя.
      Из тоннеля донесся звук – не шаги, а будто перекатывание вязкой массы. Свет в конце коридора дрогнул, затем стал ярче, окрасившись в багровый оттенок.
      – Нам нужно спуститься ниже, – твердо сказал Ларей. – Там ответы. И способ остановить это.
      – Или способ стать частью этого навсегда, – прошептала Сьюзи.
      Ларей взял ее за руку:
     – Если я начну меняться – если стану говорить не своими словами, или мои глаза… сделай так, чтобы мы вернулись. Обещай.
      Она молча кивнула. В ее глазах читался страх, но и осознание происходящего.
      Они шагнули в тоннель. Дверь за ними с лязгом захлопнулась. Свет мигнул, и на мгновение им показалось, что стены дышат.
      Ларей оказался перед большими хирургическими столами. В тусклом свете мерцающих ламп он увидел привязанного человека. Того нескончаемо били электрическим током – провода были подключены к вискам, запястьям, шее. Над ним висел экран, показывающий психоделическую какофонию образов: искаженные лица, пульсирующие геометрические фигуры, сменяющие друг друга с безумной скоростью.
     Пациент кричал без остановки. Его веки были зафиксированы специальными зажимами – он не мог прикрыть глаза, вынужденно глядя на экран. Крик тонул в собственном отчаянии – или, может, он давно уже не слышал себя, погрузившись в бесконечный кошмар, созданный его же сознанием.
      Ларей огляделся. Десятки таких комнат тянулись бесконечно вдоль коридоров. В каждой – своя пытка, свой способ сломать разум. Пациенты клиники, когда;то создали этих монстров и поселили их здесь, в глубинах своего подсознания. Их сломанные умы породили нечто, не поддающееся объяснениям. Чертоги разума непостижимы, а их эхо стало реальностью в стенах клиники.
     Вдруг Ларей услышал знакомый голос:
     – Я привел их!
      Это был проводник. Его голова медленно лишалась скальпа – невидимые силы стягивали кожу, обнажая череп. К оголенным нервам подключали контакты. Медсестры в белом стояли вокруг, их безжизненные взгляды пронзали Ларея насквозь, проникая в самую душу.
     – Ларей! – Сьюзи схватила его за руку. – Я не хочу здесь оставаться, нам пора выбираться!
     Она потянула его вверх  к лестнице.  Но, Ларей не помнил, как спустился сюда – воспоминания рассыпались, как песок сквозь пальцы. Не было ни иллюминаторов , ни коридора , ни тем более , призрачной лестницы, которую помнила Сьюзи.
      Существо в белом стояло спиной, затем резко изогнуло спину и глянуло на Ларея исподлобья. Шея медсестры чудовищно искривилась, голова повернулась, глаза сверкнули неестественным блеском.  Тьма и страх, поглотили и пространство, и сознание. Ларей ощупывал пол – под пальцами слой пыли, толстый, будто здесь не было никого сто лет.
     – Сьюзи? – прошептал он. – Где ты?
     Ответа не было. Он не мог нащупать фонарик, ни в карманах, ни на полу.
      Скрипнула дверь. Что;то пробежало совсем рядом – быстрое, бесшумное. Собственные глубокие вздохи пугали его. Шлепанье босых ног приближалось. Оно стояло прямо перед ним. Но он все равно, в темноте, не видел  лица. Только слышал дыхание – черствое, тяжелое, будто существо с трудом удерживало форму.
     Ларей очнулся, лежа на полу. В глаза бил свет, от которого нельзя было спрятаться. Он зажмурился, потом с усилием раскрыл веки. Над ним склонилась Сьюзи. Она улыбнулась – но улыбка казалась натянутой, неестественной.
      – Ларей, – сказала она. – Ты такой беспомощный сейчас…
      По телу бежал пот. Все кости будто были перемолоты. Голова раскалывалась от боли.
     – Что  происходит? – хрипло спросил он, пытаясь сесть.
     – Думаю, ты многое поймешь, – ответила Сьюзи, помогая ему подняться. – Но сначала скажи: ты все помнишь, что видел?
      Ларей закрыл глаза, пытаясь собрать разрозненные образы:
      – Пациенты… пытки… проводник…
     – Проводник? – Сьюзи нахмурилась. – Ларей, мы не встречали проводника с тех пор, как он привел нас к клинике. И потом… – она замолчала, подбирая слова, – ты упал в обморок . Ты был без сознания полчаса.
     Ларей замер.
     – Но я был там. Видел все это.
     – Или подумал, что видел, – тихо сказала Сьюзи. – Ларей… что, если клиника не просто показывает тебе видения? Что, если она создает их? Подпитывается твоим страхом, твоими сомнениями?
     Он вспомнил слова пациентов: «Ты избранный». Вспомнил взгляд медсестры с изогнутой шеей. Вспомнил дыхание в темноте.
     – Если это так, – прошептал он, – то она уже начала менять меня.
     Сьюзи взяла его за руку:
    – Тогда нам нужно понять правила этой игры. И найти способ ее остановить. Пока ты не стал частью клиники – как те, кого ты видел.
Свет  фонарика мигнул. Сьюзи крепче сжала его ладонь.
     – Куда теперь? – Спросила она.
     Ларей поднялся, оглянулся на место , откуда за ним  поднимался темный влажный кто-то – этот кто;то встал, чтобы последовать за ним.
      Воздух стал густым, липким, будто пропитанный, чьим;то тяжелым дыханием. Сьюзи осветила фонариком место, огляделась – они стояли в длинном коридоре, выкрашенном в больничный зеленый цвет,  краска повсюду шелушилась от времени, обнажая под собой черную, влажную поверхность. Стены пульсировали, словно живые.
     Ларей был рядом, но будто не видел ее. Он шел вперед, бормоча что;то себе под нос. Сьюзи следовала за ним, стараясь не отставать.
     Из;за угла донесся скрип – медленный, протяжный, будто кто;то открывал дверь. Сьюзи , поняла , что  дверь это часть ее воображения. А вот и сама дверь. Дверь впереди распахнулась сама собой.
     За ней оказалась комната. На стенах – тени, сплетающиеся в странные символы. В центре – стол, накрытый белой, в кровяных подтеках, простыней. Под ней угадывались очертания человеческого тела.
     Ларей сделал шаг вперед. Простыня зашевелилась. Сьюзи ощутила, как ее собственное сознание начинает размываться. Она больше не просто наблюдала – она чувствовала страх Ларея, его отчаяние, его ужас перед чем;то, что вот-вот,  должно было появиться.
     Нечто под простыней приподнялось.
     – Ты не должен был сюда приходить, – раздался голос, низкий и хриплый, будто доносившийся из;под воды.
     Простыня сползла.
     Перед ними предстало существо , вернее то , что  определяется как существо. В тот же миг Сьюзи ощутила, как что;то тянет ее вглубь тьмы, будто пытаясь удержать. Сьюзи  шагнула , исчезая во тьме.  Но Ларей схватил ее за руку – его пальцы были ледяными, и хватка оказалась железной.
    – Стой! – прошептал он.
      Он всматривался в коридор, стены которого начали сдвигаться, сужая проход. Тени, появлялись  на стенах,  протягивали к ним длинные, костлявые пальцы.
      – Сьюзи! – голос Ларея звучал откуда;то издалека. – Сосредоточься на моем голосе! Помни о реальности реальности!
      Она закрыла глаза, вспоминая свою  комнату, кресло, запах лаванды, от ее собственных духов…
      Сьюзи очнулась резко. Вдох и она ощутила подлокотники своего кресла. Перед глазами все еще стояли эти тени, это нечто – искаженное, пространство. Ларей сидел напротив, с бледным, в испарине лицом , и смотрел на нее так, будто видел впервые.
      – Ты… ты была там, – прошептал он. – Я чувствовал.
      Сьюзи молчала, пытаясь осознать. Она была там. Не просто наблюдала – участвовала. Ее страх смешался с его страхом, ее сомнения стали частью этой реальности.
     – Что это было? – ее голос дрожал.
     – Это просто видения, – Ларей сжал голову руками. – Я не знаю как. Но ты тоже попала внутрь.
      Сьюзи вдруг осознала: она думала, что контролирует процесс. Что гипноз – это инструмент, а она – врач, помогающий пациенту. Но теперь поняла: клиника, видения, эта тьма – все это знало, что она есть. И, возможно, именно ее присутствие меняло правило иного.
     – Темнота вокруг нас слишком сгустилась, зашевелилась, прислушиваясь. Они нас заметили, – произнес Ларей.
      Сьюзи почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Она хотела возразить, сказать, что это невозможно, что все можно объяснить рационально. Но в тот момент, в пространстве комнаты, тени на стенах чуть сдвинулись, будто перешептываясь, она поняла: обратного пути нет. Она уже внутри демонов, которые сопровождают Ларея повсеместно. И теперь ей придется находиться с ними – вместе с Лареем.

      Гл.16  новая встреча. Ларей . Ляховский. Сьюзи . Элиза.

   Вечер опускался на город – улицы, еще недавно шумные, постепенно затихали, фонари зажигались один за другим. В этом угасающем дне, квартира Сьюзи казалась островком тишины.
    Комната выглядела просто и уютно: стены цвета топленого молока, темно;серая мебель, мягкий ковер приглушенно;зеленого оттенка. На подоконнике стояли горшки с растениями – папоротник, драцена и несколько фиалок. Ничего вычурного, все как у многих.
     На кухонном столе, накрытом льняной скатертью, дымилось жаркое. Рядом – пара салатов, ваза с фруктами, вино, колбасная нарезка и сыр. В воздухе витал запах бергамота и корицы – кто;то явно постарался создать настроение. За окном виднелся вечерний город: огни машин, неоновые вывески, силуэты домов в сумерках.
      Сьюзи собрала только близких – тех, с кем можно не притворяться и не держать лицо.
    Ляховский, сидел в кресле у окна. Высокий, подтянутый, в форме, которая сидела безупречно – но выглядел уставшим. Плечи чуть опущены, пальцы постукивали по подлокотнику. Время от времени он поглядывал на Элизу – не то чтобы искал в ней ответы, просто взгляд сам туда скользил.
     Элиза устроилась на диване, подобрав под себя ноги. Яркие волосы контрастировали с пастельно;голубым платьем. Она то поправляла прядь волос, которая то и дело оказывалось между  грудей, то брала бокал, делала глоток и ставила его обратно – машинально, без особого удовольствия. В движениях читалась, какая;то нервная энергия.
    Напротив, в кресле, расположился Ларей – умудренный опытом следователь. Седина, морщины, цепкий взгляд. Сидел расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась привычка все держать под контролем. Пальцы поглаживали край бокала , еще наполненного вином – будто отсчитывали какие;то внутренние такты.
    Сьюзи, спокойная, собранная, с теплым взглядом горящих глаз. Волосы собраны в пучок, несколько прядей свободно обрамляли лицо. Она наблюдала за друзьями, иногда кивала – не для вида, а будто отмечала про себя, что;то важное.
    – Ну что, – начала Сьюзи, наливая себе немного вина. Голос звучал ровно, без пафоса. – Мы же не просто так собрались. Все чувствуем: что;то не так. Вроде бы стали ближе, лучше понимаем друг друга… Но есть какой;то осадок. Ляховский, давай с тебя. Что тебя напрягает?
    Ляховский вздохнул, покрутил бокал в руках:
     – Все слишком предсказуемо, – сказал он просто. – Каждый день одно и то же: отчеты, допросы, протоколы. Мозг будто отключается. Уже не удивляюсь ничему. Даже сложные дела кажутся… одинаковыми. Как конвейер.
     Элиза вздохнула, махнула рукой:
     – Да я ему уже сто раз говорила: «Давай куда-нибудь съездим, хоть на пару дней. В горы, на море, да хоть за город». А он все: «Работа, дела…» Ты, Ляховский, скоро совсем зачерствеешь.
Ларей отпил вино, усмехнулся без злобы:
     – А чего ты хотел? Работа такая – все время одно и то же. Но ты же не робот. Просто надо найти способ встряхнуться. Мы вот собрались – уже шаг в сторону от рутины. Давай, выкладывай дальше. Что еще гложет?     Сьюзи внимательно посмотрела на Ляховского:
     – Но ведь это не значит, что после того , что ты для себя открыл, мир действительно стал однообразным? Возможно, это твой мозг просто научился экономить энергию. Он больше не исследует, а распознает.
   Ляховский поднял взгляд:
   – То есть я сам себя загнал в этот коридор восприятия?
   – Именно, – кивнула Сьюзи. – Когда ты долго живешь в одном и том же ритме,  твой мозг перестает искать новое. Он ставит штамп «прожито» и идет дальше. Тебе нужны впечатления – новые вкусы, места, ощущения. Иначе ты «ржавеешь». Разве не так ?
    Элиза оживилась:
    – Вот! Я же говорила! Нам нужно, что;то радикальное. Например, отправиться в гости , заводить новых друзей – без «понтов» и обязательств. Просто прийти и расслабиться – получить удовольствие и жить. Пусть даже на пару раз. – она немного помолчала и  вдруг  расхохоталась , – в день !
     Ларей скептически поднял бровь:
     – И что это даст? Утром все закончится, и все снова станет привычным.
     – Не обязательно думать так  далеко, – мягко возразила Сьюзи. – Новое можно найти и рядом. Это как, попробовать непривычную еду, сходить в ресторан, который раньше игнорировал, завести разговор с незнакомцем, который почему то раздражал. Главное – выйти за рамки привычного  в рамки желаемого.
     Ляховский задумался, взгляд его стал более сосредоточенным:
    – То есть дело не в том, что жизнь скучная, а в том, как я ее воспринимаю?
    – Да, – улыбнулась Сьюзи. – Мозг питается разнообразием. Через новое он перестраивает карту мира. И иногда, чтобы вернуть себе силу, не нужно все разрушать. Достаточно просто впустить в себя другой мир.
     Ларей помолчал, потом неожиданно усмехнулся:
    – Сейчас, когда я начал – он поправился,–  когда у нас получилось с Сьюзи… – он кивнул в ее сторону, – она проникла не просто в  то , что я мог описать , она вошла  в мое сознание  и прошла весь мой  путь , который  я  с трудом   стал рассматривать , не как  свой бред и безумные видения. Я тогда думал: «Что это ерунда? Как можно вот так просто зайти в чужое сознание , не «призрачному иному, в качестве бреда» , а  человеку? Но, это действительно произошло. Через ее участие, я начал видеть детали, которые раньше пропускал. Даже в работе это пригодилось.
    Элиза радостно хлопнула в ладоши,  налила еще вина:
    – Видишь? Даже Ларей это понял!
    Ляховский улыбнулся:
     – Ладно, убедили. Давайте попробуем. Элиза, какие у тебя идеи для нашего «побега от рутины»?
    – О, у меня их миллион! – восторженно воскликнула Элиза. –  На сегодня , уже как получится, а завтра  идем в новый ресторан с экзотической кухней и прелестными кабинками,  для приватных идей и  желаний. А на выходных –  к шаманам ,в мир магических удовольствий. И никаких отговорок!
    Ларей рассмеялся:
    – Похоже, нас ждет насыщенная неделя.
       Сьюзи мягко добавила:
     – И помните: новые впечатления – это не роскошь, а необходимость. Чем больше у нас задач и ответственности, тем важнее давать себе возможность расширяться. Иначе мы просто мельчаем.
    Ляховский выпрямился в кресле, в глазах появился живой блеск:
    – Значит, решено. Начинаем жить шире. Кажется, я действительно забыл, каково это – удивляться.
      Ларей поднял бокал:
    – За новые горизонты.
    Все подняли бокалы с вином:
    – За новые горизонты!
       В комнате настала теплая, почти интимная тишина – такая, что каждый вздох казался громче обычного. Город продолжал жить своей жизнью за окном, но здесь, в этом маленьком пространстве, время будто замедлилось, а воздух наполнился чем-то новым – словно распахнулось окно, впуская не просто свежий ветер перемен, а дыхание взаимности, едва уловимое, но ощутимое.
    Дождь, как забытый прохожий, стучался в стекло, будто просился согреться в уюте и покое этого места – места, где все знали друг друга слишком хорошо, где между ними давно переплелись не только слова, но и взгляды, прикосновения, невысказанные намеки.
      В полутемной вечерней комнате царила атмосфера, будто сотканная из тайн и мерцающих бликов. Дрожащее пламя свечей выхватывало из тьмы лишь отдельные детали: очертания мебели, блеск хрустальных ножек бокалов, смутные силуэты на стенах. Диван, на котором расположилась компания, казался слишком тесным для четверых – близость эта была нарочитой, словно каждый из присутствующих неосознанно стремился к физическому контакту, будто в нем таилась защита от мрачных мыслей, витавших в воздухе.
      Теплый свет играл на стенах, украшенных картинами с абстрактными пейзажами, – тени от пламени причудливо извивались, складываясь в мимолетные образы, будто пытались передать невысказанные страхи и догадки. На столе, словно застывший кадр из более беззаботного времени, оставались следы застолья: наполовину опустошенные бокалы с вином, ваза с фруктами, чьи сочные цвета почти терялись в полумраке, тарелка с сырами, ломтики мяса, уже успевшие остыть. Все это напоминало о том, что вечер начинался как обычная встреча близких людей – но теперь атмосфера была пропитана напряжением, словно воздух наэлектризовался от невысказанных вопросов.
      Ларей пытался сосредоточиться, вслушиваясь в слова Ляховского, но его внимание то и дело ускользало. Аромат вина смешивался с едва уловимым шлейфом духов Сьюзи – сладким, с легкой горчинкой, – и этот запах отвлекал, манил, заставлял отвлечься от мрачных размышлений. Он не мог понять: Ляховский говорит правду или это очередная хитрость, попытка увести разговор подальше от расследования убийства профессора Форнеля? Но сосредоточиться было почти невозможно: Сьюзи, известная своими тренингами по раскрытию скрытых резервов разума, словно нарочно дразнила его – отвечала на легкие прикосновения поцелуями, будто напоминая, что сейчас не время для расследований, что есть вещи куда более важные и притягательные.
      Она часто общалась с Форнелем, и, конечно, догадывалась – а может, и знала наверняка, – как хирург, занимающийся эстетической пластикой, может воздействовать на человеческое сознание. Ее близость будоражила, но в то же время заставляла задуматься: не скрывает ли она что-то? Не знает ли больше, чем показывает?
     – Ты уверен в своих словах? – Сьюзи наклонилась вперед, и ее волосы, словно шелковая завеса, скользнули по плечу Ларея. Голос ее звучал чуть ниже обычного, с едва заметной хрипотцой, отчего слова казались еще более значимыми. – Откуда у тебя эта информация?
      Ляховский откинулся на спинку дивана, разглядывая Сьюзи с нескрываемым интересом. Его лицо оставалось бесстрастным, словно маска, но в глазах, отражающих пляшущие блики свечей, таилось нечто большее. Там было не только торжество человека, владеющего тайными знаниями, – там проскальзывало что-то личное, адресованное только ей, что-то, от чего по спине пробегал холодок.
      – У меня есть источники, – коротко ответил он, и его голос прозвучал сухо, почти безразлично, но в этой сухости чувствовалась сила. – И они подтверждают: в стенах различных клиник ведутся скрытые исследования. Происходят эксперименты, о которых лучше не знать. Эти учреждения – не просто клиники. Они служат полигонами для правительственных и военных программ. Цель – создать нового человека, способного стать оружием, лишенного чувств и эмоций.
     Элиза, сидела, вжавшись в диван, словно пытаясь стать незаметной, спрятавшись за спину Ляховского. Ее взгляд был полон ужаса – она с трудом воспринимала то, о чем говорил Ляховский, но даже в страхе ее пальцы непроизвольно сжались на его плече. Это было не только желание найти защиту – в этом жесте читалось что-то еще, что-то личное, известное лишь им двоим, словно она пыталась напомнить ему о чем-то, что связывало их в прошлом.
    – Лоботомия? Контроль над разумом? – ее голос дрогнул, сорвался, и в этой дрожи было столько неподдельного страха, что даже Ляховский на секунду замолчал. – Это звучит как сценарий фильма ужасов.
     – К сожалению, это реальность, – Ляховский накрыл ее напряженные пальцы своей ладонью, задержав прикосновение чуть дольше, чем требовалось для простого жеста утешения. В этом движении было что-то почти интимное, словно он пытался не только успокоить ее, но и напомнить о чем-то важном, что было между ними. – Не стану вдаваться в подробности, но многие говорили на закрытых вечеринках для избранных – о скрытых областях нейрохирургии, о людях, одержимых этими исследованиями. Родственники тех, кто попадал в эти учреждения, утверждали, что им лгали…
     Сьюзи ощутила, неприятные нотки по телу. Если это правда, то Форнель, уважаемый хирург, чьи руки создавали красоту, мог быть замешан в чем-то подобном… Мысль эта была невыносимой, но рядом было тепло – тепло тела Ларея, его рука, невесомо скользящая по ее спине, словно пыталась оградить ее от этих мрачных догадок.
     – Но зачем? – прошептала она, на мгновение повернувшись к Ларею. В ее глазах читалась не только тревога, но и искреннее недоумение. – Зачем кому-то понадобилось бы такое оружие?
     Ляховский поднял на нее взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то такое, что Сьюзи смогла уловить, словно прочла его мысли. Мысли Ляховского метались, желания вспыхивали и гасли, он оценивал каждого из присутствующих – Ларея, Элизу, Сьюзи – и не мог сосредоточиться. Его разум был словно разорван на части, и в этом хаосе эмоций и мыслей он едва сдерживал свою одержимость, которая грозила вырваться наружу, поглотить его целиком.
    – Иногда, – сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, словно издалека, – самые страшные открытия происходят тогда, когда мы пытаемся понять то, что не должны. И когда эти открытия касаются верховенства власти, они становятся еще опаснее.
Элиза наконец обрела голос – словно прорвалась сквозь вязкую пелену молчания, что сковывала ее все это время:
     – Но если это, правда,… почему об этом никто не знает? Почему нет научных публикаций?
     – Потому что правда, Элиза, может разрушить все, – ответил Ляховский. Его голос звучал ровно, но в глубине глаз таилась тревога. – Она может подорвать доверие к системе, к науке, к самой идее человечности.
     В комнате повисла тяжелая тишина, но даже она не могла заглушить невысказанных слов, взглядов, едва заметных прикосновений. Казалось, воздух наэлектризовался, стал плотным, осязаемым – будто каждый из присутствующих держал на кончиках пальцев то, что боялся произнести вслух. Слышно было только, как дождь стучит в окно, словно отсчитывая секунды до чего;то неизбежного – или, может, до чего;то нового. Капли разбивались о стекло, и их ритм напоминал тиканье часов, отсчитывающих последние мгновения старого мира.
     Сьюзи вдруг встала, освобождаясь из тесноты дивана, и улеглась на колени Элизы, предоставляя свое тело для обезумевшего в своей страсти Ляховского и скучающего Ларея. Ее движения были плавными, почти кошачьими – в них чувствовалась какая-то инстинктивная грация, будто она играла роль, которую знала наизусть.
    Ларей зевнул, прикрыв рот рукой, и потянулся за бокалом с остатками вина. При этом его рука «случайно» оказалась на бедрах Сьюзи – слишком случайно, чтобы быть правдой. Он едва заметно усмехнулся уголком губ, словно наслаждаясь этой маленькой игрой.
     – Ну и история, – пробормотал он. – Ты, Ляховский, прямо мастер страшных сказок на ночь.
    Ляховский усмехнулся, покрутил в руках пустой стакан и поставил его на пол, поймав взгляд Элизы. Ее лицо оказалось на уровне его губ – так близко, что он мог разглядеть мельчайшие детали: едва заметную родинку у уголка рта, легкий блеск на губах, трепет ресниц. Она задержала его взгляд на мгновение дольше, и он, забыв слова, мысли, впился в то, что так томило его сознание…
    – Да я и сам не знаю, верить ли всему этому, – признался он, глубоко вздыхая, отрываясь от сладостных губ Сьюзи. Его голос прозвучал хрипло, словно после долгого молчания. – Где;то слышал, где;то читал… Сами понимаете, половина – слухи, четверть – домыслы, остальное – чья;то фантазия.
     Сьюзи рассмеялась, поднимая высоко ноги. Напряжение, сковывавшее ее минуту назад, вдруг растаяло, сменившись легким, игривым настроением. Ее смех звенел, как колокольчик, рассеивая сгустившуюся атмосферу.
   – Вот именно! – Она махнула рукой, ее пальцы на мгновение коснулись лица Элизы, оставляя после себя едва ощутимое тепло. – Я вот, например, как;то проводила тренинг по раскрытию скрытых резервов разума. Представляешь? Люди сидели, медитировали, пытались «пробудить внутренний потенциал». А потом все пошли в кафе, ели пирожные и обсуждали невесть что, только не то, что происходило на тренинге. Вот где настоящая реальность!
     Элиза приняла руку Сьюзи и стала целовать ее, придавая каждому прикосновению тепло и нежность, свойственные близким подругам. Ее губы были мягкими, осторожными, словно она боялась нарушить хрупкое равновесие этого вечера. Она улыбнулась, ее взгляд встретился с взглядом Ляховского – и в этой улыбке было что-то, понятное только им двоим. Что-то, что скрывало за собой годы молчаливого понимания, невысказанных чувств и тайных желаний.
     – Да ладно вам, – сказала она. – Ну, поговорили и поговорили. Завтра утром проснетесь, поедете в управление, будете разбирать бумажки, искать факты по делу Форнеля. Обычные будни следователей. Никаких тайных экспериментов, никакого контроля над сознанием. Просто работа.
      – И правильно, – подхватил Ляховский, его взгляд скользнул по красивым, обнаженным ногам Сьюзи. Его рука скользнула по бедрам и ушла дальше, перебираясь на мягкий и нежный живот, увлекаемая таинством груди Сьюзи. В его движениях не было грубости – лишь медленная, тягучая страсть, словно он смаковал каждый момент. – А то начнешь во всем искать какой-то заговор, и все, привет, клиника. Лучше давайте еще вина откроем.
    – О, это уже другое дело, – оживилась Сьюзи. Она спрыгнула с колен и наклонилась вниз к шкафу, в поисках коробки с игрой. Ее силуэт на мгновение застыл в свете лампы – изящные линии, мягкие тени, игра света и разделенные половинки, создавали картину, достойную кисти художника. Конечно, всякий наклон женщины привлекает внимание: можно многое увидеть и даже представить, но всякий раз этот вид может оказаться неожиданным – другим, с возникшим чувством и даже возбуждением, желанием, а то и влечением.
     – У меня тут где-то была игра, для чувственного воображения – как раз для нашей компании. Будем говорить первое, что приходит в голову, а потом обсуждать, почему именно это всплыло в сознании. Настоящий психологический эксперимент, но без всяких зловещих тайн!
     – Отличная идея! – подхватила Элиза, обращая внимание на мужчин, которые оказались в прострации, словно в игре «замри». В ее голосе зазвучали игривые нотки, словно она наконец-то смогла сбросить с себя груз тяжелых мыслей. – Только с одним условием: никаких разговоров о работе. Сегодня мы просто компания, которая решила провести вечер вместе.
    – Согласен, – кивнул Ляховский. – Никаких расследований, никаких заговоров. Только вино, игры и приятные разговоры.
     Ларей поднялся, налил вино по бокалам и поднял тост. Его движения были неторопливыми, почти ритуальными – будто он придавал этому моменту особое значение.
     – За то, чтобы наш вечер остался таким, каким он оказался – теплым, веселым и полным неожиданных открытий. Но только приятных!
     Бокалы звякнули, и этот звук, легкий и мелодичный, словно разорвал невидимую нить, связывавшую их с тревожным прошлым. На мгновение все четверо замерли, словно впитывая в себя этот момент – момент, когда мир вокруг них стал чуть менее пугающим, чуть более понятным. Дождь за окном продолжал стучать, но теперь его ритм казался не отсчетом времени, а аккомпанементом к их смеху, словам и тайным мыслям, которые, возможно, когда-нибудь станут явью.
     Все подняли бокалы – хрусталь заиграл бликами в мягком свете ламп, словно рассыпал вокруг крошечные искры праздника.
     – За чувственный вечер! – произнесла Сьюзи, и в ее голосе прозвучала дерзкая, игривая нотка, от которой по комнате будто пробежала легкая дрожь предвкушения.
     – И за то, чтобы реальность не повлияла на наши фантазии, – добавила Элиза с улыбкой, в которой смешались лукавство и нежность. Ее глаза блестели, как две маленькие звезды, отражая теплый свет, льющийся с потолка.
     – А еще за то, – вставил Ляховский, чуть приподняв бокал и глядя на собеседников с хитрой полуулыбкой, – чтобы кое-кто получал достаточно новых впечатлений, но без участия инструментов из секретных лабораторий.
     Компания рассмеялась – смех прозвучал легко, свободно, словно сбросил с плеч невидимый груз. Напряжение окончательно рассеялось, растворилось в воздухе, как дым от потухшей свечи. Сьюзи нашла коробку с игрой, Ларей разложил карточки с почти ритуальной тщательностью, Элиза предложила включить джаз – и вскоре из колонок полились тягучие, бархатные ноты, обволакивающие комнату, как густой, сладкий сироп. Ляховский достал из бара еще одну бутылку вина, и с легким хлопком пробка отлетела в сторону, словно открывая шлюзы для веселья.
    Дождь за окном продолжал стучать, но теперь он казался не холодным странником, а убаюкивающим сказочником – словно аккомпанемент к вечеру, который, наконец, стал именно тем, чем и должен был быть: встречей без комплексов и обязательств, где каждый жест, каждый взгляд обретал свой тайный смысл.
     – О, это уже другое дело, – оживилась Сьюзи, ее глаза заблестели с новой силой. – А кто-нибудь видит гитару? Кажется, она где-то здесь была…
      Ляховский встал, потянулся, и его тело на секунду вытянулось в струну, прежде чем он подошел к углу комнаты, где среди вороха верхней одежды, будто спрятанное сокровище, скрывалась гитара. Он извлек ее бережно, почти с нежностью, стряхнул с нее невидимую пыль и провел ладонью по лакированному корпусу, словно пробуждая спящий инструмент.
     – Вот она, родимая, – произнес он, и в его голосе прозвучало что-то почти отеческое. – Кто первый?
     – Я! – Элиза вскочила с места, ее движения были стремительными и легкими, как у птицы, готовой взлететь. – Сейчас спою вам что-нибудь веселое, чтобы прогнать всю эту мрачность.
     Она взяла гитару, пробежалась пальцами по струнам, настраивая их, и запела – сначала тихо, почти шепотом, а потом все увереннее, ее голос набирал силу, как волна, готовая обрушиться на берег:
    В тиши ночей, где луна, как старый друг,
    Расскажет тайны, что хранит века,
    Я вижу силуэт твой, сердце вдруг
     Забьется чаще, словно от рывка.
     Ларей подхватил припев, фальшивя и хохоча, но в его смехе не было ни капли стыда – лишь чистое, беззаботное веселье:
     Ты – эхо в струнах на гитаре, что молчат,
     Но отзовутся, стоит лишь коснуться.
     Ты – пламя чувств, в душе моей кричат,
     И не позволят вновь тоске проснуться.
    Сьюзи начала хлопать в такт, ее ладони звучали, как маленькие хлопушки, а потом она и вовсе пустилась в пляс между стульями. Ее юбка кружилась, словно вихрь из шелка и света, а локоны подпрыгивали в такт музыке, то и дело падая на лицо, чтобы тут же быть отброшенными легким движением головы.
    Ляховский смотрел на них и улыбался. Где-то на краю сознания еще шевелилась мысль о каких-то экспериментах, о профессоре Форнеле, о вопросах без ответов… Но она быстро растворилась в общем веселье, в звуках гитары, в смехе друзей, в аромате вина и едва уловимом запахе женских духов, который витал в воздухе, словно невидимая вуаль.
     – А теперь все вместе! – крикнула Элиза, ее голос звенел, как серебряный колокольчик, и в нем звучала такая энергия, что устоять было невозможно.
     Они пели, смеялись, подливали друг другу вино. Разговор о клиниках и тайных экспериментах забывался на глазах – так же быстро, как и многие другие разговоры после пары бокалов, растворяясь в музыке, как сахар в горячем чае.
     К полуночи комната наполнилась теплом, светом и беззаботным весельем. На столе сменялись тарелки с нарезкой, бутербродами на скорую руку, и атмосфера установилась совсем праздная и веселая – словно они оказались в другом мире, где нет ни прошлого, ни будущего, только этот миг, только эта музыка, только эти люди.
     Ляховский, не отрывая взгляда от Элизы, незаметно пододвинулся ближе. Ее смех, звонкий и легкий, будто звенел у него в ушах – и вытеснял последние обрывки тревожных мыслей, как солнечный свет разгоняет утренний туман. Он поймал ее взгляд, когда она на мгновение обернулась к нему, и сердце на миг замерло, а потом забилось чаще, словно пытаясь догнать ускользающий ритм музыки.
     Ларей, воодушевленный всеобщим весельем, ударил по струнам резче и запел следующий куплет – на этот раз уже почти без фальши, его голос обрел неожиданную глубину:
      В осеннем вихре, где листва кружит,
      И дождь холодный бьет в мое окно,
      В костре, где тень, как призрак, ворожит,
      Ты – вечность, что познать мне суждено.
    Элиза подхватила мелодию, ее голос, чистый и звонкий, наполнил комнату, словно разливая в воздухе невидимый свет. Она кружилась, слегка покачивая головой в такт музыке, и ее волосы разлетались легкими волнами, то закрывая лицо, то открывая его снова, как будто играя с ним. Сьюзи привлекла подругу за руку, и они закружились вместе, смеясь и напевая припев, их движения становились все более раскованными, словно они сбросили с себя все маски и остались только собой – живыми, настоящими, счастливыми.
    Ляховский, не выдержав, встал и нерешительно протянул руку – в этом жесте было что-то почти детское, робкое, будто он впервые решился на что-то важное.
    – Элиза, можно?
    Она на секунду замерла, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, затем улыбнулась – так тепло и открыто, что у него перехватило дыхание, – и вложила свою ладонь в его руку.
    – Конечно, – сказала она, и в этом слове было столько нежности, что оно, казалось, осветило комнату ярче всех ламп.
    И они присоединились к танцу, их тела двигались в едином ритме, словно давно знали этот танец, словно он был написан для них еще до их встречи. Музыка звучала, смех звенел, и дождь за окном продолжал свой убаюкивающий рассказ, словно благословляя этот вечер, который, возможно, изменит все.
      Ларей играл все энергичнее, гитара гудела в его руках, а ритм становился все заразительнее. Сьюзи, подняла на танец и Ларея, которые, отложил гитару, ласкал взглядом танцующую пару и попивал вино.
      Комната  ожила. Пели, хлопали в ладоши, пытались повторить замысловатые движения, танцующей  Сьюзи – получалось  эротично и весело. На столе, среди бокалов и тарелок с нарезкой, появилась очередная бутылка вина, а кто-то уже зажигал новые свечи – просто для настроения.
     Ляховский чувствовал, как тепло  руки  Элизы, передается ему, как ритм музыки и смех друзей  стирает границы между реальностью и этим мгновением, где есть только наслаждение, свет свечей и ее глаза напротив. Он забыл о лабораториях, о загадочном профессоре Форнеле, о вопросах, которые совсем недавно, казались такими важными. Сейчас имело значение лишь то, как она улыбается, как ее волосы щекочут ему плечо, когда она смеется.
      В какой-то момент Ларей подмигнул Ляховскому и чуть заметно кивнул в сторону Элизы – будто говоря: «Ну что, видишь? Все идет как надо».
     Элиза, словно почувствовав этот молчаливый обмен, повернулась к Ларею и крикнула:
     –  Сыграй еще  что - нибудь
     Ларей хохотнул, провел рукой по струнам, настраиваясь, и заиграл  мелодию – медленную, задумчивую, светлую:
     Однажды, в пыли забытых мгновений,
     Где время сплелось в узор паутины,
     Попалась коробка, как дар откровений,
     С палитрой, что помнила радость картины.
       Музыка, смех и тепло дружеского круга окутали всех, словно мягкий плед. В этот вечер не было места тревогам – только радость, живое общение, которое хотелось остановить и сохранить навсегда.
      Ларей снова отложил гитару и включил магнитофон. Заиграло что - то заводное, почти цыганское. Сьюзи, раскрасневшаяся и запыхавшаяся после танца, хлопнула в ладоши:
     – А теперь – бутылочка! Кто не играет – тот скучный!
      Возражений не последовало. Стулья и стол сдвинули , на середину водрузили пустую винную бутылку. Элиза, смеясь, первой раскрутила ее – горлышко указало на Ларея.
     – Целуй Сьюзи! – тут указала она пальцем Ларею, и все одобрительно загудели.
      Ларей, ничуть не смущаясь, вскочил, галантно поклонился Сьюзи и звонко чмокнул ее в щеку. Та, в ответ, схватила его за ворот и прошептала что;то на ухо – судя по его заливистому хохоту, что;то весьма пикантное.
      Игра пошла своим чередом. Бутылка крутилась, судьбы решались, поцелуи сыпались – то шутливые, то чуть более долгие, чем требовалось. Ляховский, когда очередь дошла до него, поймал взгляд Элизы – она подмигнула ему, и сердце его пропустило удар. Он раскрутил бутылку – та указала на Ларея.  Ничуть не стесняясь,  Ларей сам потянулся к Ляховскому и звонко поцеловал его в губы.
      – Ну что, – крикнула Элиза, когда запал игры начал стихать , – кто на спор? Кто пройдется по улице голышом, в одном плаще и с бокалом вина?
     – Я! – тут же вызвался Ларей. – Но только если кто-то составит мне компанию!
     – Я с тобой! – Сьюзи вскочила так резко, что чуть не опрокинула стул.
     Через минуту они уже стояли у двери, накинув на плечи, лишь плащи. Компания высыпала вниз на  улицу – Элиза держала свечи, Ляховский – бутылки, Сьюзи просто хохотала, предвкушая зрелище. Ларей и Сьюзи, взявшись за руки, торжественно прошествовали вдоль пустынной улицы, провозглашая тосты в честь луны и звезд,  раскрывая  плащи, под всеобщие овации.
       Ночь продолжалась, вскоре на   пустом столе , появились и  карты.
    – На «желание» играем! Проигравший – снимает с себя все!
      Карты мелькали, бокалы наполнялись, казалось , что каждый только и стремится, что проиграть, смех становился все громче. Элиза, сидя рядом с Ляховским, то и дело наклонялась к нему, что;то шептала на ухо – ее дыхание щекотало кожу, а от запаха ее духов кружилась голова. В какой-то момент она, смеясь, положила голову ему на плечо, и он, не раздумывая, обнял ее за плечи.
      Ларей, заметив это, подмигнул полковнику и, перегнувшись через стол, шепнул:
     – Смотри, не упусти момент, старина!
     Ночь летела стремительно. Игра сменялась танцами, танцы – новыми играми. Кто-то предложил устроить конкурс на самый нелепый тост – победил, конечно, Ларей, провозгласивший: «За то, чтобы у нас – он указал на Ляховского ,  на нижнюю выпирающую часть – все было,  а на них , он указал на дам , ничего не было !»
      Квартира Сьюзи, напоминала поле битвы: пустые бутылки, разбросанные карты, крошки от бутербродов на полу, свечи, оплывшие до самых подсвечников. Но веселье не утихало. Сьюзи, сидя на подлокотнике кресла, рассказывала какую;то, невероятную историю, жестикулируя так энергично, что едва не сбила лампу. Ларей, развалившись на диване, наигрывал на гитаре, что;то бессвязное, и неслышное , под  громкой мелодией магнитофона..
        Элиза, слегка покачиваясь, потянула Ляховского за руку:
       – Пойдем на балкон, воздух свежий…
     Они вышли в пустое , пространство , отделяющее их, от остального  шумного и обнаженного,  страстного мира. Ночь стала совсем  ясной, звезды рассыпались по небу, как блестки. Элиза вздохнула полной грудью и повернулась к нему. Ее глаза в свете луны казались почти серебристыми, а на щеках еще играл румянец от танцев и вина.
      – Знаешь, – сказала она тихо, – сегодня самый лучший вечер за долгое время. Спасибо, что ты здесь.
      Ляховский посмотрел на нее – и вдруг осознал, что больше не может сдерживаться. Все, что копилось в нем месяцами – осторожные взгляды, случайные прикосновения, невысказанные слова, – вдруг стало невыносимо тяжелым. Он сделал шаг ближе, так, что теперь между ними не оставалось пространства . Ляховский и Элиза обнялись. Воздух был прохладным, но не холодным – словно само небо позаботилось о том, чтобы этот момент стал еще более волшебным. Где;то вдалеке ухала сова, а ветер едва слышно шелестел листьями старого дуба у подъезда.
    Ляховский осторожно поднял руку и провел пальцами по набухшим соскам. Кожа была теплой и чуть влажной от стремительной вечеринки. Элиза замерла, но не отстранилась. Ее дыхание на мгновение сбилось, а ресницы дрогнули.
      – Ты всегда делаешь любой вечер лучшим, – прошептал он.
     Она улыбнулась – не широко, а едва заметно, краешком губ, но в этой улыбке было столько тепла, что у него перехватило дыхание.
      – Тогда, может быть, – ее голос стал еще тише, почти шепотом, – ты сделаешь этот вечер еще лучше?
     Это было приглашение. Неявное, почти неуловимое – но совершенно ясное.
     Ляховский медленно наклонился. В последний момент Элиза чуть приподнялась на цыпочки, словно помогая ему принять это решение. Их губы встретились – сначала осторожно, почти невесомо, как будто проверяя, действительно ли это происходит.
       Поцелуй начался нежно – просто прикосновение, обещание чего;то большего. Но уже через мгновение все изменилось. Элиза слегка приоткрыла губы, и Ляховский почувствовал, как по его животу пробежала горячая волна. Он обнял ее за талию, притянул ближе – так, чтобы ощутить тепло ее тела .
     Ее руки скользнули вверх по его плечам, пальцы слегка сжали мощную шею. Она ответила на поцелуй – сначала робко, затем все увереннее, отдаваясь моменту без остатка.
     Где;то за их спинами в окне мелькнула тень. Ларей, заметивший эту сцену, замер на мгновение, потом тихо улыбнулся, поднял бокал в безмолвном тосте и осторожно закрыл занавеску, давая друзьям момент уединения.
     Ляховский отстранился первым – не потому, что хотел, а потому, что боялся потерять контроль над собой. Они стояли, почти касаясь лбами, и дышали часто, прерывисто. Элиза приоткрыла глаза – в них читалось, что;то новое, глубокое, еще не до конца осознанное.
     – Я… – начала она, но он мягко приложил палец к ее губам.
     – Не надо слов, – прошептал он. – Пусть это останется просто… этим.
     Она кивнула, улыбнулась и прижалась лицом к его плечу. Они стояли так несколько минут, слушая ночь: далекий  перепев птиц, стрекотание сверчков, едва слышный гул голосов из дома.
      Внутри комнаты веселье продолжалось. Сьюзи, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, пыталась научить Ларея танцевать какой-то замысловатый танец, который она, видимо, придумала на ходу. Ларей, говорил что-то  очень бодрое, они обнимались, осыпая друг друга поцелуями, счастливо и одинаково радостно.
      Смех, возгласы, звон бокалов – все это доносилось на балкон приглушенно, как сквозь сон. Для Ляховского и Элизы в этот момент существовали только они двое, прохладный ночной воздух, запах ночи и то новое, трепетное чувство, что происходило между ними.
     Элиза подняла голову:
     – Пойдем обратно? Или… может, здесь? Подумай, как будет удобно?
    Ляховский улыбнулся – широко, искренне, так, как не улыбался уже давно:
    – Конечно. Думаю мы справимся.
    – Ты же понимаешь , что мы делаем ? – Добавила она, чуть прищурившись.
      Он понял, что она имеет в виду .
      Они еще раз обменялись взглядами – теперь уже без тени смущения, с каким-то новым пониманием, – и их тела и души  отправились, туда, где за деревьями начиналась тропинка к реке. Которая плескалась и билась  , унося с собой  все то , что копилось  и росло. Ночь раскрывалась перед ними, полная звезд, шепотов и обещаний.
      А в квартире, веселье шло своим чередом: Ларей и Сьюзи продолжали чувственные объятия, они уже не  спорили о чем-то с жаром,  судя по их жестам, обсуждали какую  выбрать позицию. Свечи догорали, вино заканчивалось, но атмосфера оставалась все такой же теплой, дружеской и живой.
Рассвет подкрался незаметно. Первые лучи солнца окрасили небо в розовые и золотые тона, а роса на траве засверкала, как россыпь бриллиантов. Ляховский и Элиза уснули  здесь же, на диване, тесно прижавшись, друг к другу, Ларей и Сьюзи, уставшие и довольные, от выплеснутой энергии, наслаждались   в сладостных снах.
     Вино, игры, шутки – все осталось позади, но что;то новое, теплое и настоящее произошло этой ночью.
      Днем, каждый из них вернется к своим делам: Сьюзи проведет психологический прием, Элиза будет изучать улики по делу Форнеля, Ларей займется своими  сыскными делами, а Ляховский, возможно, даже попытается найти какие;то согласования… Но сейчас все это казалось далеким и неважным. Сейчас были только друзья, предрассветное утро и ощущение, что все в порядке – по крайней мере, пока они находятся все  вместе – здесь.
       А история о тайных экспериментах останется, где;то там, в сумраке дождливого вечера, – как еще одна странная байка, рассказанная под вино и забытая к утру.

        Глава 17.   Иллюзии и реальность: путь к пониманию

      Сьюзи стояла у окна, глядя на угасающий закат. Очередной день уходил , как уходили и   сладостные воспоминания ,  недавней встречи , проведенной в компании друзей. Небо, еще недавно пылающее алыми и золотыми оттенками, теперь тускнело, растворяясь в пепельно-серых тонах. В комнате пахло лавандой – она специально зажгла ароматическую свечу, надеясь, что тонкий, успокаивающий аромат поможет ей настроиться на медитативную практику. Но мысли, упрямые и настойчивые, крутились вокруг одного: как объяснить , что у нее в жизни  происходит , что настало время и она  совершенно  не нуждается в отношениях со Шнайдером, ни в бывших , ни в настоящих? Казалось, их чувства,  друг к  другу, рассыпались, словно песок сквозь пальцы – чем сильнее пытаешься сохранить, тем быстрее ускользают последние крупицы.
     Шнайдер  работал в кабинете, заваленном листами бумаги, с набросками сценария. Листы, испещренные пометками и зачеркнутыми строками, валялись на полу, на столе, даже на подоконнике. Его мысли бегали по строчкам, вырисовывая драматические повороты сюжета. Он не замечал, как часы сменяют друг друга, а ужин на столе остывает, покрываясь тонкой пленкой. В голове была только одна мысль: успеть дописать, до начала следующего дня. О том, что настоящая драма разворачивается не на страницах сценария, а в его собственной жизни, он не задумывался.
    Дверь скрипнула – Шнайдер вошел на кухню, устало посмотрел , на  остывший приготовленный Сьюзи ужин, и  без настроения сел  . Сьюзи обернулась, в глазах – не было никакого желания оставаться со Шнайдером наедине ,  атмосфера хрупкая, как первый лед.
    – Шнайдер,– тихо начала она,– нам нужно поговорить.
     Он бросил взгляд на часы, вздохнул:
    – У меня всего несколько минут. Скоро утро, а сценарий не дописан.
    Сьюзи сжала руки, чувствуя, как внутри все закипает. Опять.
   – Это важно. Для нас,– она сделала шаг вперед, пытаясь поймать его взгляд.
   – Для нас ? – он поднял бровь, отводя глаза к стопке бумаг на столе.– Сьюзи, мы уже говорили об этом. Ты видишь проблемы там, где их нет. Я работаю, ты анализируешь. Давай без психоанализа на сегодня, ладно?
     Она почувствовала, как внутри все обрывается. Слова застряли в горле, но она заставила себя продолжить:
    – Я не навязываю тебе терапию, – голос дрогнул. – Я просто хочу понять, что происходит ?  Ты разошелся со мной , теперь  не замечаешь Юлю.
   – Между нами все нормально, – отрезал он. – Просто я занят.
   – Занят…– она закурила, открывая окно,  – Уже  месяц. Как вы не общаетесь , хотя живете под одной крышей.
    Шнайдер вздохнул, взлохматил волосы, будто пытаясь собрать мысли в кучу:
   – Ладно, давай  обсудим  этот вопрос завтра. Сейчас, правда, нет времени.
     Он развернулся и ушел в кабинет, тихо прикрыв дверь. Сьюзи наклонилась над  Юлей, которая  делала вид , что спала.  Поцеловала ее в щеку и пожелала хороших снов, вышла. Она ушла, оставив после себя серую дымку сумерек, в  душе Юли. С широко раскрытыми глазами Юля смотрела, как мерцают звезды  на  черном небе, и чувствовала, как внутри разрастается пустота – тихая, холодная, неизбежная.
     Днем Сьюзи решила встретиться с Юлей в кафе, куда та  приходила  в  обеденный час. Она спустилась в кафе, которое располагалось в том же здании, что и ее кабинет психолога, в котором она проводила   необходимые практики  с клиентами. Сьюзи знала, что Юля каждый день забегает  именно  в это место. Она заняла столик у окна, заказала капучино и стала ждать.
     Юля скоро появилась, в модной  раскрытой  рубашке, с новой укладкой и  ослепительным макияжем. Увидев Сьюзи за столиком, распустилась в  белоснежной улыбке.
   – Ты специально меня ждешь? – интригующе поинтересовалась она, опускаясь на стул напротив.
   – Конечно ,  это не трудно , достаточно замечать  некоторые привычки,– спокойно ответила Сьюзи, стараясь придать голосу больше откровенности. – Я закажу   что-нибудь, ты не против?
     Юля закурила, нервно постукивая пальцами по столу.
   – Сьюзи, – начала она мягко,– давай посмотрим на ситуацию объективно. Мы почти не общаемся, Шнайдер избегает разговоров, я чувствую себя одинокой. Это признаки кризиса.
    – Признаки кризиса – это когда у тебя сценарий не готов за час, до презентации ,– перебила она.– А у вас все в порядке. Просто для Шнайдера его работа , это жизнь , которую он ни с кем не станет делить и это нужно принять.
   – Работа не должна заменять отношения,– возразила Юля. – Ты же понимаешь, что так мы отдаляемся?
   – Отдаляетесь? – Сьюзи усмехнулась, глядя, куда-то в сторону. – Юля, ты хоть и  молодая, но должна уяснить причинно;следственную связь. Он работает – зарабатывает  деньги – ты можешь жить комфортно. Где здесь проблема?
  – Проблема в том, что мы перестали быть парой, – тихо сказала Юля, глядя Сьюзи прямо в глаза. –Мы стали соседями.
  – Ну и что? – пожала плечами  Сьюзи. – Главное, что никто не чувствует  себя обязанным.
    Юля почувствовала, как к горлу подступает комок. Она сглотнула, пытаясь удержать слезы.
   – Я страдаю, – прошептала она.
    Сьюзи замерла, впервые за долгое время посмотрела ей в глаза. Но тут подошел официант, с вопросом : – Готовы , что-нибудь заказать.
  – Да, – Сьюзи тут же отвлеклась, голос стал деловым, не выражающим никаких эмоций.
  Юля встала, сухо изобразила поцелуй, прижавшись на мгновение щекой , к лицу Сьюзи.
   – Извини, мне пора.
   Она вышла, не дожидаясь, пока Сьюзи сделала заказ. Дверь кафе тихо закрылась за ней, отсекая последние обрывки  голоса Сьюзи. На улице заморосил мелкий дождь, смешиваясь с солеными каплями на ее щеках.
    Спустя неделю Юлю, ждало новое известие. Шнайдер, неожиданно, в спешке, собирал чемодан.  На ее естественный интерес, он пояснил , что  уезжает на пару дней ,  с киногруппой  на натурные съемки, необходимые для создания фоновых кадров. Обещал , как вернется:  «Поговорим. Не переживай».
   Она стояла посреди квартиры, сжимая в руке  трубку телефона. Она вдумывалась, в смысл  произнесенных слов, снова и снова, будто надеялась, что слова изменятся, станут другими.
    «Поговорим» – сколько раз она уже слышала это слово? Сколько раз верила, что вот ; вот, все наладится? Пальцы дрожали, дым сигареты, расплывался перед глазами.
    В тот вечер она впервые за долгое время позвонила Игорю – молодому оперативнику, с которым познакомилась,  когда стала  свидетелем, в убийстве доктора Форнеля и нескольких сотрудников  клиники.
   – Игорь, – сказала она в трубку, стараясь говорить ровно, – можно нам встретиться? Мне нужно с кем;то поговорить.
   – Конечно, – ответил он без колебаний. – Бери такси и приезжай.
     Игорь жил в небольшой, но уютной квартире. На полках – книги по криминалистике, на стене –карта с отметками нераскрытых дел. Все здесь дышало порядком и логикой – как и сам хозяин.
  – Чай или кофе? – спросил он, впуская Юлю.
  – А можно  что-нибудь покрепче?  – она села на диван, обхватив себя руками, будто пытаясь согреться.
   Игорь налил  коньяк, поставил бокал перед ней. Сам поспешно проследовал на кухню, чтобы принести  для Юли,  холодные закуски и фрукты, заранее приготовленные к ее приезду.
  – Рассказывай, – просто сказал он, усаживаясь напротив.
    Юля немного успокоившись , после глотка коньяка, рассказала – про Шнайдера, про его занятость, про их разговоры, которые ни к чему не приводят. Слова лились потоком, освобождая душу от груза, который она так долго несла в одиночку.
  – Он просто не хочет меня слышать, – закончила она, глядя в наполняемый Игорем бокал. – Для него важны только факты: работа есть, деньги есть, проблем нет. А то, что я чувствую… это для него иллюзия.
    Игорь молча следил за Юлей: за тем, как она смакует коньяк, как ее пальцы осторожно берут виноград, как плавно погружается в ее рот ягода – и тут же исчезает, оставляя лишь блеск ее губ.    Каждое ее движение было исполнено, какой;то естественной грации: поворот головы, легкий вздох, едва заметная улыбка. Актриса, она проигрывала эти мгновения, словно в редких кадрах немого кино, –  добиваясь , чтобы сердца зрителей, сбивались с ритма, будто напоминая: красота бывает опасной.
  – Знаешь, – сказал он, – в следствии тоже так бывает. Видишь факты, строишь версию. Но если не учитывать мотивы, эмоции – можешь ошибиться. Правда – она, где;то между фактами и ощущениями.
  – Но он не верит в ощущения, – вздохнула Юля. – Для него это ненадежно.
  – А ты не веришь в его логику, – мягко заметил Игорь. – Вы оба правы и оба ошибаетесь.
   Юля подняла глаза, встретившись с его спокойным, понимающим взглядом.
  – Что же делать? – прошептала она.
   – Решить, что для тебя важнее, – пожал плечами Игорь. – Попытки достучаться или собственное спокойствие. Иногда уход – это не поражение, а выбор.
     Шнайдер вернулся через два дня. Квартира встретила его тишиной и непривычным порядком. Вещи Юли все на своих местах, будто она только что вышла. На столе, уже покрытым  легким налетом  пылинок, лежал конверт.
    Он открыл его, достал лист бумаги. Почерк был ровный, аккуратный – совсем не такой, как в те дни, когда она писала ему записки на полях сценариев.
    «Шнайдер, Я долго пыталась найти способ быть с тобой, понять тебя, достучаться. Но ты видишь только факты, а я – чувства. Мы говорим на разных языках, и это не изменится. Я ухожу не потому, что сдалась, а потому, что выбрала себя. Возможно, это сделает нас обоих свободными. Прощай. Юля».
  Шнайдер сел на стул, сжал письмо в руке. Бумага зашуршала, будто шепча ему, что;то напоследок. Впервые за долгое время он почувствовал пустоту – ту, которую не заполнишь съемками и сценариями.
     С каждым человеком, встречавшимся на его жизненном пути, со Шнайдером повторялось одно и то же: кто;то становился ближе – без обязательств, – но со временем каждый заводил разговор о своих чувствах и переживаниях. Влюбленные делились с ним новыми практиками, которые, как им казалось, могли помочь им обоим обрести наслаждение и счастье. Шнайдер кивал, даже соглашался, участливо вникая в суть вопроса, но при этом оставался таким же отстраненным.
     – Шнайдер, – однажды сказала Юля, пытаясь в очередной раз доказать, что она не такая, как все остальные, – я пробовала техники психологической осознанности, предложенные Сьюзи, изучала с ней тантрические практики… Она убеждает нас, участников ее тренинга, что через глубокое соединение можно достичь нового уровня понимания друг друга.
     Он отворачивался от нее и устало тер глаза, непринужденно зевая:
     – Юля, я не хочу тратить время на эзотерическую ерунду. Сьюзи многое может вам преподать, но, извини, у меня съемки. У меня сроки, я не могу тратить время на то, что слушал многие годы, пока Сьюзи была моей супругой.
     Ее сердце сжималось. Она кивала и молча выходила из кабинета.
     Сьюзи всегда предлагала прогулки, чтобы вывести Шнайдера из привычной атмосферы, в которой ему вечно не хватало времени. Они гуляли вдоль аллеи, усыпанной опавшими листьями. Она брала его за руку, пытаясь поймать взгляд.
    – Помнишь, как мы впервые встретились? – мягко спрашивала она. – Ты тогда говорил, что я – как глоток свежего воздуха.
     Шнайдер смотрел на нее, но его глаза оставались холодными.
    – Да, было дело, – коротко отвечал он. – Но люди меняются.
    – А если я не хочу меняться? – ее голос дрожал. – Я все та же. Я не хочу упускать то, что меня каждый день радует.
     Он останавливался, высвобождая руку.
     – Сьюзи, – говорил он ровно, – ты ищешь глубину там, где ее нет. Я такой, какой есть. И не собираюсь играть в эти игры.
     Она, конечно, обижалась, кивала и шла вперед, стараясь не показать, как больно ей от его слов.
     Теперь Юля – молодая и яркая – появилась в его жизни неожиданно: как вспышка, как вызов. Она не знала тонкостей, не пыталась разгадать Шнайдера, но ее энергия притягивала. Однажды вечером она подошла к нему, когда он сидел за столом, погруженный в работу.
    – Шнайдер, – ее голос был звонким, почти детским, – а давай просто… никуда не поедем? Ни на какие съемки, ни на какие фестивали. Заляжем с бутылочкой пива, посмотрим глупый фильм и просто… будем кайфовать?
     Он поднимал глаза, слегка удивленно.
    – Юля, – он вздыхал, – ты же знаешь, я не люблю такие вещи. Мне нужно работать.
    – Но когда ты последний раз отдыхал? – она садилась на край стола, наклоняясь к нему. – Просто расслабься хоть на час.
    – У меня нет часа, – отвечал он, отметая пустые предложения. – И, честно говоря, нет желания.
    Юля замирала на мгновение, потом спрыгивала со стола и улыбалась натянуто.
   – Ладно, – говорила она легко, слишком легко. – Тогда я пойду.
   И она ушла, оставив после себя лишь легкий аромат духов и чувство пустоты.
   Сьюзи и Юля периодически встречались – дома, в кафе, на съемках – и обсуждали, как им быть. На это Сьюзи отвечала кратко:
   – Ты найдешь себе то, что тебя устроит, а я, сколько смогу, буду рядом со Шнайдером. Он слишком много в меня вложил – и не только средств. Он раскрыл меня, помог обрести себя в этом непонятном мире непредсказуемых возможностей.
    – Он не изменится, – тихо говорила Юля.
    Сьюзи крутила бокал с вином в руках.
   – Я думала, что смогу его… заинтересовать. Что;то в нем скрыто, что;то глубокое, но оно спрятано так далеко.
    – А может, там ничего и нет? – Юля смотрела на нее прямо. – Может, он просто пустота, которую мы сами наполняем смыслами?
    Сьюзи вспыхивала, не согласная с такой оценкой Шнайдера.
    – Не говори так.
    – Но это правда, – Юля делала глубокую затяжку сигареты и выпускала тонкую струю дыма. – Мы тратим на него время, силы, чувства… а он даже не замечает.
    Обе молчали. В тишине было слышно, как плавает червяк в теплой луже после летнего дождя.
   Вечерами Сьюзи возвращалась к Шнайдеру. Хоть она и была со Шнайдером в разводе, но по-прежнему считала его дом своим. Следила за порядком , занималась экономикой. Шнайдер сидел за пишущей машинкой, пальцы стучали по клавишам.
    – Шнайдер, – она вставала в дверном проеме, – я ухожу.
    Он не сразу реагировал, только через несколько секунд поднимал голову.
    – О чем ты?
    – О тебе, – ее голос звучал твердо, хотя внутри все дрожало. – Я пытаюсь, правда, пытаюсь. Неужели я не могу быть интересной тебе?
    – Ты очень мне интересна. Что не так? – он оторвался от страницы с напечатанным текстом. – У тебя новый проект?
    – Нет, я надеялась, что ты как;то отреагируешь, – шептала она. – Ведь, глядя на тебя, можно разочароваться во всем, что я хочу донести до участников своих исканий в области психологии отношений.
    – Не обманывай себя, ты прекрасно справляешься, – он встал и подошел к ней. – Ты делаешь то, что люди вряд ли когда-нибудь поймут.
     Сьюзи кивнула, сглотнула комок в горле.
   – Тогда я пошла.
    Он никогда никого не останавливал и не провожал. Даже не видел, как они выходят за дверь. Он понимал только их выбор, и снова садился печатать. Страницы менялись перед ним, а в комнате нависала тишина – та самая чистота сознания, в которой он жил.
    «Может, они правы? – порой думал он. – Может, во мне действительно нет того, что им нужно?»
     Но эта мысль не вызывала в нем вопросов. Не было даже сожаления: каждый решал сам, что ему интересно. Он включал пишущую машинку, вставлял чистый лист и продолжал печатать. Строки появлялись на бумаге, складываясь в новый сценарий – может, отстраненный и холодный, как он сам, а может, страстный, на грани выживания – кто знает?
    Капли стекали по запотевшей бутылке Виски, словно слезы, которые он не мог пролить. Мысли крутились вокруг сценария, но перед глазами то и дело всплывали другие картины: черный пепельный дождь над развалинами Гамбурга, звук сирен, от которого сжималось сердце, руки матери, крепко прижимающие его к себе в подвале…
    «Я вернусь», – обещал тогда отец. Но не вернулся.
    Шнайдер тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Прошлое – это бомба замедленного действия. Иногда лучше не приближаться.
     Снова пришла  Сьюзи – как всегда, открыто, без вступления: несмотря на развод и на то, что Шнайдер предпочитал, чтобы она жила отдельно, она  являла себя,  как неотъемлемая его часть.
    – Есть о чем поговорить? – привычно спросил Шнайдер, отставляя бокал со льдом и недопитым виски.
    – Да, – она села напротив, взгляд стал серьезным. Она выпила недопитую часть Виски, подняла удивительные глаза, оценив вкус, и наполнила  новой порцией алкоголя.
     – Сегодня я видела… что;то. Мы были с Лареем в клинике, где убили Форнеля. Ларей указывал на стены и говорил, что на них начертаны иероглифы, напоминающие определенные знаки. Я, конечно, пыталась прочесть его мысли, но ты знаешь – Ларей мыслит совсем не своим сознанием, у него всегда присутствует «иные». Вот, посмотри, что мне удалось изобразить с его слов: вот такой иероглиф, который должен быть символом на земле, а вот – круг с тремя пересекающимися линиями. Тебе есть, что сказать по этим  каракулям?
      Шнайдер почувствовал, как по спине пробежал холодок.
      – И что, эти рисунки он их видит? – Шнайдер выпил почти весь бокал, налил еще и протянул Сьюзи. – Да, эти знаки мне знакомы. Когда;то, помнишь, Ларей держал меня в камере по подозрению в убийствах, которые тогда потрясли город. Он истязал меня и холодом, и голодом — о, как я его ненавидел!.. Так вот. В один из дней мне было особенно плохо, и всякое возникало.    Может, я уже был болен, и в мучениях, когда тело бросает в жар, передо мной возникали видения. Да, я видел призрака, который читал выдержки из древней книги и рисовал на каменистом полу камеры подобные символы. Я помню их. Знаки «запечатывания памяти». Древний ритуал. Тот, кто его применяет, входит в сознание и стирает воспоминания жертвы.
    Мимолетное видение вспыхнуло в сознании Шнайдера: подвал, призрак в черном плаще, что;то быстро рисует посохом, на полу – круги, иероглифы и линии.
     «Запомни это, Шнайдер. Если я не вернусь, найди того, кто знает эти знаки…» 
     – Я как-то упустил  это видение из  моего прошлого, – прошептал он.
     – Кто был  тот призрак?
     – Не знаю. Но вот Ларей, он наверняка что-то знал и  думаю, знает до сих пор. Что;то важное. Подумай  – все сходится.  Вот он Ларей, наверное, и есть  «тот, кто знает этот знак…»
     Сьюзи взяла его за руку. В этот момент она «услышала» поток его мыслей – кабинет Ларея и Шнайдер, измотанный, не в состоянии сопротивляться жестоким истязаниям. Ларей, который требует ответ – то «что поведал Шнайдеру призрак в камере!»   
     – Они уже здесь? – прошептала она.
     На следующий день Шнайдер и Сьюзи стояли у клиники в ожидании Ларея. Ветер усилился, и Сьюзи уткнулась лицом в широкую грудь Шнайдера, а он обнял ее, почувствовав при этом не просто тепло…
    Их отношения всегда были сложными. Развод не стер того, что между ними было – неоконченная страсть, невысказанные слова, невыплаканные слезы. Они любили друг друга так, что даже ненависть не могла их разлучить.
    Сьюзи подняла лицо и посмотрела с вопросом на Шнайдера. 
     – Я правильно поняла, ты об этом подумал?  – Она обхватила его за талию и прижалась еще сильнее.
    – Ты уверена, что это нам  нужно, ведь мы  как-бы в разводе ? – спросил с иронией в голосе Шнайдер.
    – Когда печать в паспорте, кого останавливала? Говорят, что своя  женщина в  чужой бане ,  становится не узнаваемой , а  желанной !  – она рассмеялась , слегка стукнув  сжатой в кулак  ладонью , в грудь Шнайдера.
      Он приподнял ее за бедра, и они слились в сладком поцелуе. Губы встретились – сначала робко, потом все настойчивее. Время остановилось. В этом поцелуе была и боль, и нежность, и невысказанная любовь, которая жила между ними годами.
     Ларей  подъехал  один, не озабоченный, излишним вниманием   оперативников, которые собственно никогда не жаждали, возвращаться на места преступлений. Они вошли внутрь.
     Ларей остановился. В полутемном помещении клиники, на полу был нарисован тот самый символ – круг с тремя линиями, но теперь дополненный рунами. Возле него стоял человек в темном плаще.
     – Наконец;то, – голос звучал глухо, искаженно. – Ты должен был давно прийти сюда Ларей. Мне не так важен сам Шнайдер , как важно то , чем занимался его отец и дед и то , чем он занимается всю свою жизнь.
    – А я то, каким боком? Сами бы и разбирались .  К чему выстраивать такие шарады. Мне бы со своими делами разобраться ,  а ваши  пусть  меня не коснуться!
   – Тогда ты  умрешь. Протокол «Забвение» не оставляет свидетелей. – призрак ,   был  накрыт  глубоким капюшоном , но Ларей чувствовал на себе  его тяжелый взгляд.
     Сьюзи шагнула вперед.
     – Мы здесь не одни?  – ее голос зазвучал непривычно растерянно. – Ларей , я не вижу : Ты с кем разговариваешь.
     Человек в плаще замер.
     – Это еще кто? Ты кого привел Ларей? Ее не должно здесь быть…
     – Остановись на мгновение Ларей, мне нужно тебя коснуться, – Сьюзи протянула руку,  и положила на плечо Ларею.
      Символ на полу вдруг вспыхнул голубым светом.
     – А теперь скажи: что ты хочешь узнать от  Шнайдера? – Ларей смотрел на призрака, и в глазах его отражалась лишь привычная работа следователя ,  не выражающая  никаких эмоций.  За время службы, Ларей привык и к угрозам и даже к прямому столкновению , в вопросах дознания.  Призрак был для него, не более как чей-то соучастник. Осталось лишь выяснить чей и кто за ним стоит.
     Фигура в плаще пошатнулась, голос потерял всякую направленность:
     – Ты узнаешь Ларей, немного позже, если конечно захочешь. Мы определяем  всех, кто создает или участвует в экспериментах с памятью…
    Шнайдер сидел на том  месте, где находилась Настя, задушенная за  своим рабочим столом . Была ли она свидетелем или участником , это как раз и расследовал Ларей.
    – Что здесь произошло? – он чувствовал  холод, который шел снизу и понимал,  что  они  зашли в место силы.
     – Здесь  убили Настю. Ты знал ее, правда? – Ларей не договорил. Фигура вдруг дернулась и исчезла сквозь пол, словно марионетка с перерезанными ниточками. Знаки и  свечение пропали.
     Ветер все гулял, по пустым кабинетам клиники, но теперь он казался не вихрем, который  все взметает на своем пути, а тем , что укладывает , покрывая  слоями пыли  все то , что напоминало о ужасе , этого места. Становясь обычным ветром, в  обычном городе.
    – Я так понимаю , кто-то  позволил себе откланяться, – тихо сказал Шнайдер. – Призраки свое отговорили?
     Сьюзи все еще  держала руку на плече Ларея. Она ничего не чувствовала ; Ни силы, ни призраков, а слова Шнайдера восприняла , как итог его наблюдений . Но  кроме сказанного , Шнайдер не спешил что-либо добавить.
   – Ларей. Ты спугнул обитателей этой клиники? Может, объяснишь, что  мы здесь делаем ?
    Впервые за много лет Шнайдер почувствовал силу, которую он мог противопоставить Ларею. Он видел его уже не как жесткого следователя , борца за идею, а немощного человека, которого все используют , даже  призраки , рожденные только в его бредовом сознании.
    Ларей все еще не осознавал до конца, что произошло после встречи с призраком. На настойчивый вопрос Шнайдера о том, что он видел, Ларей лишь бессвязно бормотал что;то невнятное, будто слова застряли где;то в горле. Внутри нарастало странное чувство: он вдруг отчетливо понял, что почти ничего не знает о Шнайдере. И все же тот факт, что призраки проявляли к нему особый интерес, пробудил в Ларее жгучее любопытство.

Он решительно направился прямиком в отдел — нужно было привести мысли в порядок. Возможно, стоит покопаться в архивах, сделать несколько запросов о прошлом Шнайдера. Пришло время наконец узнать поближе того, кто стал любимчиком и самым узнаваемым жителем этого городка.
     Сьюзи, широко раскрыв глаза от неожиданности, смотрела вслед уходящему Ларею. Она не знала, что предпринять, как объяснить Шнайдеру произошедшее. Все это выглядело по меньшей мере нелепо. Что именно видел Ларей? Как передать словами то, что, кажется, существует лишь в его безумном сознании? Ведь это она вовлекла Шнайдера в таинственное расследование, заманив каким-то странным рисунком, рожденным в воображении Ларея – единственного, кто видел «иное», кто даже разговаривал с призраком…
      Внезапно легкое прикосновение Шнайдера словно освободило Сьюзи из оков оцепенения, вернуло ее к жизни. Она без сил откинулась на него всем телом, и так они стояли: он, крепко прижимая к себе хрупкую и вновь ставшую желанной бывшую жену, и она, уже не пытавшаяся осознать свою роль в их запутанных отношениях. В этот момент все стало неважно – ей было просто хорошо.
      Сегодня  нужно было  провести, наконец,  новый тренинг, подготовленный совместно со  съемочной группой Шнайдера. Освещение, каскадеры, спецэффекты , как всегда , теперь были неотъемлемой частью  психологического шоу. Участники  подписывали необходимые  документа, ознакомленные с правилами и ответственностью  сторон. Почти два дня , закрытого пространства , без сознания дня и ночи и возможности, связи с внешним миром.
     Зал, освещенный дрожащим светом факелов, наполнялся дыханием, сотни участников из всех регионов страны  – прерывистым, взволнованным, будто каждый вдох давался с усилием. Тени пламени плясали на стенах, сплетаясь в причудливые узоры, а воздух казался густым от напряжения и  устилаемого тумана. Сьюзи стояла в центре, наблюдая за участниками,  пришедшими с грузом комплексов, от которых они решили избавиться. Их взгляды скользили друг по другу, пытаясь найти ответ, подсказку, знак: «Правильно ли я поступаю?»
     Сьюзи медленно обвела взглядом пространство. В воздухе витало напряжение – смесь любопытства, страха и таинства. Она знала: первые минуты самые сложные. Участники  не доверяют ни друг другу, ни происходящему. Они держатся особняком, прячут глаза, с нескрываемым сомнением. Сьюзи , обращаясь  к участникам  ждет ,когда  коллективное бессознательное возьмет свое – именно тогда каждый начнет двигаться в такт общему ритму, даже не осознавая этого.
    – Сегодня мы не будем говорить о правилах, о нормах, – произнесла Сьюзи негромко, но  микрофон  был направлен так , словно это шумовые галлюцинации , раздаются в каждом из присутствующих, так что голос, слышало  все тело . Голос ее звучал мягко, уверенно,  шел из самой глубины пространства.
    – Мы будем говорить о том, что скрывается за теми ограничениями , которые в вас заложены с детства. О том, что прячется за стыдом, за запретами, за фразами, за тем , что – «так не принято». Вы здесь не для того, чтобы остаться «правильными», теми , которых сделало из вас приличная этика поведения и восприятия. Вы здесь, чтобы вспомнить, кто вы есть на самом деле.
Что скрывается за детскими ограничениями?
     Внутренний критик. Детские запреты, которые часто трансформируются во внутренний голос, который продолжает диктовать вам правила: «так не принято», «это неприлично», «ты должен». Он срабатывает автоматически, даже когда внешнего контроля уже нет.
     Подавленные эмоции. За стыдом и запретами нередко прячутся ваши чувства, которые когда;то было нельзя проявлять: злость, грусть, радость «слишком бурная», любопытство к «запретным» темам.
     Упущенные возможности. Страх нарушить негласные правила заставляет  вас отказываться от желаний: сменить профессию, признаться в чувствах, переехать, заняться творчеством.
    Искаженное собственное восприятие. Когда  ваша личность долго подстраивается под ожидания окружающих, она начинает путать «я должен» с «я хочу», теряя связь с подлинными потребностями.
Шаблоны поведения. Детские установки превращаются в автоматические реакции: избегать конфликтов любой ценой, угождать другим, бояться выделяться.
      В зале повисла тишина. Кто;то нервно сглотнул, кто;то переглянулся с соседом. Один из участников, находясь в тени и мерцании факела, тихо спросил – голос его дрожал, выдавая внутреннюю борьбу:
    – А если то, что я вспомню… окажется неприемлемым для всех? Личным?
    – Замечайте моменты, когда внутри звучит «так нельзя»: – Сьюзи, посмотрела вокруг , вытянула ладонь и  поманила   ладонью, словно  приглашая сделать шаг ей навстречу. Она  расстегнула на себе длинный балахон, обнажая белизну тела.  – Что именно вы запрещаете себе в этот момент?
Чьим голосом говорит внутренний запрет? Родителя, учителя, общественное мнение? Что будет, если нарушить заведенное правило?
    Сьюзи оглядела участников,, которые выглядели ошарашенными от ее откровенности. Не спеша, она прошла  между каждым из участников. Останавливаясь, словно давая им убедиться, что под балахоном ничего нет. Ее движения были плавными, почти ритуальными. Она сняла с себя легкий шарф, давая время каждому осознать то, что она сделала:
    – Страх – это не враг. Это указатель. Он показывает: здесь граница. Здесь то, что вы долго прятали. И только вам решать – остаться за этой границей или сделать шаг вперед. Если бы мне было все равно, что подумают другие, как бы я поступил? Чего я по-настоящему хочу, а что делаю «потому что надо»?  В каких ситуациях я чувствую себя живым, а в каких  словно вылепили , вытесали их камня? Какие детские мечты я отложил из-за боязни быть осмеянным , наказанным за свою откровенность? Прикоснитесь друг другу! Почувствуйте то , что вы живые!
      Участники, увлеченные прикосновениями Сьюзи, начали медленно освобождаться от того, что сковывало их сознание. Кто-то касался руки соседа, кто;то  гладил лицо участницы , кто то не останавливался и   касался груди , тела. Движения становились свободнее, дыхание – глубже. Никто не следил за собой, не думал, как он в этот момент выглядит, но все как будто подхватывали общий поток: касались и принимали прикосновения в ответ, обнимались и чувствовали объятия вокруг.
   – Что вы чувствуете прямо сейчас? – обращалась Сьюзи, к происходящему знакомству. – Спрашивайте друг у друга. Что мне действительно нужно в этой ситуации? Как прекращается ваш запрет,  уходит стыд?
    Шнайдер стоял у пульта управления , наблюдая  за работой светотехника. Он  видел , как луч, умело следует за Сьюзи, четко  обозначая каждый ее жест ,  высвечивая каждую часть  ее тела,  создавая общую картину естественности   увиденного, освещенного  именно так, как это требовал сценарий , написанный  Шнайдером. Он чувствовал, как меняется атмосфера. Пламя , от  созданных эффектами  факелов, отбрасывали причудливые тени, на обнаженные тела. Глухой стук барабанов проникал в грудь, заставляя сердце биться в навязанном темпе.
 Сьюзи  продолжала:
    –  Освобождение от ограничений – не синоним вседозволенности. Речь о сознательном выборе, а не о бунте ради бунта. Постепенное расслабление. Сознательный отказ от всех норм может вызвать желание. Двигайтесь в своем созданном направлении мыслей. Безопасность, вам гарантирует ваше  бессознательное,  которое считывает реальные последствия.
   Участники прижимались спиной , к выбранному партнеру. Мерно покачивались , создавая круговые движения единения.
    – Путь к подлинному «я» – это не уничтожение всего, что было вам когда-то «навязано», а осознанный отбор: что служит вам сейчас, а что сковывает из прошлого. Это процесс возвращения права на выбор, где вы — главный эксперт своей жизни.
       Партнеры , поворачивались , брались за руки  и  устраивали  коллективный хоровод, уводя  змейку , то во внутрь , а то  возвращаясь , сквозь  поднятую «цепь» , наружу. Постепенно  движение ускорялось , пока  не превратилось в   безумный бег. Участники  рвали «цепи» , падали , поднимались ,  падали снова , чтобы прикоснуться друг другу, в жарких объятиях.
– Я… я так давно не чувствовала, что могу просто быть. Без оправданий. Без страха. – слышался момент истины со всех сторон.
     Сьюзи уловила этот момент и тут же подхватила его, ее голос зазвучал громче, увереннее:
– Да! Именно это. Быть. Не играть роли, не соответствовать ожиданиям. Просто быть. Здесь и сейчас. Взрыв эмоций. Не стоит сдерживать себя истерика, агрессия, депрессия. Выпустите наружу  то , что вы так долго  удерживали .
   Под звуки   кричащих чаек,  скрежета металла,  раздался оглышительный и тяжелый рок. Картинки  насилия , секса, войны ,  насилия, стали возникать повсюду , как  отражение  разорванного сознания. Рев наполнил зал , люди  останавливались не в силах удержать то , что вырывалось из них.  Казалось сама бездна , вышла из ада , увидеть  людей освобожденных от   неведомой энергии сдерживания.  Сьюзи , рвала на себе одежду , и остальные участники , не сдерживали своего желания разорвать  своих бесов . Клочья летели , во все стороны. Музыка ревела , безумие  стало приобретать направление и   партнеры , наслаждались моментом истины , своим освобождением от комплекса стыда  и вечного «нельзя»!
     Постепенно движения в зале стали еще свободнее. Кто;то истерично смеялся, кто;то – менялся партнерами. Люди образовывали группы, расходились,  чтобы снова сойтись – без четкого плана, но с удивительной гармонией. Коллективное бессознательное набирало силу: лишенные рассудка, предались  чувствам и эмоциям.
     Вдруг наступила тишина и зажегся свет . Сьюзи , находилась на высоком постаменте .Она сидела в раскованной позе, и раздался ее ровный, спокойный и взвешенный голос:
    –  Цель не в том, чтобы начать вести себя импульсивно и выражать все подряд. Цель – обрести осознанный выбор: чувствовать свободно, выражать эмоции так, чтобы это не разрушало вас , а  создавало желанные отношения.
     Свет погас. Шнайдер включил новый трек: низкие вибрации басов смешивались с высокими нотами саксофона. Пламя факелов на секунду  вспыхнуло , будто отвечая музыке. Он поймал взгляд Сьюзи – она едва заметно кивнула. Прорыв к бездне разума  продолжился с новой силой и  раскрепощенными эмоциями.
      В  полумраке зала, лежали , сидели , в парах, в группах в одиночестве, уставшие и раскрепощенные участники  тренинга. Сьюзи , Теперь использовала высокий постамент ,  как свое лежбище. Удобно устроившись , почти лежала , едва  улавливая настроение зала, она рассказывала о тантрическом сексе , обращая внимание на то , что эта сексуальная практика, имеет  философский подход, который объединяет физическую, эмоциональную и духовную близость партнеров.  Она не останавливалась на истоках Индии и Тибете, где секс рассматривается как путь к духовному росту и единению.  Она остановилась на самом  процессе взаимодействия, осознанности и глубоком соединении с партнером.
     Сьюзи рассказывала и показывала на своем  примере позы, с одним из участников тренинга,  для овладения премудростями тантрического секса, который не требовал обязательного проникновения, но при этом был абсолютно чувственным. Участники повторяли упражнения, находясь в выбранном кругу. Некоторые все еще смущенно опускали глаза, но в воздухе уже витала иная энергия – осторожного доверия.
    Тантрический секс  между участниками, длился несколько часов. От замедленного темпа, отказа от спешки, сосредоточенные на каждом прикосновении, взгляде, дыхании, они буквально проживали свои ощущения.
   В созданной атмосфере доверия и открытости, после  бешенного освобождения от комплексов партнеры были готовы к чистому общению, понимали друг друга, буквально – наощупь.
Сьюзи использовала практики медитации и йоги для сосредоточения и настройки на партнера. Синхронизировала дыхания для усиления чувственности и гармонии. Главная задача, которую преследовала Сьюзи, чтобы участники наслаждались процессом, а не стремились к определенному результату.
    Она фокусировала участников на процессе, а не на кульминации. Оргазм не являлся главной целью. Удовольствие здесь - это касания, дыхание, зрительный контакт и эмоциональная близость. Проникновение, если  и происходило , а оно происходило и даже очень,  не было обязательным условием для Сьюзи: Ее  практика  ограничивалась прелюдиями, массажем и другими формами тактильного контакта.
    – Тантра – это не про техники, – говорила Сьюзи, ее голос обволакивал, успокаивал и одновременно будоражил. – Это про осознание. Про то, как через близость с другим мы можем встретиться с собой. Как страсть становится зеркалом, в котором видны и страхи, и желания, и… свобода.
    Она спустилась  вниз,  легла в круг, и участники протянули к ней руки. В зале, под звуки мантры, индусских напевов, повисло медлительное расслабление. Сьюзи говорила снова, ее слова звучали как заклинание:
    – Если вы начнете осознавать, что  тело, расположенное рядом с вами, стало вашим, вы поймете и отношение к себе, к своему телу. Ведь и оно перешло в иное пространство.
    Участники, еще вчера чуждые друг другу, теперь делились тихими откровениями. Кто;то обнимал и наслаждался соседом, кто;то впервые за долгие годы произнес вслух то, что годами держал в себе. В этом пространстве не было фальши – только живые люди, делающие шаг к себе настоящим.
 Тренинг завершился оглушительным успехом — зал взорвался овациями. Участники аплодировали стоя, многие не скрывали слез: кто;то обнимался, кто;то просто стоял, потрясенный, с дрожащими губами, будто впервые увидел себя по;настоящему. Сьюзи, переполненная теплом и светом, тихонько выскользнула из зала, оставив людей в плену этих нескончаемых, живых эмоций. Их ждали угощение, сауна и бассейн — но главное, то, ради чего они сюда пришли: свобода от оков, отсутствие всяких комплексов, ощущение, будто крылья наконец расправились за спиной.
     Снаружи, у выхода, ее уже ждал Шнайдер. Сьюзи, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, поймала его взгляд – и на мгновение ей показалось, что и в его глазах мелькнуло, что;то теплое.
     – Опять заработала больше, чем моя студия за месяц, – произнес он, но без улыбки. – Впечатляет.
    – Это не деньги, Шнайдер, – она повернулась к нему, и глаза ее сверкнули, как две яркие звезды. – Это связь. Люди открывались, видели себя – не маски, не роли, а настоящих себя. Разве это не чудо?
    – Чудо – это когда сценарий заставляет зрителя забыть о реальности, – отозвался он холодно. – А ты просто манипулируешь их эмоциями.
      Ее взгляд потемнел, но не от гнева – от боли.
     – А ты прячешься за сценариями, чтобы не чувствовать ничего, – тихо сказала она.
    Он замер на мгновение, будто ее слова коснулись чего;то глубоко внутри. Потом пожал плечами:
    – Может, и так. Зато я продуктивен.
    – Продуктивность без души – это просто шум, – покачала головой Сьюзи.
     Позже, вечером, Сьюзи нашла Шнайдера в его кабинете. Он сидел, почти в обнимку с бутылкой виски, и листал новый проект – тот самый, что она ему передала. Свет настольной лампы бросал теплые отблески на его лицо, подчеркивая усталость в линиях скул и вокруг глаз.
    – Шнайдер, – она бесшумно села напротив, глядя на него мягко, внимательно. – Помнишь, как мы встретились? Ты тогда сказал, что я – как вспышка света в сером мире.
     Он поднял глаза – но взгляд был отстраненным, будто где;то далеко.
    – Помню.
     – А теперь ты видишь во мне только манипулятора.
     – Я вижу человека, который слишком много думает о чужих эмоциях и слишком мало – о своих, – он откинулся на спинку кресла, но Сьюзи почувствовала, как в воздухе повисло что;то хрупкое, почти уязвимое. – Зачем ты это делаешь, Сьюзи? Зачем пытаешься меня «растопить»?
     Она вздохнула, и в этом вздохе было столько нежности, столько невысказанной заботы, что ему, кажется, стало не по себе.
     – Потому что я вижу, что внутри тебя есть что;то, – тихо произнесла она. – Что;то глубокое, настоящее. Но ты сам это прячешь. Будто боишься, что кто;то увидит.
     – Может, я просто такой, какой есть? – он встал, медленно подошел к ней и вдруг обнял – не резко, не формально, а так, что Сьюзи на мгновение замерла, чувствуя тепло его рук. – Может, во мне нет ничего, кроме работы?
     – Нет, – она не отстранилась. Напротив, чуть наклонилась к нему, позволяя себе эту близость. – Есть. Я это чувствую. И видела. В тот день, в тот миг, когда ты впервые улыбнулся мне по;настоящему.
      Он посмотрел на нее – и впервые за долгое время его взгляд был почти живым, почти открытым. В нем мелькнуло что;то давнее, почти забытое.
     – А что, если ты ошибаешься? Что, если там действительно пустота? – голос его дрогнул, совсем чуть;чуть.
     – Тогда мы найдем что;то новое, – тихо, почти шепотом ответила Сьюзи, осторожно кладя руку ему на плечо. – Вместе.
     Шнайдер вздрогнул – но не оттолкнул. На мгновение он замер, будто балансируя на краю чего;то важного. Потом все же отстранился, но уже не так резко.
     – Не надо, Сьюзи, – произнес он устало, почти беззвучно. – Просто… не надо.
     В его голосе звучало что;то большее, чем просто отказ – будто он уже сотни раз проигрывал этот разговор в голове, и каждый раз проигрывал себе.
     Ночью Сьюзи лежала без сна, глядя в потолок. В груди было тепло и больно одновременно. Она пыталась понять, что не так. Ее способности помогали ей видеть других, чувствовать их, но не себя.
     «Может, я слишком сильно хочу изменить его? – думала она, и пальцы невольно сжимались на краю одеяла. – Или, наоборот, недостаточно сильна, чтобы показать ему, что мир – это не только сценарии и шоу? Что в нем есть место для чего;то настоящего… для нас?»
Она вспомнила свои детские видения. Эльфы говорили об избранности, но не о предназначении. Может, ее предназначение – не в том, чтобы менять других, а в том, чтобы помочь им увидеть себя?
     Но как это сделать с Шнайдером? Он словно замкнулся в своей скорлупе, отгородившись от всего мира. От нее. От них.
    На  утро Шнайдер сидел за столом, перечитывая ее проект. Он убеждал себя, что все в порядке. Что успех в карьере Сьюзи, компенсирует все остальное. Что его безразличие – это не слабость, а сила.
    «Я продуктивен, – думал он. – Я создаю. Это важнее, чем какие;то эмоции».
     Но где;то глубоко внутри он чувствовал пустоту. Ту самую, которую так боялась Сьюзи. Он знал, что она права – внутри него, что;то есть. Но страх перед этим «что;то» был сильнее. Страх снова открыться. Страх довериться. Страх, что она уйдет по-настоящему.
     А Сьюзи, в это время, стояла под струей прохладной воды. Она верила: если она станет более осознанной, более просветленной, Шнайдер это заметит и тоже изменится.
    «Я найду способ, – думала она. – Я должна».
     Они оба избегали главного разговора. Оба надеялись, что проблема решится сама собой. Но иллюзии рушились, оставляя после себя лишь вопрос: смогут ли они найти путь друг к другу, прежде чем станет слишком поздно?
     Сьюзи знала: они уже не те люди, что были до развода. И отношения, если они решатся на них, должны быть другими. Не попыткой склеить старое, а созданием чего-то нового – с нуля. Но готова ли она к этому? И готов ли он?

        Глава 18.  Юля и Игорь Савинов , продолжение  «Запасной аэродром !»

       Утро речной свежестью наполнило квартиру – воздух струился через открытые окна, а первые лучи солнца заискрили на полу спальни. Юля спала, распластавшись по всей постели: подмяла под себя одеяло и обе подушки. Молодая, стройная, загорелая зеленоглазая брюнетка – с манящим телом и шоколадными ногами: упругими ягодицами, крутыми бедрами, крепкими икрами и нежными ступнями с ярким педикюром, отливающими розовой белизной.
      Игорь тихо встал с кровати, стараясь не разбудить ее, и вышел на балкон. «Как не хочется вставать, еще бы поваляться…» – подумал он, глядя, как над крышей дома на посадку идет «курортный» самолет. Город постепенно просыпался, с реки тянул прохладный ветер. Он достал сигарету и закурил.
      Умение готовить всегда было сильной стороной Игоря – навык, отточенный еще со студенческих лет в юридическом университете. Он знал: вкусный ужин – уже половина успеха у дам, предпочитающих кухне поход в спа;салон. «Из таких мелочей и складывается тот самый «идеальный образ», с которым женщины сравнивают потенциальных спутников», – размышлял он.
     Накануне все развивалось стремительно.
     Юля, раздосадованная невниманием Шнайдера, с  любопытством  рассматривала и пробовала приготовленную к ее приезду, Игорем – еду.
    – Может, я зря это… – пробормотала она, глядя на Игоря. Пробуя и восхищаясь, вино. – Но после убийства Форнеля… Мало ли. Вдруг я что;то видела? Или преступник решит, что видела, и придет «убрать» свидетеля? Нет человека – нет проблем, верно?
     Игорь кивнул, стараясь выглядеть максимально спокойно:
    – Логично. Безопасность – прежде всего. Я могу обеспечить охрану – по крайней мере, пока ситуация не прояснится.
     – Охрану? – Юля горько усмехнулась. – В прошлый раз твоя «охрана» свелась к тому, что ты просто сидел в коридоре.
     – Тогда у меня были строгие инструкции, – мягко пояснил Игорь. – Сейчас я действую по собственному усмотрению.
     Она помолчала, потом резко подняла глаза:
    – А если я не хочу просто «охраны»? Что тогда?
     – Тогда мы обсудим это, когда ты будешь готова, – Игорь выдержал ее взгляд. – Без спешки. Без давления.
     Юля неожиданно рассмеялась:
     – Ты странный. Все остальные сразу бы воспользовались моментом.
     – Возможно. Но я предпочитаю играть в долгую.
     Этот ответ, кажется, заинтриговал ее. Но Игорь  оставил ее наедине в квартире и вернулся на службу.
    Игорь курил и  с балкона с замиранием,  в дверях , любовался Юлей. Солнечные лучи очертили контуры ее тела, скользнули по темным волосам, рассыпавшимся по подушке. Он почувствовал, как внутри разливается тепло – странное, непривычное чувство, будто мир вдруг стал ярче, насыщеннее.
      Он тихо подошел к кровати и осторожно провел пальцем по ее плечу. Юля вздрогнула, открыла глаза и улыбнулась – медленно, сонной, но такой соблазнительной улыбкой, что у Игоря перехватило дыхание.
      – Уже утро? – прошептала она, потягиваясь и демонстрируя безупречную линию талии.
      – Да, – хрипловато ответил Игорь. – Я приготовил завтрак. Французский тост с ягодами и капучино.
     – Звучит как обещание, – Юля села, откинув одеяло, и потянулась к нему. – Но сначала…
     Она притянула его к себе, и их губы встретились – сначала осторожно, почти робко, а затем все более страстно. Ее пальцы скользнули по его шее, зарылись в волосы, притянули ближе. Игорь обнял ее, чувствуя, как ускоряется пульс.
     – Знаешь, – выдохнула Юля, на мгновение отстранившись, – ты действительно другой. Не такой, как все.
     – И это хорошо? – Игорь улыбнулся, проводя рукой по ее нежной , обнаженной спине.
     – Очень, – она снова поцеловала его, на этот раз глубже, настойчивее. – Очень хорошо.
     Они снова опустились на постель, забыв о времени. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый вздох были наполнены новизной и жаждой. Юля смеялась, шептала что;то бессвязное, а Игорь отвечал ей тем же – без слов, только прикосновениями, которые говорили больше любых фраз.
     Позже, они лежали, переплетясь руками и ногами, Юля провела пальцем по его груди:
     – А что теперь? – тихо спросила она. – Я ведь не просто так здесь. Меня могут искать.
     Игорь перевернулся на бок, чтобы видеть ее лицо:
     – Теперь ты будешь осторожной.  Мы выясним ситуацию, проверим все возможные угрозы. Но это не должно тебя волновать.
     – Не должно, – повторила Юля, и в ее глазах мелькнуло что;то новое – не страх, а, скорее, любопытство и озорство. – И что, ты готов к приключениям? Потому что я, кажется, уже втянула тебя в историю.
      – Готов, – Игорь усмехнулся. – Особенно если приключения будут такими же… захватывающими.
     Он поцеловал ее в кончик носа, и Юля рассмеялась – звонко, искренне, впервые за долгое время чувствуя себя живой, настоящей.
     – Тогда решено, – она села, свесив ноги с кровати. – Но сначала душ. И да, я хочу тот самый французский тост.
     – Будет сделано, – Игорь поднялся, накинул халат и направился на кухню. – Для моей особенной гостьи – все самое лучшее.
      Юля проводила его взглядом, улыбнулась и откинулась на подушки. В груди разливалась непривычная легкость. Возможно, этот «запасной аэродром» окажется не просто убежищем, а чем;то большим.
     За завтраком разговор стал еще романтичнее. Игорь внимательно слушал, как Юля снова  изливает душу – жалуется на Шнайдера, на его холодность, на ощущение, что она для него лишь аксессуар.
    – Он даже не спросил, как я себя чувствую после всего этого кошмара с Форнелем, – возмущалась она. – Будто я пустое место!
    – И что ты планируешь делать дальше? – осторожно спросил Игорь.
    – Не знаю… – Юля пожала плечами. – Уйти от него? Но куда?
    – Можешь остаться здесь, пока не решишь, – предложил Игорь. – Квартира большая, места хватит.
    – Просто так? Без условий?
    – Как;то так, – подтвердил он. – Все капризы и крыша над головой. Остальное – на твое усмотрение.
     Ее глаза сверкнули:
     – Знаешь, а ты мне нравишься больше и больше.
     Когда они перешли от завтрака к новому знакомству с телом, Юля первой сделала шаг – поцеловала Игоря, не дожидаясь прелюдий. Ее губы были горячими, настойчивыми, а пальцы скользнули по его шее, спустились   под халат ,  оценивая шансы «к успеху», будто проверяя, насколько он готов к тому, что последует.
     Понежившись, Игорь тихо прошел в спальню. Пока готовил новую постель, услышал, как за спиной раздается нежный голос:
     – Пахнет божественно… Ты и правда умеешь удивлять.
     Он обернулся. Юля стояла в дверном проеме, помахивая полотенцем. Капли воды блестели на ее плечах, струились по ключицам, исчезали в ложбинке груди.
    – В душ? – улыбнулся Игорь. – Ты со мной?
    – Удивительно. Ты еще спрашиваешь? Конечно, – она подошла ближе, взглянула ему в глаза и чуть приподнялась на цыпочках, чтобы шепнуть на ухо: – И знаешь что? Я не люблю ждать.
    – Ванну с травами? И побольше пенки? – веселился Игорь.
    – Стараешься произвести впечатление? – шутливо спросила она.
    – Уже произвел, – Игорь провел ладонью по ее груди, опустил  пальцы ниже, будто оценивая, насколько глубоко можно  зайти.
     – Слушай, а зачем ты ждал? Почему не воспользовался ситуацией раньше? – все  еще интересовалась Юля.
     Игорь аккуратно развернул ее к себе спиной, прижал к груди. Его руки скользнули по ее плечам, медленно опустились вдоль рук, задержались на запястьях.
     – Потому что все и сразу – неинтересно, – тихо произнес он. – И ты сейчас в уязвимом положении. Использовать это… неправильно. – Он любовался ее телом, линией талии, изгибом бедер. – Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент не как побег от проблем, а как счастливый случай.
     Юля помолчала, потом неожиданно рассмеялась:
     –  Твои прикосновения завораживают.
     – Значит, у меня есть шанс? – Игорь подтолкнул ее в ванну.
    – Определенно есть, – она села , разгребая густую пену. – Кстати, насчет «остаться на время»… Ты ведь не передумал?
    – Нисколько. Пока ты не найдешь себе что;то стоящее – мой дом открыт для тебя.
    – Спасибо, – Юля сделала паузу. – И… спасибо, что не торопишь. Это неожиданно приятно.
    Они улыбнулись друг другу, и в этот момент оба почувствовали: между ними зарождается что;то большее, чем физическая близость.
     Игорь снял халат и спустился рядом. Было тесно – но от того вдвойне приятно. Он устроился напротив, и каждый наслаждался близостью: ее ноги скользили по его груди, его пальцы обводили контуры ее ступней, поднимались выше – к икрам, коленям, бедрам.
     Юля погружалась под воду и пускала мыльные пузыри, смеясь, когда они лопались у ее лица. Потом перевернулась и улеглась Игорю на грудь, удобно лаская и намыливая его руки. Он прикасался к ней, совершенно пораженный ее доступностью и отсутствием комплексов. Ее кожа была гладкой, теплой, пахла лавандой и чем-то неуловимо сладким – как сама жизнь, которую она, кажется, только начинала по-настоящему чувствовать.
     Накупавшись, Игорь присел на ванну рядом с Юлей.
     – Наслаждайся, – тихо произнес он, слегка коснувшись ее плеча. – Я принесу что-нибудь к «после душа». Завтрак. И кое-что еще.
     Юля приоткрыла глаза, улыбнулась и потянулась, демонстрируя безупречную линию тела.
     – Какой ты заботливый… И  пахнешь потрясающе.
     Игорь оставил ей легкий поцелуй и нежное прикосновение.
     – Это тебе. Просто так.
     – Мне? – она удивленно обняла его, вдохнула его аромат полотенца – смесь цитруса и чего;то древесного. – Спасибо, это так неожиданно… и приятно.
     Она обняла Игоря и поцеловала в губы – на этот раз глубже, медленнее, исследуя его рот, будто запоминая каждую деталь.
     Он поставил поднос с завтраком рядом с ней на полочку ванны.
     – Можно тебя спросить? – произнесла Юля, отпив кофе.
    – Конечно, – Игорь сел на край. – Спрашивай о чем угодно.
    – Ты такой хороший и один? – она посмотрела ему прямо в глаза. –  Почему?
    Игорь задумался на мгновение, потом ответил:
    – Потому что я хочу, чтобы все было как  праздник. И чтобы понимала: мне не важен эпизод в жизни, мне важна сама жизнь.
     Юля помолчала, перебирая кусочки мяса.
     – Ты правда так думаешь? – тихо спросила она. – После всего, что было… со Шнайдером, с убийством Форнеля… Я уже начала сомневаться, что кто;то может видеть что;то , чем удобный вариант для себя.
    – Я вижу в тебе женщину, которая заслуживает уважения и поддержки, – твердо сказал Игорь. – И я готов быть рядом, пока ты не почувствуешь себя уверенно.
    – Даже если это займет много времени? – уточнила Юля.
    – Даже если так, – кивнул он. – У тебя есть время разобраться в себе, понять, чего хочешь на самом деле. А я помогу, чем смогу.
     Юля отодвинула завтрак, посмотрела на Игоря с благодарностью:
    – Спасибо. Мне  никто не говорил таких слов. И не доказывал, что это правда.
    Она откусила кусочек круассана, улыбнулась:
     – А завтрак действительно отличный. Ты умеешь произвести впечатление.
     – Стараюсь, – усмехнулся Игорь. – Но главное не это. Главное, чтобы ты знала: здесь ты можешь рассчитывать на меня.
     Юля кивнула, сделала еще глоток кофе.
     В спальне царила уютная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и далекими городскими звуками за окном. Она вдруг почувствовала, себя так, что может наконец выдохнуть и просто побыть собой.
    – Знаешь, – сказала она спустя время, – я, кажется, готова рассказать тебе кое-что важное. То, что видела в клинике в тот вечер… То, из;за чего, возможно, все и началось.
     Игорь сразу стал серьезнее:
      – Я слушаю. И обещаю: все останется между нами, пока ты сама не решишь иначе.
      Юля глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Но вместо того, чтобы говорить, она посмотрела на Игоря – долго, пристально, – и вдруг рассмеялась, притянула его к себе.
      – Позже, – шепнула она. – Сейчас я хочу чувствовать. Просто чувствовать.
      Ее губы снова нашли его губы, пальцы скользнули под халат, а тело прижалось вплотную – горячее, живое, жаждущее. Утро перестало быть просто уютным – оно стало многообещающим. 
         Игорь оставил Юлю в квартире, а сам устремился на службу. В голове крутились ее слова о том, что она, возможно, видела, что;то важное в клинике в вечер убийства Форнеля. «Нужно разобраться с этим позже, – подумал он. – Сейчас главное – понять, что задумал Ларей».
     В кабинете начальника его ждал сюрприз. Ларей, хмуро постукивая пальцами по столу, бросил коротко:
     – Садись. У меня для тебя задание.
     – Слушаю, – Игорь сел напротив, насторожившись.
     – Нарыть всю информацию о Шнайдере. Где родился, с кем крестился, даже прошлое его родителей – особенно деда. Все, до мельчайших деталей.
    Игорь недоумевал:
    – Да что стряслось;то? Кто-нибудь объяснит мне или нет?
     Ларей поднял на него тяжелый взгляд:
     – Вопросы здесь задаю я. Выполняй приказ.
     В привычке Ларея не было обсуждать ни с кем свои планы и подозрения. Одному черту было известно, что творилось в его голове, наполненной бесами.
      Игорь вышел из кабинета с ощущением, будто его швырнули в омут без предупреждения. Он начал с самого очевидного – запросил данные из архивов, проверил базы, связался с коллегами в других отделах. Но уже к обеду картина кое-как стала проясняться – и она была странной.
        На Шнайдера не было никакой информации о его родстве. Просто ничего. Сразу – театральная школа, затем работа, по списку. Ни упоминаний о родителях, ни данных о месте рождения. Как бы ни предпринимались попытки, что;либо узнать, все упиралось в пустоту.
     В списках, родившихся в этой стране Шнайдер не значился. Искать его по всему свету было бы хуже, чем иголку в стоге сена.
     За обедом Игорь пытался осмыслить ситуацию. Он достал блокнот и начал выписывать ключевые вопросы:
    « Почему Ларей так заинтересован в прошлом Шнайдера?  Почему у Шнайдера нет никаких следов до театральной школы?  Может ли это быть связано с убийством Форнеля? Знает ли Юля что;то об этом?»
      Он отложил ручку и отпил кофе. В голове всплыли слова Юли: «Я, кажется, готова рассказать тебе кое-что важное. То, что видела в клинике в тот вечер…»
     «Нужно поговорить с ней подробнее, – решил Игорь. – Возможно, ее наблюдения помогут понять, почему Ларей так резко взялся за Шнайдера».
      Вернувшись к работе, он отправил запрос в международный отдел – вдруг удастся найти хоть какие-то зацепки за пределами страны. Затем проверил связи Шнайдера: коллеги, знакомые, финансовые операции. Но и здесь – минимум информации. Словно человек появился из ниоткуда и сразу начал строить карьеру.
    Ближе к вечеру Игорь получил короткое сообщение от Ларея, по факсу.
      «Докладывай лично в 18:00. Без опозданий».
     Он взглянул на часы. Времени оставалось мало. Нужно было собрать все разрозненные факты в единую картину – и понять, что скрывается за внезапным интересом начальника к прошлому Шнайдера.
      Юля, услышав историю Игоря о поисках прошлого Шнайдера, заметно сменилась в лице. Кровь отхлынула от щек, пальцы, державшие чашку с остывшим чаем, слегка задрожали. Она поставила чашку на стол так резко, что та звонко стукнулась о блюдце.
      Несколько раз она в порывах бушевавшей  в ней страсти, хваталась телефон, набирала номер – и поспешно клала трубку, не дожидаясь ответа. Взгляд ее метался по комнате, словно она искала выход или какой;то знак.
       То, что Шнайдером заинтересовались органы, для Юли было как удар током. В ее голове пронеслось: «Если они копнут глубже, то узнают… узнают все. И тогда мне конец».
      – Мне нужно уйти, – вдруг произнесла она хрипловато, поднимаясь с дивана.
      – Что? – Игорь удивленно поднял брови. – Куда? Сейчас же  почти ночь на дворе!
      – Прости, – Юля начала торопливо собирать свои вещи, бросая их в сумку без разбора. – Я не могу здесь оставаться. Не сейчас.
       – Но почему? – Игорь подошел ближе, пытаясь поймать ее взгляд. – Что происходит? Если тебя что-то пугает, скажи, я могу помочь. Мы можем…
       – Нет! – она резко оборвала его, и в ее голосе прозвучала почти паника. – Ты не понимаешь. Чем дальше ты от этого всего, тем лучше. Для тебя же самого.
      Она накинула куртку, схватила сумку и направилась к двери.
      Игорь бросился за ней:
      – Юля, подожди! Объясни хотя бы, что случилось. Я ведь могу защитить тебя, если есть, какая;то угроза…
     Она остановилась на пороге, обернулась. В глазах ее читалась смесь страха, и какой-то горькой решимости.
     – Ты уже сделал больше, чем кто-либо за долгое время, – тихо сказала она. – И именно поэтому я не хочу втягивать тебя еще глубже.
     – Но…
     – Никаких «но», – Юля подняла руку, останавливая его попытки продолжить. – Пожалуйста, Игорь. Не ходи за мной. Не пытайся найти. Если будет нужно, я сама тебя найду. А пока… просто забудь, что я здесь была.
     Она открыла дверь и шагнула в темный коридор.
      – Постой! – Игорь сделал шаг за ней.
      – Прошу тебя, – в ее голосе зазвучали умоляющие ноты. – Не задавай вопросов. Не сейчас. И не ищи меня. Так будет лучше для нас обоих.
     С этими словами она закрыла за собой дверь. Звук ее торопливых шагов быстро затих где;то в глубине подъезда, а потом и вовсе растворился в ночной тишине.
     Игорь остался стоять у порога, сжимая дверную ручку. В квартире еще витал легкий аромат ее духов, на диване лежала забытая заколка, а на столе – недопитый чай. Все это напоминало о том, что произошедшее не было сном.
      Он медленно вернулся в комнату, опустился в кресло и уставился в окно, провожая ее непонимающим взглядом. Город за стеклом жил своей обычной жизнью: горели огни, проезжали машины, где;то вдалеке слышался гул ночного транспорта. Но для Игоря в этот момент мир словно разделился на «до» и «после».
      «Что она скрывает? – думал он. – И почему так испугалась интереса к прошлому Шнайдера? Неужели она. каким-то образом связана с тем, что Ларей пытается найти?»
      В голове роились вопросы, но ответов не было. Одно Игорь знал наверняка: он не собирался просто так упустить Юлю. Если она в опасности, он должен быть рядом.
     Юля открыла дверь. В кабинете жужжала пишущая машинка Шнайдера — мерный, почти гипнотический стук клавиш прерывался лишь изредка, когда он делал паузу, обдумывая следующую фразу. Сьюзи вышла из кухни с чашкой кофе в руке и с удивлением увидела взволнованную Юлю. Лицо Юли было бледным, глаза – широко раскрытые, а пальцы нервно сжимали ремешок сумки; на пороге стоял чемодан.
      – Боже, да на тебе лица нет! – воскликнула Сьюзи, ставя чашку  обратно на стол. – Шнайдер, ты посмотри, что они сделали с нашей Юлей! – взволнованно заголосила она.
      Шнайдер вышел из кабинета, торопливо снимая одни очки и протирая стекла других.
      – Что ты пугаешь? Кто? – недоумевал он, переводя взгляд от Сьюзи на Юлю.
     Сьюзи вздохнула, будто объясняла увиденное наяву:
      – Это Ларей, проклятый мусор. Он опять под тебя копает. Что ему нужно? Пожалуй, нужно звонить Элизе. Пусть она что-нибудь решит с этим старым маразматиком. Любовь любовью, но не нужно переходить черту.
     Шнайдер застыл, будто примороженный к полу. Перед глазами разворачивалась сцена, от которой дух захватывало: Сьюзи стремительно подошла к Юле и принялась ловко расстегивать пуговицы, помогая снять одежду. Движения ее были резкими, отточенными — словно она не раз проделывала такое.
      – Снимай с себя буквально все, – резко бросила Сьюзи.
     – Что? – Шнайдер очнулся от оцепенения, голос прозвучал хрипло, будто чужой.
     – А ты неси наволочку! – Сьюзи ткнула пальцем в сторону Шнайдера, и в ее взгляде читалась железная решимость. – Мало ли эти твари чего ей не натолкали? Небось, уже расположились во дворе с аппаратурой! И лучше куда-нибудь подальше от двора. Сжечь к чертовой матери, чтобы неповадно было. Мусору только в мусоре и ковыряться.
     Шнайдер уставился на нее, брови поползли вверх:
     – Сьюзи, откуда у тебя столько… гадости? Ты где набралась таких слов?
     – С тобой проживешь еще лет…надцать – не такого нахватаешься, – парировала она с едкой усмешкой. – Ты молчишь, а все твое нутро именно так и разговаривает, не замечал?
     Юля, до этого молчавшая, наконец обрела голос. В нем звучала растерянность, почти детская беспомощность:
     – Я… я не понимаю, о чем вы говорите. Что происходит?
    Сьюзи повернулась к ней, и голос ее смягчился, хотя в глазах все еще ненависть:
     – Дорогая, они могли поставить на тебя «жучки». Или что похуже. Все, что на тебе было, пока ты была вне дома, – потенциально опасно. Лучше перестраховаться.
      Шнайдер тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и наконец вышел из ступора:
     – Сьюзи права. Прости, Юля, я немного растерялся. Давай сделаем так, как советует Сьюзи, и не перечь – избавимся от всего, что могло быть «помечено» безобразными тварями.
    – Но, а как-же  Игорь… – начала Юля, и в голосе ее зазвучала мольба.
     – Игорь – может человек и хороший , – перебил ее Шнайдер, и в его тоне проскользнула горечь. – Но он выполняет приказы. Сейчас он – выполняет приказ  Ларея. И пока мы не поймем, что именно им нужно, лучше держаться от них подальше.
     Сьюзи кивнула, одобрительно хмыкнув:
     – Правильно. А теперь, милая, давай-ка все снимай. И не переживай – сейчас помоешься, я тебя еще раз осмотрю. Потом решим, как быть дальше.
     Юля быстро сбросила с себя верхнюю одежду, разделась. Напряжение последних часов понемногу отпускало, и она, едва дыша, юркнула в ванную комнату. Собранность Сьюзи поражала – в ней чувствовалась, какая-то специальная подготовка, будто она готовилась к подобным ситуациям всю жизнь, а обычные люди просто не догадывались, что такое возможно. Шнайдер тем временем подошел к окну и осторожно отодвинул штору, внимательно осматривая двор. Взгляд его скользил по припаркованным машинам, кустам, подъездам – искал хоть что;то подозрительное.
     – По-моему, все тихо, – пробормотал он. – Но это ничего не значит. Ларей умеет затаиться и выжидать. Хитер, подлец, как стреляный воробей.
     Наскоро утрамбовав все вещи Юли – даже чемодан, с которым она уходила, – Шнайдер вышел из подъезда. Он замер на мгновение, окинул взглядом двор: у обочины стояло несколько припаркованных машин, но ни водителей, ни пассажиров в них не было. Тишину нарушали лишь редкие звуки города – далекий гул проезжающих машин, лай собак, где;то вдалеке, да резкие крики ворон на крыше соседнего дома.
     Шнайдер невольно задержал внимание на птицах. Первый признак, что кто;то идет, – это вороны. Они чувствуют и начинают кричать в одиночестве, либо устраивать коллективный галдеж.
     Наблюдатели и всякого рода «понимающие» прекрасно пользуются именно этой приметой: если птицы вдруг , подняли шум без видимой причины – значит, где;то рядом чужой.
     «Точно, – мелькнуло в голове у Шнайдера. – Если бы за мной следили, вороны уже подняли бы тревогу». Он знал эту примету с детства – беспризорный мальчишкой  он  понимал, пока птицы спокойны, можно не бояться. А вот если заголосили  – шухер.
      Он несколько раз оглянулся, но никакой слежки за собой не обнаружил. Ни чужих взглядов, ни подозрительных фигур, ни фургонов, в которых обычно спецслужбы размещали аппаратуру для ведения «прослушки» и скрытого наблюдения. Вороны на крыше прыгали, перемещались порхая с места на место, изредка перекликаясь, но без тревоги – обычный  гомон.
     Наконец он нашел укромное место, уходящее в овраг, вдали от жилых домов. Устроившись так, чтобы быть незаметным, он некоторое время лежал в ожидании, вспоминая свое беспризорное детство. «Вот ведь ирония судьбы, – подумал он. – Миновав столько лет, опять затаился в выжидании погони или нежелательных «топтунов»».
      Сухая одежда занялась быстро – пламя жадно пожирало блузки, нижнее белье, платья, шорты и прочее – то, что женщины обычно долго собирают, чтобы потом никогда не надевать, предпочитая всякий раз покупать новое. Хуже горели туфли и сапоги – их приходилось подкладывать сверху легкой ткани, которая прогорала дотла. Он сжег и чемодан, и наволочку, добавив в костер теперь и сухие сучья. Чтобы созданное ощущение костра не вызывало сомнений, горела старая прошлогодняя трава и ветки – такие костры жгли повсеместно, и это не вызывало лишних вопросов.
     Палкой он разворошил быстро сгоревшие остатки, внимательно оглядывая, чтобы ничего подозрительного не осталось. Пепел кружился в воздухе, смешиваясь с дымом, и Шнайдер на мгновение замер, глядя на угасающее пламя. В груди, что-то сжалось – то ли страх, то ли тоска по чему-то утраченному, то ли горькое понимание, что прежние времена уже не вернуть. Где-то вдали снова загалдели вороны – на этот раз громче, тревожнее. Шнайдер напрягся, прислушался, но вскоре выдохнул: птицы просто гоняли сороку, пытавшуюся  что-то  у них отобрать . Опасности не было.   
     Вернувшись домой, он обнаружил, что Юля уже приняла душ и сидела в гостиной, завернувшись в плед. Сьюзи наливала ей чай.
      – Ну что, избавились от «подарков»? – спросила Сьюзи, протягивая Юле чашку.
      – Да, все сгорело , пропади оно пропадом, – ответил Шнайдер, садясь напротив. – Надеюсь, мы сделали все правильно.
      – Главное, что Юля домой вернулась, – сказала Сьюзи. – А с Лареем разберемся. Элиза уже в курсе, она обещала помочь.
     «Что мог нарыть Ларей в клинике Форнеля?» – размышлял Шнайдер. Он перебирал в памяти все годы знакомства с Лареем. Ничего хорошего не складывалось: только пьянки, взаимные упреки, постоянные подозрения. Ларей всегда видел заговоры там, где их не было, и подозревал всех подряд – но почему сейчас его выбор или подозрения, снова упали на Шнайдера?
      И тут память, и недавние события сложились в ясную картину. Да, их обоих в клинику привели иероглифы.
      Он вспомнил тот день:
     Ларей  явился в клинику неожиданно, с красными от недосыпа глазами.
     «Ты видел? – шипел он, хватая Шнайдера за рукав. – Эти знаки… Они повторяются. Опять эти проклятые иероглифы!»
     Шнайдер тогда лишь пожал плечами: «Может, просто декор? Клиника новая, вот и решили добавить экзотики».
     Но Ларей никого не собирался  слушать. Одержимый , он упорно твердил: «Нет, это послание. Они что;то значат. И ты знаешь больше, чем говоришь».
     Ларей видел своих призраков – знаки, намеки, скрытые угрозы там, где другие  не видели  ничего. Что на этот раз ему шепнули демоны, что он в очередной раз направил свои подозрения к Шнайдеру?
     «Он ищет связь, – подумал Шнайдер. – Иероглифы, Форнель… Какой клубок от опять мотает ? И почему именно сейчас?»
      Комната утопала в мягком, золотистом свете уходящего дня. За  большим  рабочим столом сидел Шнайдер, его пальцы скользили по стопке исписанных им бумаг, словно ища ответы в строках. Юля, с грацией балерины, разливала ароматный чай по фарфоровым чашкам, а Сьюзи, словно пойманная в невидимую клетку, металась из угла в угол, ее шаги отдавались тихим эхом в нарастающей тишине. Наконец, она остановилась, ее взгляд, устремился к Шнайдеру.
     – Шнайдер, нам нужно наконец поговорить, – начала она, ее голос  едва сдерживался от напряжения. – Ты знаешь то, что может изменить все наше представление о происходящем.
      Шнайдер поднял голову, в его глазах мелькнуло привычное скептическое выражение.
      – О чем ты, Сьюзи? Опять какие-то мистические озарения?
      – Не озарения, а факты. Реальные, осязаемые факты, – пыталась угадать заинтересованность   в начатом ей  разговоре Сьюзи, ее голос набирал остроту. – Ты же сам говорил, что современная наука достигла невероятных высот.
     – Да, конечно, – согласился Шнайдер, но тут же добавил: – Но наука – это эксперименты, доказательства, воспроизводимость результатов. А не видения и предчувствия.
     – Представь, что существуют технологии, способные дистанционно воздействовать на сознание человека, – предложила Сьюзи, ее слова звучали как вызов. – Не просто гипноз или внушение, а тонкое, неощутимое влияние на психику и даже физиологию.
     Юля, ставя чашку на стол, тихо произнесла, словно сама себе:
     – Звучит как научная фантастика.
     – К сожалению, это уже реальность, – настаивала Сьюзи, ее взгляд был прикован к Шнайдеру. –      Сегодня возможности современной науки и техники позволяют создавать средства скрытного дистанционного воздействия на живые организмы. Понимаешь? Можно программировать поведение человека, прививать ему зависимость, манипулировать его сознанием – и он даже не будет подозревать об этом.
      Шнайдер усмехнулся, его скептицизм был почти осязаем.
      – И где доказательства? Пока это просто красивые слова.
     – Вспомни Форнеля, – предложила Сьюзи, и в ее голосе прозвучала нотка горечи. – Он использовал меня, погружая в транс с помощью психотропных средств. Пытался проникнуть в мое сознание, чтобы понять принципы работы моих способностей. Хотел создать что-то вроде универсального инструмента управления сознанием.
     – Твои «способности» – это просто хорошо развитая интуиция и эмпатия, – отмахнулся Шнайдер. – Ничего сверхъестественного.
     – А если я скажу, что видела будущее? – Сьюзи сделала шаг вперед, ее глаза горели. – Не раз, не два – постоянно. Маленькие вспышки, проблески того, что должно произойти. Я предотвращала события, но вовремя поняла, что об этом лучше помалкивать.
      – Сьюзи, дорогая, это может быть просто обостренная чувствительность, – попытался успокоить ее Шнайдер. – Мозг иногда создает иллюзию предвидения на основе неосознанно подмеченных деталей.
    – Нет . Это другое, – твердо сказала Сьюзи. – Я вижу не детали, а цельные картины. И они сбываются. Всегда.
     Юля, задумчиво помешивая чай, создавала умное лицо , подражая Сьюзи, словно пыталась запомнить на будущее , роль  женщины с интуицией и эмпатией.
     – Может быть. Может быть ! – соглашался  Шнайдер и по его виду было понятно , что он собрался заканчивать начатый разговор. – В этом что-то есть?
      Шнайдер потер переносицу, его взгляд был полон сомнения.
     –  Все верят в совпадения, – произнес он, голосом , полной отрешенности.
     – Хорошо, давай подойдем с научной точки зрения, – предложила Сьюзи, ее тон стал более напористым. – Представь, что существуют методы неосознаваемого информационного воздействия. Искусственное привитие синдрома зависимости, кодирование поведения, манипуляция общественным сознанием. Разве ты не видишь, что это уже происходит вокруг нас?
     – Докажи, – попросил Шнайдер, его скептицизм вновь брал верх. – Приведи конкретные примеры, которые можно проверить и воспроизвести.
    – Ларей, куда более наглядный пример, – начала Сьюзи, и в ее голосе прозвучала тревога. –    Было время , когда он просил меня рассказать хотя-бы часть моих догадок.  Я рассказала ему все , что он просил, он не понял всей картины. Но кто-то другой мог бы использовать мои знания . Представь: технологии, позволяющие управлять людьми на расстоянии. Не армия солдат, а армия марионеток, выполняющих приказы неосознанно.
     – Это паранойя, – отрезал Шнайдер. – Ты слишком много читаешь фантастики.
      – А если я скажу тебе, что эти технологии уже существуют? – Сьюзи понизила голос, ее взгляд стал растерянным. – Что они используются для контроля над людьми, для создания иллюзий, для подавления воли?
     Шнайдер молчал, его взгляд был устремлен к Сьюзи. Юля, затаив дыхание, наблюдала за ними.
     – Я видела это, Шнайдер, – продолжила Сьюзи, ее голос затихал. – Я видела, как люди становились послушными, как их мысли менялись под воздействием невидимых сил. Я видела, как их воля ломалась, как они теряли себя.
     – И как ты это видела? – спросил Шнайдер, его голос в пример Сьюзи , стал тихим, почти шепотом.
    – Через свои способности, – ответила Сьюзи. Ей явно не нравилась  такая манипуляция ,  с тональностью. – Я могу чувствовать эти воздействия, я могу видеть их следы. И я знаю, что они реальны.
     Шнайдер встал из-за стола, его лицо вдруг стало взволнованным.
     – Я не знаю, Сьюзи, – сказал он. – Это слишком… невероятно.
     – Но это правда, – настаивала Сьюзи. – И мы должны что-то сделать. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас всех поработят.
      Шнайдер подошел к Юле, взял ее за руку. Дорогая , давай поменяем чай на Виски.
      – Хорошо . Что-нибудь  будете к Виски?, – спросила  она. – Сьюзи тебе, что принести?
     Шнайдер посмотрел на них, в его глазах боролись сомнение и зарождающаяся тревога. Он знал, что Юля не склонна к фантазиям, и  то , что обсуждали  Шнайдер и Сьюзи , для нее было утомительным.
     – Не знаю , может сигару, – сказал он наконец. – Я бы  предпочел , закрыть на сегодня   начатый диспут.
      Сьюзи глубоко вздохнула, ее плечи расслабились. Комната, погруженная в мягкий вечерний свет, казалась теперь не уютной, а наполненной скрытым напряжением. Но в глазах Сьюзи блистал огонек надежды.
      – Я начала замечать странные вещи несколько дней назад, – продолжила Сьюзи после нескольких глотков  Виски . Шнайдер выпил и  закурил сигару, стал более спокойным, но в нем по-прежнему звучала отчужденность. – Сначала это были едва уловимые ощущения, как будто кто-то шепчет мне на ухо, но без звука. Потом я стала видеть образы, как будто кто-то проецирует их прямо в мой мозг. Это были не мои мысли, не мои желания. Это было что-то чужое.
     Шнайдер заметно оживился, его взгляд стал более внимательным. Он все еще был скептичен, но в словах Сьюзи появилась новая глубина, которая заставляла его прислушиваться.
     – Я пыталась понять, что это, – продолжала Сьюзи. – Я думала, что это связано с моими способностями, с тем, как я воспринимаю мир. Но потом я поняла, что это не я. Это кто-то другой. Кто-то, кто использует мое сознание, чтобы влиять на мое восприятие ситуации.
     – Что это было? – спросил Шнайдер, его голос был напряженным.
     – Я не знаю точно, – призналась Сьюзи. – Но я видела их. Я видела, как они работают. Это как… как, невидимое пространство, которое тянется ко мне, к моему разуму.  Я видела как они  заставляли человека,  делать то, что он не хочет, думать то, что он не осознает.
      Шнайдер пустил  огромный клубок дыма, его взгляд был устремлен в  туда, где дым рассыпался  и рассеивался.
     – Это звучит как мистика, – прошептал он.
     – Это и есть бредовое погружение , в  неосознанное  подсознание, – согласилась Сьюзи. – И оно уже здесь. Я видела, как люди вокруг нас меняются. Они могут стать  и более агрессивными,  и более безразличными. Они теряют свою индивидуальность, свою волю.
     – Ты уверена, что это не твои собственные иллюзии, Сьюзи? – спросил Шнайдер, пытаясь найти рациональное объяснение. – Ты пережила многое, и это могло повлиять на твое восприятие.
     – Я знаю, что это не мои иллюзии, – твердо сказала Сьюзи. – Я видела это своими глазами. Я видела, как люди становились марионетками. И я знаю, что это коллективное бессознательное, вызываемое этой энергией.
     Шнайдер молчал, его взгляд был прикован к Сьюзи. Он видел в ее глазах не страх, а поиск. Он понимал, что она говорит не о фантазиях, а о реальной энергии.
      – Что ты думаешь по всему , что ты  чувствуешь , воспринимаешь , осознаешь? – спросил он наконец, его голос был тихим, но в нем звучала новая направленность рассуждений.
     – Я  жду , когда проявятся те , кто эту энергию направляет, – ответила Сьюзи. – Ведь это понятно , что если есть энергия ,значит есть тот , кто ее создал , кто ею управляет. Не скажу сколько это по времени ,  и вообще  возможен ли какой то исход .
     Шнайдер    пил Виски  и искренне улыбался Сьюзи . Оа  вначале не придала  значения этой улыбке, но  вдруг она почувствовала  некое влечение   и ее взгляд буквально прирос к Шнайдеру. Ей на мгновение показалось , что его лицо сдвинулось и  исчезло , увлекая в образовавшуюся  черную дыру , ее сознание , глаза, волосы, а даже часть платья…. Сьюзи  вздрогнула , и поспешно отвела взгляд . Выпила Виски . Закурила нервно сигарету и снова посмотрела на Шнайдера. Он все так же сидел в своей позе и пускал облако дыма , раскуривая сигару .
     – Я никогда не видела твои мысли, – сказала она. – Ты сам , заглядываешь в свои мысли ?
     Шнайдер посмотрел на нее, на Юлю, которая сидела совершенно отречено ,  наслаждаясь лишь тем , что она вообще находится  с ними  и слушает то, что не слышала никогда – голоса. В глазах Шнайдера боролись сомнение и зарождающийся интерес. Он наверняка  знал, что Сьюзи отправилась  в  опасное путешествие, он также знал, что он может по прежнему, оставаться в стороне.
    – Нет необходимости заглядывать в то , что постоянно меняется, – сказал он. – Я подумаю , что могу сделать , чтобы тебе было комфортно.
     Комната, погруженная в мягкий свет, казалась снова уютной,  наполненной скрытой тайной, которая дарила ощущения наслаждения и покоя. В  глазах Сьюзи, Юли и Шнайдера горел огонек наполненности. Понимание, что они столкнулись , с чем то ужасным , пугающим,  исчезало, при каждом вздохе . Часы  мирно   отстукивали свой  бег ,  унося в пространство свое значение. Оно с одной стороны существовало , но с другой , совершенно не имело никакого значения.
     – Но ты не сказала , как  ты поняла , что  сила исходит   не от  постоянных единиц? – спросил Шнайдер, его голос был полон интриги, в нем звучала и нотка наивной рассудительности. – То , с чем ты столкнулось , можно  осознать и мне? А Юле? – он указал рукой в кресло , где Юля  спала, совершенно  уставшая, вымотанная  – она по сути , была для них ребенок , который  вырос, но так и остался в детстве.
     – Не знаю как у вас у мужчин , а  я, как и все женщины , сразу ощущаю присутствие  чужого – не постоянного тела , со своей единицей измерения, – ответила Сьюзи, ее взгляд стал лукавым . – Я могу чувствовать эти воздействия. И даже не нужно  их видеть, они оставляют свои следы повсюду. Всегда  можно  определить, когда кто-то подвергается такому влиянию. Это наша отправная точка, нужно только  учиться наблюдать привычное.
     – Ты можешь чувствовать их? – переспросил Шнайдер, его брови взлетели вверх. – Как именно?
    – Это сложно объяснить, – Сьюзи улыбалась, пытаясь подобрать слова. – Это как будто я ощущаю вибрацию, чужеродную энергию, которая проникает в тело. Иногда это похоже на легкое жжение, иногда на ощущение холода, проходящего по коже. А когда воздействие сильное, я чувствую, как будто чья-то чужая энергетика пытается пробиться сквозь мою собственную.
    – И ты можешь отличить это от своих собственных ощущений? – уточнил Шнайдер.
    – Да, – уверенно сказала Сьюзи. – Это совершенно другое. Это как слышать чужой голос в своей голове, который пытается диктовать тебе, что думать и делать. Я научилась распознавать эту чужеродную сигнатуру.
    – Хорошо, – Шнайдер кивнул, его мозг уже начал работать в режиме поиска решений. – Значит, мы будем искать эти «вибрации». Но где? В толпе? В определенных местах?
    – Я думаю, нам стоит начать с тех, кто является наиболее уязвимым, – предложила Сьюзи. – Это те, кого  нам уже направили,  они  внезапно меняют свое поведение, выходят из привычного состояния, теряют  адекватность при общении ,ведь мы должны их  распознать. Те, кто с нами, принимает странные, нехарактерные для них решения. Я хочу попробовать почувствовать, есть ли в нашем окружении эти чужеродные воздействия?
    – Это звучит как очень тонкая работа, – заметил Шнайдер. – И может стать опасной. Если эти технологии действительно существуют, то те, кто их использует, вряд ли захотят, чтобы их обнаружили.
    – Я знаю человека, который потерял всякий интерес ко всякого рода опасности, – Сьюзи кивнула, ее лицо стало серьезным. – Да , ты правильно понял , этот человек ларей. Он  единственный , с кем я общаюсь на протяжении многих лет , кто иногда выбивается из привычного ритма. Его точно  кто-то заставляет делать то, что он не хочет . Более того , он ничего не делает , а ведь ему открыто и на раз угрожают .
     – А что насчет Форнеля? – спросил Шнайдер, его голос стал вдруг  тихим, Сьюзи  даже ощутила , то , что Форнель присутствует  прямо здесь в комнате.  Она  почувствовала, как  волосы , в самых потаенных местах  встают  дыбом, тело покрывается гусиной кожей  и  сознание охватывает жуткий холод. – Ты говорила, что он пытался создать инструмент управления сознанием. Может быть, он его создал?
    – Форнель. – при  одном упоминании  она  чувствовала взгляд  профессора , он проникал  в нее, наполняя волнами  холода, ее пальцы почувствовали иней , и на лбу выступили капельки холодного пота. – Он был одержим идеей подчинения, – ответила Сьюзи. – Он хотел понять, как влиять на человеческий разум, чтобы им управлять. Но я не думаю, что он сам создал, что либо  способное, подчинить  весь разум. Скорее всего, он был лишь одним из тех, кто смог   что-то использовать но , не развивать.
      – Значит, нам нужно найти  исследования Форнеля, – заключил Шнайдер. – Если они существуют, конечно.
      – У меня нет сведений, да и вряд ли найдется тот , кто  скажет , у кого они есть, – призналась Сьюзи. – После того, как я его убили, я потеряла интерес к его изысканиям, или   избавилась от его влияния. Признаюсь , я чувствую его,он где-то поблизости. Его энергия  очень… мощная, ее  я ни с чем не спутаю.
    – То , что Ларей  ищет в этом направлении, ты  осознаешь? – спросил Шнайдер. – Он ищет  исследования Форнеля? Попробуй сосредоточиться, почувствовать, есть ли вокруг него что-то чужое?
      Сьюзи закрыла глаза, ее лицо напряглось. Комната, казалось, замерла в ожидании. Мягкий вечерний свет теперь казался не успокаивающим, а скорее скрывающим что-то зловещее. Шнайдер взял Юлю на руки  и  унес в спальню.

           Гл.19   Слежка за Шнайдером провалилась. Предупреждение  от Элизы.   Недовольные опера. Сьюзи  о Форнеле. Воспоминания. Река. Призраки .Пробуждение.

     Ларей пребывал в дурном расположении духа. Его помощники, Дорофеев и Вяткин, также не отличались хорошим настроением и угрюмо сидели в своем закутке просторного кабинета. Все молчали и сосредоточенно пыхтели, изредка бросая друг на друга недовольные взгляды.
      Каждый из них думал об одном и том же. Ларей злился на оперов за нерасторопность. Опера в сердцах поносили своего шефа за чрезмерное усердие в расследовании дела, которое у них забрал Главк. И оба, в конечном счете, были правы.
     «Чего опять соваться к Шнайдеру? Мало Ларею задницу из;за него драли?» –мелькнуло в голове у Вяткина.
     Вот и сейчас предчувствие скорой беды наводило смутные сомнения в размышления и оперов, и Ларея. Накануне они чуть не «спалились», выслеживая Шнайдера по всей округе. Чего стоили только нелегальные «жучки» для слежения, отобранные как;то у местной гопоты!
    Рэкетиры, не секрет, в своей деятельности использовали последние достижения прогресса –в отличие от милиции, которая всегда жила на «подножном корму».
      Дорофеев и Вяткин угодили в весьма неприятную ситуацию: они уговорили Игоря напичкать Юлю «аппаратурой» и теперь слушали все ее перемещения. Но Сьюзи попутала все карты –ведьма она и есть ведьма. Все видит, все знает. Как там в ее мозгу работает ее способность –непонятно, но через Юлю она увидела и Игоря, и оперов, которые сговаривались о приборах слежения за объектом.
     Мало того, что слежка была рассекречена самим объектом наблюдения, так еще и то, что Шнайдер сжег дорогостоящую аппаратуру, взятую под честное слово у бандитов, легло тяжким бременем. Чем расплачиваться?
     Ларей со своими «демонами», спутал все карты и перечеркнул планы на «халтуру», за которую заказчики уже были готовы выложить кругленькую сумму.
     По своему характеру веселый и общительный, Вяткин долго молчать не мог. Первым он и нарушил тишину:
       – Когда мы свою долю сможем получать? – поинтересовался он у Ларея.
       – Сегодня к вечеру все будет, только за документы платить нечем, – ответил прагматичный Ларей.
      – А если в долг? Пусть подождут немного? –предложил Дорофеев.
      – Не дадут. Это же не первый, а четвертый раз. За предыдущие дела мы два месяца рассчитывались, а вот теперь согласятся ждать или нет – большой вопрос, –реально оценил обстановку Вяткин.
      В кабинете повисла тяжелая пауза. Каждый понимал: дело не только в деньгах. Где;то рядом, за кулисами этой истории, шевелилось, что;то большее – то, о чем не говорили вслух.
       Кто стоял за Шнайдером? Почему Главк так резко отобрал дело? И главное – что на самом деле знала Сьюзи?
    Вопросы множились, но ответов не было. Была лишь одна непреложная истина: в этом мире каждый продает что;то. Если продашь не ты – то, продаст начальство. А кушать хочется всем.
Дорофеев решил, что лучше промолчать. И это было правильное решение, так как «крыть» было нечем.
    Дела у Ларея шли не то чтобы очень, а так себе – от случая к случаю. Иногда удавалось заработать сразу и много, а после этого очередное затишье с «клиентами» надолго выбивало из колеи. Заработки были небольшие, однако это лучше, чем сидеть на одной зарплате.
     Обмельчал преступный мир. Те, кто «пожирнее», нашли свою наседку и содержат ментовскую «крышу» , имеющую большие «звезды», а что помельче – откупаются без протокола, уже постовым. Как тут выловить «жирную» рыбу без «барабанщика» или «подсадного»? Последнего использовать втемную вообще опасно: мог выжить при случае и сдать, невзирая на величину звезд на погонах.
    – Сколько ни злись на себя и свою несообразительность, делу все равно не поможешь! –философски рассудил про себя Ларей, а вслух предложил операм выйти прогуляться, а заодно и выпить сообразить – на троих.
      Оперов долго уговаривать не пришлось: через мгновение они стояли у двери, натягивая на себя помятые с ночи куртки.
      Высокого роста и спортивной комплекции, Вяткин физически соответствовал атлету. На удивление, руки у него были не просто огромные, а неимоверные: пивная кружка вмещалась в ладонь, как стакан у всех нормальных мужиков.
    Коллеги вышли на свежий воздух и направились в сторону ближайшей рюмочной, где им предстояло немного расслабиться и передохнуть за чашечкой ароматного вина. Так как дела у напарников особым финансовым благополучием не блистали, им приходилось браться за всякого рода сомнительные дела.
      Заработать удавалось от случая к случаю, и сегодняшний ночной провал был совсем некстати. А начиналось все так складно, так удачно – и даже намека на мысль о том, что дело будет таким сложным, ни у Вяткина, ни у Дорофеева не было.
      Оба угрюмые, они молча сидели напротив друг друга, каждый думая о своем. Но суть их разрозненных размышлений сводилась к одному: «Как выпутаться из тухлой делюги и не впасть в зависимость от бандитов?»
     Коллеги зашли в не дорогую рюмочную на углу – заведение, знакомое каждому местному бродяге. Стены увешаны потрепанными плакатами призывающие к перестройке и гласности, а воздух пропитан запахом дешевого табака и перегара. Ларей, Вяткин и Дорофеев заняли дальний столик у окна, подальше от любопытных глаз.
    – На троих по сто и закусь какую-никакую, – бросил Ларей подошедшей официантке, бросив на стол мятую купюру.
     Пока ждали заказ, в заведение ввалилась шумная компания – трое «блатных», вечно совавших свой нос куда не надо. Они тут же принялись оглядывать зал, перешептываться и тыкать пальцами в разные стороны. Один из них, долговязый, с бегающими глазками, заметил опергруппу и что-то зашептал своим.
    – Опять эти шакалы крутятся, – буркнул Дорофеев, хмуро наблюдая за ними. – Ни минуты покоя.
    – Да пусть крутятся, –махнул рукой Ларей. – Мелочь подзаборная.
    Но «шваль» с бегающими глазками, похоже, «попутал берега». Видимо, кто;то из его блатных корешей, решил срубить  инфу в темную, и «шнырь» метнулся выведать у ментов, как все прошло и когда обещанный барыш. Решив, что это пара пустяков, он отделился от компании и, развязно покачиваясь, направился к столику оперов – срубить по ништячку.
    – О, какие люди! –фальшиво заулыбался он, наклоняясь к Вяткину. – Ну, че, цветные, как делишки? Все гладко прошло? А то народ интересуется…
     Вяткин медленно поднял глаза. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах  мелькнуло, что;то тяжелое, опасное. Он не был силен в философии и логике – все решал единственный проверенный метод.
     Не говоря ни слова, Вяткин резко выбросил руку вперед. Удар в челюсть получился четким, коротким и сокрушительным. «Баклан» отлетел к соседнему столику, опрокинув, чью;то кружку, и растянулся на полу, ошеломленно хлопая глазами.
     В рюмочной мгновенно повисла тишина. Все уставились на происходящее.
    –Я же попросил – не беспокоить, – спокойно произнес Вяткин, потирая кулак.
Двое приятелей «баклана» подскочили к нему, но, увидев, кто именно его ударил, передумали вмешиваться. Один лишь прошипел:
    – Ты, Вяткин, смотри… Ответишь по полной. Погоны тебе точно жмут.
    –А я не смотрю, – так же спокойно ответил Вяткин. – Хотите на убой спишу.
    «Баклан» кое-как поднялся, вытер разбитую губу и, бросив на оперов злобный взгляд, поплелся к выходу. Кореша удалились следом.
     –Ну вот, – вздохнул Ларей, когда официантка наконец принесла выпивку, –теперь еще и с этими разбираться.
     –Зато ясно дали понять, – пожал плечами Вяткин, наливая себе в стакан. – Кто лезет не в свое дело – получает на раз.
     Дорофеев молча поднял свою рюмку:
     –За то, чтобы не было на два.
     Ларей с операми чокнулись и выпили. За окном день занимался, а проблем, похоже, только прибавилось. Но сейчас, в этот короткий миг, они хотя бы могли немного расслабиться – до следующего поворота в их непростой, полной неожиданностей жизни.
    Опера сидели в кабинете, мрачные, каждый  со своим ребусом в голове. Проваленная слежка за Шнайдером ударила по всем – теперь каждый думал, как бы не выпутаться без потерь, из очередной безумной затеи Ларея.
      – Ну и влипли мы, по самое не болуй, – хрипло выдохнул Вяткин, потирая лоб. – Опять из;за твоих гениальных идей, в грязи валяться.  –он  с досадой смотрел на Ларея.
      – Да ты как маятник, – фыркнул Дорофеев. – То вверх летишь, аж звезды задеваешь, то вниз падаешь – хорошо хоть не тонешь . А мы , как собачки на  твоем поводке.
     Ларей, хоть и  опять в начальниках ,  но как бы ни пришлось , выпить и все такое, доверия у оперов не вызывал. Его карьера напоминала американские горки: то взлет до начальника следственного отдела, то падение до участкового за несоответствие. А теперь еще и убийство в Клинике  – ставка была приличная, перспектива снова оказаться в столице, куда Ларей так рвался.
      – Тебя Ларей  кормить, хоть  закормить  местными прелестями, хоть вином поить – все равно глазами в столицу смотришь, – буркнул Вяткин. – Как бы нам не пришлось за твои амбиции звездочки с погон стряхивать.
     – Но , надо что;то делать, – задумчиво протянул Ларей. – Может Сьюзи поможет – она психолог, да и женщина компанейская? 
      Опера переглянулись. Идея выглядела так себе, но убеждать  Ларея – себе дороже.
     В коридоре застучали каблучки – звонко, четко, будто кто;то спешил. Вяткин, сидевший ближе всех к двери, вздрогнул:
     – О, мать моя женщина…Слышите эти шпильки. Чувствую, добром не кончится.
     Он едва успел приоткрыть дверь из любопытства, как на пороге возникла высокая блондинка с огромными карими глазами. От резкого движения и шлейфа духов у Вяткина перехватило дыхание. Дорофеев тоже замер, приоткрыв рот.
     Ларей первым пришел в себя:
     – Элиза Сергеевна, какими судьбами?
      Элиза оглядела их так, что даже паук в углу кабинета рванул в нору – лишь бы не попасться на глаза, от греха подальше. Замначальника следственного отдела, из Главка. Опасная женщина.
      Она молча осмотрела кабинет: Ларей за столом, Дорофеев напротив, Вяткин в дверях – напряженный, как струна. Опера знали ее тактику: перед «штурмом» она всегда оценивала противника. Поэтому сидели тихо, изображая из себя образец профессионализма.
      Пауза затягивалась. Элиза слегка повела плечом, провела губами – так, что стало ясно: лучше без слов. Потом посмотрела на Ларея и выдохнула:
    – Не сметь! Ты меня хорошо понял?
     Она качнула бедрами – так, что опера невольно сглотнули. Развернулась и вышла, цокая каблуками: «Ать;два! Ать;два! Как ножку ставит – упасть и не подниматься!»
     – Фу;у… – выдохнул Дорофеев, когда дверь захлопнулась. – Ларей, слушай сюда. Забудь про Шнайдера. Совсем. Даже не думай. Даже не дыши в его сторону, понял?
     Вяткин, все еще в шоке, прошептал:
     – Что это было? Над нами гильотина повисла или где?
    Ларей мрачно откинулся на спинку стула:
     – Хуже, Вяткин. Намек тоньше волоса, а последствия – толще бетонной стены. Шнайдер – ее человек. Личный. Кто;то уже стукнул, что мы крутились возле него.
     Дорофеев нервно забарабанил пальцами по столу:
    – Да кто стукнул? Эти «бакланы», у которых мы на прослушку прихватили? Или кто;то из своих?
    – Из своих, – тихо произнес Ларей. – Про то, что слушать Шнайдера будем, знали только мы трое. И еще тот, кто слил Элизе.
       В кабинете повисла тяжелая тишина. Вяткин задумался:
      – Значит, среди нас – крот. И теперь вопрос не в том, как выпутаться, а в том, как не попасть под раздачу за то, чего мы еще не сделали.
     Дорофеев встал и прошелся по кабинету:
     – И что предлагаешь?
      Ларей достал потрепанную записную книжку, открыл на странице с пометками:
     – Сыграть на опережение. Раз Элиза предупредила – значит, боится, что мы найдем то, что не должны. А раз боится – значит, есть что искать. Шнайдер не просто так под ее крылом. У него связи, деньги, и, похоже, он замешан в чем;то серьезном.
     Вяткин хмыкнул:
     – То есть вместо того, чтобы по;тихому слиться, ты предлагаешь хлебнуть дерьма по самые гланды?
     – Именно, – кивнул Ларей. – Но осторожно. Так, чтобы никто не догадался. И первым делом – вычислить крота. Без него мы как слепые котята.
      Дорофеев усмехнулся:
      – Ну что ж… Похоже, скучные деньки закончились.
     Вяткин вздохнул, потер подбородок и бросил взгляд на дверь:
     – Я вам так скажу. Вы хлебайте дерьмо сами, а я вечерним говном сливаюсь – в свободное плаванье. В очистку, в сточные воды, в канаву. Мне эта карусель надоела.
     Ларей закрыл книжку и посмотрел на Дорофеева:
     – Ну, а ты? Со мной? Тихо, аккуратно и без лишнего шума?
      Дорофеев перевел взгляд с Вяткина на Ларея, потом вздохнул:
     – Знаешь, ты как-нибудь сам, с Элизой. У тебя вон как славно с ней… А я уже в баньку. Мне в столицу не с руки. Это вам ностальгия, а мне – здравый смысл.
     Опера переглянулись. В их глазах читалось: «Опять он за свое». Стабильность, консерватизм – и вонь без респиратора.
Ларей загрустил. Работать, думать, размышлять – ой как не хотелось. Он потянулся к телефону и набрал Сьюзи.
      Та сразу поняла, что у Ларея нервы на пределе, и решила: для всех будет лучше, если она поговорит с тем, кто «заваривает» эту кашу. Тем более что Ларей сам хотел обсудить ситуацию.
     Увидев Ларея, Сьюзи было потянулась к нему, но что-то ей подсказывало, что показывать свое расположение сейчас, когда Ларей находился в растрепанных чувствах, был не лучший вариант. Она решила подойти к разговору издалека.
     – Как идет расследование? – спросила Сьюзи, стараясь говорить ровно, без лишней заботы в голосе.
    Ларей махнул рукой:
    – Все как обычно: кружимся вокруг да около, а толку — ноль.
     Сьюзи помолчала, обдумывая, как разрядить обстановку, и вдруг вспомнила о докторе Форнеле:
     –  Кстати, я тут  вспомнила, как доктор Форнель пытался научиться играть в шахматы? — улыбнулась она. — Он тогда так увлекся изучением стратегии…
     Ларей невольно усмехнулся:
     – Да, это было бы… странно, – произнес он рассеянно. Было видно, что мысли его витали где;то далеко – явно не о докторе Форнеле.
     Сьюзи уловила его отстраненность, но не сдалась. Она знала, о чем на самом деле думал Ларей, – о Шнайдере, – и решила мягко направить разговор снова к  Форнелю.
     – Может, и сейчас стоит посмотреть на ситуацию под другим углом? – мягко добавила она. – Вдруг то, что кажется странным, на самом деле просто… как сделать еще один ход в игре? Хоть и после долгого осмысления.
     Ларей на мгновение замер, обдумывая ее слова, потом медленно кивнул:
     – Возможно, ты права. Возможно, мне просто не хватает свежего взгляда.
     Воодушевленная тем, что смогла привлечь его внимание, Сьюзи решила увлечь Ларея воспоминаниями о докторе.
    – Помню, что однажды сказал доктор Форнель? – начала она, тщательно подбирая слова, словно заново переживая услышанное. – Он говорил: «Мне ненавистен людской крик, будь то крик страдания, пронизанный безысходностью, крик ярости, полный слепой агрессии, или какой;либо иной крик – я не выношу их всех без исключения».
     – И как он это произнес? – заинтересованно спросил Ларей, впервые за долгое время полностью сосредоточившись на разговоре.
      – С ледяным, почти пугающим спокойствием, – ответила Сьюзи. – Словно отрешенный от всего человеческого. В его голосе не было ни тени эмоций – ни раздражения, ни отвращения, ни даже намека на сочувствие. Он констатировал факт, будто описывал химический процесс, а не свое отношение к проявлениям человеческой природы.
     – Интересно, – задумчиво протянул Ларей. – И что же это говорило о нем самом?
     – Это точно отражало его внутреннюю сущность, – продолжила Сьюзи. – Он отчетливо сознавал: его исследования, его дерзкие, порой граничащие с безумием эксперименты с сознанием и волей людей неумолимо ведут его к власти, о которой он никогда прежде не мечтал и даже не задумывался.
     – К власти? – переспросил Ларей. – Но какой?
     – Не политической, не связанной с общественным признанием, – пояснила Сьюзи. – Она лежала в иной плоскости, более глубокой и пугающей. Доктор обладал уникальной способностью – он мог буквально входить в сознание пациентов, погружаться в самые темные уголки их души, а затем так же легко выходить обратно.
     – То есть он не просто занимался исследованиями, а… управлял? – уточнил Ларей с нарастающим интересом.
     – Не совсем так, – поправила  Ларея,  Сьюзи. – Доктор научился не просто наблюдать, но и манить их за собой – в мир, где царила абсолютная, непроницаемая тьма. В этом мире не существовало привычных ориентиров: ни света, ни звуков, ни времени. И там, в этой первозданной тьме, он был не просто доктором, не просто врачом, призванным исцелять. Он становился абсолютным хозяином – властелином их чувств, повелителем их желаний, архитектором их страхов и иллюзий. Каждое движение их мыслей, каждый всплеск эмоций оказывался под его контролем.
     Ларей помолчал, осмысливая услышанное, а потом спросил:
     – Но разве такая власть не развращает?
    – Вот именно! – оживилась Сьюзи. – С обретением этой почти божественной власти пришло и другое понимание – тяжелое, гнетущее бремя ответственности. По ночам, когда тишина давила на виски, его все чаще мучила совесть. В моменты мучительных раздумий он задавался вопросом, который жег его изнутри: не стал ли он сам тем самым существом, которое всегда ненавидел всей душой? Не превратился ли в тирана, манипулятора, того, кто использует чужую слабость ради собственной выгоды?
     – И что он сделал? – Ларей загорелся интересом, полностью захваченный историей.
     – Именно поэтому он с непримиримым негодованием, почти с яростью отвергал все настойчивые предложения властных структур, – закончила Сьюзи. – Они хотели использовать его революционные исследования для подавления воли людей, для превращения их в безвольных марионеток послушного режима, который давно попрал все гуманистические идеалы.
     Ларей остановился , глядя ей в глаза задумчиво произнес:
     – Теперь я понимаю, почему ты вспомнила именно о нем. В каком-то смысле он тоже искал правильный «ход в игре», пытаясь сохранить себя среди соблазнов власти.
     – Точно, – улыбнулась Сьюзи. – Иногда свежий взгляд действительно помогает увидеть то, что раньше ускользало.     «Это не представляет для меня никакого интереса», – холодно отвечал он высокопоставленным визитерам, чей взгляд неизменно скользил по его лабораторному оборудованию с алчным блеском. А мысль об использовании его открытий для массового изменения личности вызывала у него подлинное отвращение – «это ненавистно мне», – отрезал он однажды, и в его голосе прозвучала такая сталь, что дальнейшие переговоры стали бессмысленны.
     – Знаешь, – задумчиво произнес Ларей, когда они с Сьюзи продолжили прогулку по тенистой аллее, – кажется, я начинаю понимать доктора Форнеля. Он ведь не искал легких путей, не гнался за деньгами или славой, верно?
     Сьюзи улыбнулась, радуясь, что Ларей снова мыслит с увлечением, а не погружен в свои мрачные думы:
     – Да, именно так, – подтвердила она. – Его влекло чистое познание, тайна человеческого сознания во всей ее сложности. Он был словно исследователь, который идет вглубь неизведанной пещеры, не зная, что его ждет за следующим поворотом.
    – И он отчетливо понимал, – подхватил Ларей, – что за этот принципиальный выбор, за отказ идти на компромисс с совестью он, скорее всего, никогда не увидит признания научного сообщества, не получит грантов и наград. Его работы могут быть засекречены, запрещены, а имя – предано забвению.
    – Именно, – кивнула Сьюзи. – Но мотив его поступка лежал на поверхности – простой, очевидный и оттого еще более пугающий. Он не хотел становиться частью машины, подавляющей человечность. Его эксперимент мог изменить мир – но только если он сохранит верность своим убеждениям.
     Ларей остановился, задумчиво глядя вдаль:
     – И эта верность, как он уже предчувствовал, обрекала его на долгий путь во тьме, вдали от света признания и славы… В каком;то смысле это очень мужественный выбор. Отказаться от внешнего успеха ради внутренней правды.
     Сьюзи погрузилась в воспоминания, словно в густой, мерцающий туман, пронизанный искрами неведомого света. Она улыбнулась, вспоминая:
    – Я до сих пор отчетливо вижу себя в кабинете Форнеля – юную, трепетную, полную желаний. Я робко жалась в глубокое бархатное кресло, чьи складки обволакивали меня, будто темные воды древнего озера.
    – Бархатное кресло? – переспросил Ларей с любопытством. – Звучит очень атмосферно.
    – О, это было удивительное место, – оживилась Сьюзи. – Полумрак кабинета, старинные книги на полках, запах старого дерева и кожи… Глаза мои, глубокие и полные нерастраченного ума, ловили каждое слово профессора, звучавшее в этой тишине подобно древним заклинаниям, высеченным на забытых скрижалях.
     – Звучит почти мистически, – улыбнулся Ларей.
     – А потом, – продолжила Сьюзи, – как на старинном резном столике, в самом сердце сумрака, вдруг вспыхнули «гроздья винограда» – не просто плоды, а сгустки алого света, пульсирующие, словно живые сердца. Каждая ягода переливалась изнутри багровым сиянием, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на танцующих духов.
     – Виноград в кабинете доктора? – удивленно поднял брови Ларей. – Это уже похоже на сон или видение.
     – Возможно, так оно и было, – задумчиво произнесла Сьюзи. – Я хохотала, протянула руку, срывала одну ягоду за другой. Они таяли на языке неземной сладостью, от которой по венам разливалась странная, колдовская энергия – будто внутри меня пробуждались дремлющие силы.
    Ларей помолчал, осмысливая услышанное, а потом тихо произнес:
      – Теперь я понимаю, почему ты так восхищаешься им. Доктор Форнель не просто изучал сознание – он показывал, что оно способно на чудеса, если не ограничивать его рамками привычного.
     – Да, – улыбнулась Сьюзи. – И в этом была его главная сила. Он верил в потенциал человека больше, чем в награды и признание.
      Ларей глубоко вдохнул свежий воздух и расправил плечи:
     – Сьюзи. Твои истории всегда помогают мне взглянуть на происходящее по-новому. Кажется, я наконец-то выбрался из этой темной ямы своих мыслей.
      – Рада это слышать, – тепло ответила Сьюзи. – Иногда нужно просто вспомнить о тех, кто шел своим путем вопреки всему.
      Они продолжили прогулку, и теперь шаги Ларея стали легче, а взгляд – более ясным и устремленным вперед.   
      Сьюзи  вспомнила ,  как она была удивлена, после того, как  моргнула – и увидела, что ножкой вазы служит вульгарный мужской орган. И стоило ей едва коснуться его кончиками пальцев, как он шевелился, пульсировал, покрываясь мерцающей испариной, а затем – на глазах у изумленной Сьюзи – множился в причудливом ритме, будто подчиняясь неведомой магии. Новые органы появлялись, сплетаясь в причудливые узоры, образуя живую арку, сквозь которую проглядывали иные миры – с фиолетовыми лесами и серебряными реками.
      – Ах, как весело! Ах, как волшебно! – заливалась Сьюзи, ее смех звенел хрустальными колокольчиками, растворяясь в воздухе, который уже дрожал от напряжения, пропитанный магией и безумием. – Ты не представляешь, Ларей, что тогда творилось в кабинете доктора Форнеля!
      Ларей только широко раскрывал глаза, поражаясь фантазии, казалось бы, зрелого и степенного профессора.
      – Вокруг меня кружился вихрь образов, – продолжала Сьюзи, словно вновь погружаясь в то видение. – Жгучий брюнет с глазами, горящими, как угли, нашептывал мне на ухо соблазнительные тайны. Его голос звучал, словно шепот древних духов. А губы, казалось, оставляли на коже невидимые знаки – едва заметные руны, вспыхивающие при каждом слове.
     – Руны? – переспросил Ларей, завороженный рассказом. – Ты хочешь сказать, что они действительно появлялись на твоей коже?
     – Да, – кивнула Сьюзи. – И это было только начало. Рядом со мной скользил элегантный господин во фраке. Его движения были плавными, почти нечеловеческими, а рука, обвившая мою талию, казалась сотканной из лунного света. На запястье господина блестел перстень с черным камнем, внутри которого шевелилось что;то живое, пульсирующее в такт музыке, слышной только ему.
      Ларей невольно сглотнул:
      – И ты не испугалась?
      – Сначала – нет, – призналась Сьюзи. – Было слишком захватывающе. У моих ног, словно падший ангел, опустилась на колени бледная девушка с волосами цвета воронова крыла. Ее губы, холодные и нежные, осыпали поцелуями мои колени, оставляя на коже едва заметные серебристые следы, мерцающие в полутьме. С каждым поцелуем в воздухе появлялись крошечные бабочки – полупрозрачные, с крыльями, усыпанными звездной пылью. Они кружились вокруг меня, касаясь лица и волос, шепча что;то на языке, которого я не понимала, но который отзывался в душе странным трепетом.
      – Это звучит… невероятно, – прошептал Ларей. – Как сон или галлюцинация.
     – Мир вокруг меня трещал по швам, теряя привычные очертания, – продолжила Сьюзи. – Превращался в калейдоскоп фантасмагорических образов: стены кабинета покрывались лианами с цветами, излучающими мягкий свет; картины на стенах оживали, персонажи с них подмигивали и перешептывались; потолок превратился в звездное небо, где созвездия складывались в загадочные символы.
     – И что сказал доктор Форнель? – Ларей подался вперед, полностью захваченный историей.
     – Он предостерегал меня, – вздохнула Сьюзи. – «Ты будешь сожалеть», – говорил он, но его голос тонул в гуле пьяного смеха, похотливого шепота и далеких, едва уловимых звуков – будто где;то вдали играла странная, неземная музыка, напоминающая звон хрустальных струн.
      – А ты?
     – «Ах, полно вам меня предупреждать!» – парировала я, зажимая ему рот горячей ладонью, но в то же время жадно ловя каждое слово, слетающее с губ брюнета. «Что я еще не знаю? Что я еще не чувствовала?»
     Ларей помолчал, осмысливая услышанное, а потом тихо спросил:
     – Но что чувствовал сам доктор?
      – Форнель ощущал тошнотворную смесь отвращения и ненависти, – серьезно ответила Сьюзи. – Он сам создал этот мир, эту мерзкую иллюзию, пропитанную колдовством, и теперь она пожирала его живьем, вырываясь из-под контроля. В его воспаленном сознании мелькнуло: «Для свободного ума удачно жениться – все равно, что запустить руку в мешок со змеями и случайно вытащить ужа». А где;то в глубине души зазвучал голос, шепчущий: «Ты разбудил то, что не должен был будить… И теперь оно не отпустит ни тебя, ни ее». Тени в углах комнаты сгустились, приняв очертания неясных фигур, наблюдающих за происходящим с холодным любопытством.
       Ларей глубоко вдохнул:
      –  Я понимаю, что это было не просто видение – это было столкновение с чем;то… древним и могущественным.
     – Да, – согласилась Сьюзи. – И именно тогда я осознала, насколько хрупка грань между реальностью и иллюзией. Доктор Форнель пытался показать мне, что сознание – это не просто инструмент, а целый мир со своими законами и опасностями.
     Они ненадолго замолчали, продолжая прогулку. Ларей задумчиво смотрел вдаль, а Сьюзи улыбалась, вспоминая те фантасмагорические образы.
      – То , что ты рассказываешь , звучит  невероятно, – наконец произнес Ларей. – Теперь я вижу доктора Форнеля совсем иначе. Он не просто ученый – он исследователь границ человеческого сознания.
     – Именно так, – кивнула Сьюзи. – И, возможно, именно в этом и заключается его истинное наследие Сьюзи, словно снова очутилась в прошлом, и делилась с Лареем воспоминаниями. Он то и дело всматривался в нее, будто заново узнавал – в каждом слове, в каждом движении открывал что;то новое.
     – Он создал Настю, – тихо произнесла Сьюзи, – свою ассистентку;секретаря, которую безжалостно втянул в чудовищные эксперименты, словно марионетку в паучьи сети своей воли.
      В миг, когда Настя появлялась, реальность трещала по швам: кабинет Форнеля растворялся в дымке, осыпаясь пеплом забытых воспоминаний, а Сьюзи оказывалась посреди изумрудной лужайки – на сияющей зеркалами летней веранде, будто сотканной из лунных лучей и утренней росы.
      Прекрасная, обнаженная ведьма проносилась на взмыленном коне – тот летел, не касаясь земли, оставляя за собой след из мерцающих искр, похожих на рассыпанные созвездия. Роскошный бархат платья трепало ветром, как и тонкую вуаль, которая струилась за Настей, словно туман над зачарованным озером. Сбруя ослепительно сверкала в лунном свете, рассыпая бриллиантовые искры – те падали на землю и превращались в крошечные кристаллы, пульсирующие, будто живые сердца.
      Это была Настя, но не та скромная девушка, которую все знали. Эта – дикая, необузданная, воплощение самых темных, самых постыдных фантазий Форнеля. Ее глаза горели, как два уголька из потухшего костра, а волосы развевались, словно черные змеи, сплетенные из ночного неба. Конь под ней не стучал копытами – он скользил, будто призрак, оставляя за собой шлейф серебристой дымки.
     Сьюзи, ошеломленная этим видением, замирала, чувствуя, как время замедляет свой бег. Она видела, как на зеркальном полу веранды отчетливо проявились теневая спинка кресла и его заостренные ножки – четкие, как вырезанные из черного бархата. Но над спинкой на полу не было ни отражения коня, ни Насти, распластавшейся в седле. Равно как под ножками не было отражения ног Форнеля.
      – Они не отбрасывали тени! – отчаянно оглядывалась вокруг Сьюзи. Ее голос дрожал, словно натянутая струна. Дрожь пробивала тело, будто ледяные пальцы касались ее спины. – Как такое возможно?
      – Это последнее обстоятельство играет исключительно важную роль, – словно издалека услышала она голос Ларея, объясняющего происходящее. Его слова звучали, будто эхо из забытой пещеры, где, когда-то жили оракулы. – Отсутствие тени – знак того, что они не принадлежат этому миру. Они – лишь проекции, созданные силой его воли, марионетки в театре иллюзий.
     – Он действительно влиял на мое сознание, манипулировал иллюзией моего воображения, – прошептала Сьюзи, и слова эти повисли в воздухе, как туман над болотом.
      Тьма, когда ночь поглощала не только Луну, но и звезды, будила у Форнеля образы, вызывающие тоску по чему-то большему и значительному – по забытой истине, погребенной под слоями «эксперимента». В его сознании возникали видения древних символов, шепчущих о запретных знаниях, о силах, что спят в глубинах души. Он чувствовал, как внутри него растет вихрь – смесь жажды познания и страха перед тем, что может открыться.
      Неизвестно, во что вылилась бы эта тяга к манипуляциям с сознанием – возможно, в бунт против стерильного существования в роли благополучного доброго доктора, в попытку разорвать цепи условностей и шагнуть в неизведанное. Но на пути к прозрению вставал подготовленный его заботливой рукой успокоительный укол – жидкость густого чайного цвета, налитая в хрустальный флакон, украшенный гравировкой в виде змеи, обвившей чашу.
      Когда игла пронзала кожу, сознание Сьюзи окутывал лживый сон о «счастливом конце» – сон, сотканный из шелковых нитей обмана. Перед глазами возникали картины безмятежной жизни: сад с цветущими деревьями, смех детей, спокойный вечер у камина. Но где;то в глубине души, за завесой этого сна, продолжал пульсировать темный источник – тот самый, что породил Настю, Сьюзи и весь этот мир иллюзий. И он ждал своего часа, чтобы пробудиться вновь.
      «Всегда обманчивая тьма» вскипает, словно черный океан в час лунного затмения, – тьма властвует и играет, танцует призрачными вихрями и шалит, сплетая из теней зловещие узоры. И из потока невидимого, из самой сердцевины первозданного хаоса, возникает неземной красоты женщина, наигрывающая на арфе, чьи струны сплетены из лунных нитей и забытых снов.
      Ее мелодия льется, проникая в самые глубины души, как ледяной ручей, пробирающийся сквозь трещины в камне, вызывая одновременно восторг, подобный видению райских кущ, и леденящий ужас, будто сама вечность шепчет о неизбежном.
      Форнель, наблюдая за этим кошмарным балом, где тени кружатся в дьявольском вальсе, с ужасом понимал, что теряет контроль – не просто над ситуацией, а над самой тканью реальности. Тьма, казавшаяся ему союзником, предала его, обернулась смертельным врагом, чьи когти уже впились в его сознание. Она обнажила его истинную сущность, его теневую сторону, которую он так тщательно и долго скрывал за маской ученого: там, в глубине, таились жажда власти, страх перед слабостью и алчная страсть к запретным знаниям.
      Он больше не доктор, не ученый, а лишь жалкая марионетка в руках безжалостного подсознания, чьи нити сплетены из забытых кошмаров и подавленных желаний. Обреченный на вечное скитание в этом мире иллюзий, он чувствует, как реальность трескается под его ногами, словно зеркало, разбитое на тысячи осколков, в каждом из которых – искаженное отражение его души. И мрачная бездна, созданная им, поглотит его, как поглотила Сьюзи и Настю, оставив лишь дрожащую тень на полу – тень, что шепчет неслышными словами о грехах прошлого, – и эхо ненавистного людского крика, застывшее в воздухе, будто застывшая смола времени.
      Форнель, застывший во тьме, ощущал, как его собственная тень истончается, растворяясь в призрачном свете, который не несет тепла, а лишь высвечивает трещины в его разуме. Он больше не властелин грез, а лишь их бессильный пленник, обреченный вечно наблюдать за игрой тьмы, которая теперь казалась ему не союзником, а безжалостным судьей, взвешивающим на своих черных весах тяжесть его поступков.
      Женщина, играющая на арфе, чья обнаженная красота, скрытая за прозрачным шелком, была столь же завораживающей, сколь и пугающей – словно лик древней богини, забытой в веках, – продолжала свою зловещую игру. Ее пальцы скользили по струнам, будто касаясь нервных окончаний самой вселенной.
       Мелодия, сначала обманчиво успокаивающая, подобно шепоту матери у колыбели, теперь звучала как погребальный звон, от которого содрогаются стены забытых склепов. Форнель узнал в ней отражение своих собственных подавленных желаний, своих забытых стремлений к чему;то подлинному, к чему;то, что не было бы пропитано ложью и манипуляцией, – к свету, который он когда;то отверг ради власти над тайнами мироздания. Но теперь было слишком поздно: его «эксперимент» с изменением личности, который он когда;то считал ненавистным инструментом познания, стал его вечным проклятием, клеймом, выжженным на душе.
      Сьюзи, все еще дрожащая от  воспоминаний пережитого ужаса, но уже с проблесками нового понимания в глазах, смотрела на Ларея. Она видела больше не всемогущего доктора, а лишь жалкую жертву собственных непомерных амбиций, человека, который, пытаясь, стать богом, превратился в идола из треснувшего камня. Она видела, как его власть, дарованная Системой, обратилась против него самого, словно змея, кусающая собственный хвост.
      И в этот момент она осознала, что  убийство Форнеля было не актом правосудия, а лишь неизбежным следствием его собственной внутренней борьбы, его фатальной неспособности примириться с тем, кем он стал, – с существом, разорванным между светом и тьмой.
      – Он не заслужил света, – прошептала Сьюзи, и ее слова эхом разнеслись по уходящей  в закат аллее, отражаясь от городских  стен, будто заблудившиеся души. – Но и тьма не стала ему пристанищем. Он стал чем;то иным. Чем;то, что не имеет ни света, ни тьмы. Чем;то, что существует лишь в этом вечном, обманчивом лунном сиянии, где реальность и иллюзия сплетены в единый узор, а время течет вспять.   
        Закат начал меркнуть, съеживаться, словно угасающая свеча в руках призрака, оставляя после себя лишь холодное, пустое воспоминание – воспоминание, которое когда;то было полно амбиций и надежд, а теперь хранило лишь тишину. Осталось лишь смутное ощущение присутствия, нечто неуловимое, напоминавшее о его мучительном существовании: едва уловимый запах озона после грозы, шепот ветра в разбитом окне и едва заметная рябь на поверхности застывшего зеркала – как след того, кто перестал быть человеком и стал частью вечной игры теней.   
         Ларей молчал. Сьюзи. В ней не осталось и следа от той распутной хохотушки, созданной иллюзией Форнеля. В ее глазах теперь читалась понимание, выстраданное через ужас и прозрение.  Ларей понял, что мир, в котором она жила – это театр теней, полный иллюзий, и что истина часто прячется за самыми яркими и соблазнительными образами.
     Они, занятые каждый осмыслением воспоминаний, расстались, оставив для себя лишь звенящую тишину и отголоски ненавистного внутреннего крика, который теперь казался им не таким уж и ненавистным. Возможно, в этом крике было больше подлинной жизни, чем во всей той стерильной, благополучной реальности, которую так маниакально пытался создать Форнель. И, возможно, именно этот крик он так отчаянно пытался заглушить и в себе, и других, но что в итоге стало его единственным, посмертным наследием.
      Ларей шел вперед, в ночь, где Луна еще не властвовала, а лишь робко появилась , как   попутчик, подсвечивающий путь  – тускло, обреченно, будто сама разделяла его безысходность. Он оставлял позади сомнения, но вместе с ними не мог оставить Сьюзи: ее образ, израненный и хрупкий, намертво впечатался в память, терзая душу непреходящей тоской.
     С трудом переставляя ноги, он брел по длинной аллее, и каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом пространстве – словно эхо самого одиночества, которое теперь стало его вечным спутником. Он чувствовал, как промозглые щупальца тьмы, проникавшей сквозь узкие просветы меж деревьев, скользят по его телу – навязчиво, безжалостно, будто напоминая: то, что он только что слышал и пережил, уже никогда не исчезнет.
     Кошмарные образы, созданные в иллюзии Сьюзи, никуда не делись. Они прожгли ее сознание, оставили болезненный отпечаток – въедливую татуировку, которую невозможно свести. И теперь эта боль стала и его болью: он словно нес ее в себе, чувствуя, как она разъедает изнутри, не давая ни минуты покоя. Как жаль, что нельзя все вернуть назад – стереть эти видения, защитить Сьюзи от правды, которая оказалась страшнее любой лжи…
     Он, наконец, вышел к реке. Ночь была на удивление тихой и безветренной – слишком тихой, словно мир затаил дыхание, ожидая чего;то неизбежного. Луна, одинокая и отстраненная, висела невысоко в небе и отражалась в черных водах реки – бледный свидетель произошедшей истории, молчаливый и равнодушный. Ларей жадно вдохнул холодный, свежий воздух, отчаянно пытаясь очистить легкие от тошнотворного привкуса иллюзии и безумия, который, казалось, пропитал все тело. Но даже речной воздух не мог унять тупую, ноющую тоску, засевшую глубоко в груди.
     Время, когда не хочется никуда идти. Нет желания что;либо делать. Это томительное состояние эхом отдавалось в его опустошенной голове, множа чувство утраты. Он больше не мог вернуться к прежней жизни, к этому фальшивому миру, где он был всего лишь куклой, безвольной марионеткой в руках «верхнего мира». И хуже всего было осознавать: Форнель, сам того не желая, освободил сознание Сьюзи – показал ей правду, которая, возможно, оказалась для нее еще мучительнее, чем иллюзия. Как он мог допустить это? Почему не смог ее уберечь?
      Он вдруг вспомнил Тьму. Или, скорее, отсутствие тени. Это было ключом к пониманию Форнеля, к пониманию его истинной сущности. Он был не просто доктором, не просто безумным ученым – он был чем;то другим, чем;то, что не подчинялось обычным законам природы. Он был порождением Тьмы, создателем иллюзий… И теперь Ларей отчетливо понимал: эта Тьма коснулась и их с Сьюзи – навсегда изменила, оставив в душе неизгладимый след, от которого уже не избавиться.   
      Вдалеке, сквозь ночную мглу, Ларей вдруг увидел слабый, мерцающий свет – словно последнюю искру угасающей надежды, затерянную в безбрежном океане тьмы. Это был отблеск от костра на берегу, вокруг которого сидели люди. Он почувствовал необъяснимое, почти мистическое влечение к этому свету – будто тот был древним маяком, способным развеять туман его сомнений и дать ответы на мучительные вопросы, что терзали душу, как хищные птицы.
      Он, не раздумывая, направился к костру. По мере того как он приближался, он начал различать лица людей, сидящих вокруг огня. Это были странные, изможденные люди – «с понятиями», с безумными, горящими глазами, в которых отражался не столько огонь, сколько внутренний огонь их поисков. Они тихо пели какие;то незнакомые, дворовые песни – тихие, как сама ночь, – и ритмично покачивались, словно находясь в глубоком трансе, будто их души парили где;то между мирами.
     Ларей остановился в нескольких шагах от костра. Он не хотел подходить ближе – знакомство не входило в его планы. Он стоял и слушал, оставаясь во мраке, незамеченным, словно тень, отделившаяся от своего хозяина. В этот момент он ощутил себя путником на перепутье: одна дорога вела вглубь тьмы, другая – к теплу и свету, но кто знал, какие испытания ждали на каждом пути?
     Но один из них – вероятно, почувствовав его присутствие,– вдруг заметил его. Он медленно поднялся на ноги и подошел к Ларею, двигаясь с неторопливой грацией человека, познавшего многое.
    – Здравствуйте, гражданин начальник, – произнес он тихим, скрипучим голосом, похожим на шелест сухих листьев под осенним ветром. – Что привело вас к нам в эту темную ночь?
    Ларей молчал. Он просто не знал, что ответить тому, кто и так знал ответ на свой вопрос. В этом молчании таилась целая вселенная невысказанных слов, воспоминаний и страхов.
    – Мы не причиним никому вреда. Живем сами  и другим не мешаем жить!.
    – Разве так  возможно? – переспросил, наконец, Ларей, вглядываясь в того, кто объявился в ночи. В его голосе звучала горечь, словно он уже не верил, что ответы существуют.
     – Да,   ведь всегда можно договориться, – ответил мужчина. – Мы отчаянно идем к цели. Цель – это то, что живет в  душе, ожидая, когда , начало новой цели.
    – Начало? – Ларей удивленно усмехнулся, и в этой усмешке читалась сомнение. – И где же  это начало, если достичь финала? Что скрывается за  достижением цели?
    – Начало внутри себя, – спокойно ответил мужчина, и его глаза на мгновение вспыхнули внутренним светом. – А за  целью, новая цель, как корень древнего дерева, что произрастает вновь. Нужно лишь найти в себе силы и начать  свой рост, пробиться сквозь слои сомнений, страхов и иллюзий.
     Мужчина бережно взял Ларея за руку и повел его к пылающему костру. Ларей сел рядом с ним, чувствуя на своей озябшей коже живительное тепло огня – оно проникало глубже, чем просто тепло пламени, будто согревало саму душу, залечивая невидимые раны.
      – Расскажи нам, что тебя мучает, начальник, – негромко спросил  другой мужчина, участливо глядя Ларею в глаза. В его взгляде читалось понимание, словно он видел не просто человека перед собой, а всю его историю, все его потери и надежды.
     Ларей, внезапно освобожденный от иллюзий Сьюзи, нашел, общество  странных людей у костра, как новое понимание того, что он должен  достигнуть, в своем расследовании. Он теперь ясно видел: безграничная власть, которая вдруг возникает, оборачивается против самого носителя этой власти, как бумеранг, запущенный в бездну. Причины трагической смерти Форнеля были неизбежным следствием многолетней, изнурительной внутренней борьбы – борьбы света и тьмы внутри одной души. Форнель, так и не заслуживший целительного света, в итоге навсегда стал беспомощным пленником вездесущей Тьмы, его жалкое существование практически полностью растворилось в невидимом, непостижимом пространстве – словно капля в океане забвения.
     Начало, как мудро заметил незнакомец, всегда находится внутри нас. Оно – как искра, способная разжечь пламя перемен, если только найти в себе мужество ее разглядеть. Ларей закрыл глаза, вслушиваясь в шепот пламени и голоса странников. Впервые за долгое время он почувствовал, что путь только начинается – и этот путь лежит через глубины собственной души.   
     Ларей сидел у костра, чувствуя, как живительное тепло постепенно проникает в озябшее тело, но не могло согреть душу, все еще скованную ледяными цепями тоски. Пламя плясало перед глазами, рисуя причудливые образы – то лицо Сьюзи с ее израненной памятью, то зловещий силуэт Форнеля, растворяющегося во Тьме.
    – Внутри себя… – тихо повторил Ларей, словно пробуя слова на вкус. – Но что, если там, внутри, лишь пустота? Что, если все, что я найду, – это отражение той же Тьмы, что поглотила Форнеля?
     Мужчина, который привел его к костру, мягко улыбнулся. Его глаза, глубокие и мудрые, казалось, видели насквозь все терзания души Ларея.
     – Бездна – это лишь начало пути, – произнес он. – Тьма не может существовать без света, как и свет без тьмы. Вопрос не в том, что там внутри, а в том, какой выбор ты сделаешь, увидев это. Люди выбирают путь иллюзий, потому что боятся посмотреть правде в глаза. Они пытаются управлять Тьмой, вместо того чтобы понять ее, взаимодействовать , получать свой интерес.
      Один из людей у костра поднял голову и тихо запел – старую «воровскую» песню, что звучала раньше,  что;то прошлое, почти забытое. Мелодия,  касалась самых глубоких струн души. Сидящие у костра подхватили слова, и голоса слились в едином потоке, напоминающем порыв ветра , уносящий туман над водой.
    Ларей закрыл глаза. В этой песне он услышал отголоски собственных странствий, но вместе с ними – и что;то еще: намек на возможность другого пути. Он вспомнил Сьюзи – ее взгляд, полный боли и одновременно жажды понимания. Она тоже искала ответы, и теперь, возможно, ее путь только начинался.
    – А Сьюзи… – хрипло произнес Ларей. – Что будет с ней? Она увидела правду, но готова ли она нести этот груз?
     Люди молчали, глядя на танцующие языки пламени.
   – Правда – как этот огонь: она может согреть, а может и сжечь. Все зависит от того, как к ней относиться. Сьюзи теперь знает, что мир не таков, каким казался. Это больно, но это первый шаг к свободе. Она должна научиться жить с этой правдой, а не бежать от нее. Как и ты.
     Ларей глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди что;то сжимается. В словах мужчины была истина, горькая и неизбежная. Он больше не мог прятаться от себя, от своих страхов и сомнений. Форнель стал жертвой собственной гордыни, пытаясь подчинить себе силы, которые были ему не подвластны. Но Ларей мог выбрать другой путь.
      Он открыл глаза и посмотрел на огонь. Пламя больше не напоминало ему о Тьме – оно стало символом очищения, возможности начать заново.
     – Я не должен упустить ее, – произнес Ларей, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. – Я должен помочь прежде себе. Быть может, именно в этом – ключ к чему;то большему. К чему;то подлинному, сокрытому за пеленой иллюзий.
      Кто;то едва заметно кивнул – будто сам воздух уловил смысл его слов. И в душе Ларея, подобно первому лучу рассвета, разливалась теплота, прогоняющая стылый мрак сомнений.
     – Вот оно, твое начало, – тихо прозвучало рядом. – Не в далеких горах, где спят древние тайны, не в забытых свитках, а здесь и сейчас. В жажде быть, в готовности принять дар судьбы и с ним шагнуть в неизведанное.
     Ветер, будто живой, качнул ветви деревьев, донес отдаленный крик ночной птицы – то ли зов, то ли предостережение. Костер трещал, рассыпая искры, что взмывали в небо, словно заблудшие души, стремящиеся к звездам. Ларей ощутил, как тяжесть, веками давившая на плечи, понемногу тает – не исчезает бесследно, но превращается в шепот памяти, а не в приговор судьбы.
      Он поднялся на ноги, и непривычная легкость наполнила тело – будто невидимые цепи, сковывавшие его годами, наконец распались.
      – Спасибо, – сказал он, глядя на людей, чьи лица мерцали в отблесках пламени, словно тени из иного мира. – Я пришел к своему пониманию – пониманию себя.
      – Иди, – кивнул мужчина, и взгляд его был глубок, как бездна. – И помни: понимание всегда внутри нас. Но порой, чтобы его отыскать, нужно увидеть отражение своей души в глазах другого – как в зеркале, что показывает не облик, а суть.
      Ларей в последний раз взглянул на мерцающее пламя – оно пульсировало, будто сердце древнего божества, – развернулся и шагнул в ночь. Не прочь от прошлого, а навстречу будущему, что, быть может, подарит ему не просто покой, а обретение истинной сути.
      Он вышел на площадку, откуда когда;то сделал шаг в бездну безумный маньяк. Освещенная холодной луной, площадка парила высоко над рекой, и с этой высоты открывался вид на бескрайние просторы – словно карта миров, ждущих своего исследователя. Впервые за все время Ларей остановился. Глубоко вдохнув ледяной ночной воздух, он закрыл глаза.
      В воображении возник образ: человек в черном, слившийся с ночью, раскидывает руки – и вот уже не человек это, а огромная жуткая,  черная птица, распахнувшая свои  необъятные крылья . В ярком свете молний она устремляется вниз, к скалам, – падение, ставшее новым взлетом – в бездну.
     Ларей опустился на мягкую траву и поднял глаза к небу. Прежде он видел звезды, но никогда – так ясно. Они мерцали, словно души, заключенные в сверкающие оболочки, и каждая шептала свою тайну. Он завороженно смотрел на них и улыбался.
     «Так вот что такое свобода!» – пронеслось в его сознании. Он и не представлял, как прекрасен мир за пределами пустоты, что окружала его все эти годы. Всю жизнь Ларей провел взаперти – в кабинетах, камерах, ловушках собственных мыслей. Он не помнил ни матери, ни отца, не знал, как стал следователем. Единственное, что осталось от прошлого, – обрывки воспоминаний о поиске правды.
      Недавно в клинике Форнеля он рассматривал фотографии – они не вызывали ничего, кроме неприязни. Почему он не придавал этому значения раньше? Сьюзи постоянно твердила, что его видения, его «бредовые идеи» – не болезнь. Но что тогда болезнь? Ларей не знал.
     Резкая боль в шее вернула его к реальности. Почувствовав опасность, он встал и хотел продолжить путь, но было уже поздно – оно стояло перед ним.
     – Ларей, пришло твое время, – прозвучало в тишине. – Иди , и не бойся.
     В глазах Ларея мелькнул страх, и немой крик застыл в горле. Он сделал шаг , заставив себя выйти из оцепенения, вздрогнул и опрометью побрел в пустоту. Может ли он исчезнуть бесследно? Кому суждено было спастись, спасется… Тяжелые, уставшие ноги скользили по мокрой траве. Ларей упал. Он хотел подняться, но звезды смотрели на него – холодно, бесстрастно, всевидяще.
    – Нет, нет! Не сейчас…Не сегодня…!
     – О, Ларей! Ты еще не знаешь своего счастья.
      Сознание покидало его: в глазах потемнело, по телу разливалась слабость. Что;то подхватило его на руки и направилось к вершине.
     Ларея осторожно положили на вершине холма. В утонченных чертах звездного сияния, освещенного холодным светом луны, виделось ему что;то таинственное – будто сама вечность приоткрыла завесу. Никогда прежде луна не была так близко.
     Мысли обратились к Сьюзи. Каждый раз, когда он видел ее, ему хотелось погладить ее мягкие волосы, ощутить горячее дыхание, утонуть в глубине ее глаз – таких же глубоких, как свет, исходящий из самой тьмы. Но Сьюзи всегда опускала взор… или ему так казалось? Сегодня, всего пару часов назад, она смотрела прямо на него – и это поразило Ларея, словно удар молнии. Ему хотелось схватить ее за подбородок и заглянуть в душу – обнажить ее тайну. О, если бы она только позволила!
     Ларей медленно открыл глаза. Луна, огромная и бледная, висела прямо над ним – казалось, протяни руку и коснешься ее ледяной поверхности. Женщина в белом, стояла рядом, ее прозрачный силуэт вырисовывался на фоне звездного неба, словно вырезан из самой ночи. Волосы струились по плечам, мерцая серебром, а глаза… глаза светились тем же таинственным светом, что и далекие звезды.
     – Ты всегда искал ответы вовне, – ее голос звучал, будто шелест древних свитков, – но истина – в равновесии. Между тьмой и светом, между страхом и отвагой, между прошлым и будущим.
     Ларей попытался подняться, но тело все еще было скованно слабостью. Он заметил, что его пальцы слегка светятся – едва уловимое голубоватое сияние, будто впитавшее в себя звездный свет.
    – Что со мной происходит? – прошептал он.
    Женщина присела рядом, и от ее прикосновения по коже пробежали мурашки – не от холода, а от чего;то иного, неведомого, древнего.
     – Ты начал пробуждаться, – сказала она. – То, что ты принял за безумие, было зовом. Зовом того, что спит в каждом из нас, но просыпается лишь у избранных.
     Вдалеке, за рекой, что;то вспыхнуло – не молния, а словно отблеск далекого костра, но с непривычным, фиолетовым оттенком. Ларей почувствовал, как в груди зарождается странное ощущение: не страх, а предвкушение, будто перед первым шагом в неизведанное.
     – Там, – Женщина указала в сторону вспышки, – начинается путь. Но помни: каждый шаг будет требовать выбора. Ты больше не сможешь прятаться за логикой и фактами. Тебе придется довериться… чему;то большему.
     Ларей посмотрел на свои руки – сияние стало чуть ярче. Он вспомнил тот день в клинике Форнеля, фотографии, что не вызывали эмоций, и вдруг осознал: они не были чужими. Они были стертыми. Словно кто;то намеренно удалил из его памяти все, что связывало его с ними.
      – Кто я? – спросил он, и вопрос прозвучал не как отчаяние, а как первый шаг к истине, как ключ, поворачивающийся в замке забытых тайн.
     Женщина улыбнулась – впервые за все время видения, улыбка коснулась не только губ, но и глаз, осветив их внутренним светом.
     – Это тебе и предстоит узнать. Но не здесь. Не сейчас. Вставай. Луна начинает бледнеть, а рассвет – самое опасное время для тех, кто стоит на пороге.
      Она протянула руку. Ларей колебался лишь мгновение. В голове эхом прозвучали слова незнакомца у костра: «Понимание всегда внутри нас». Он вложил свою ладонь в ее – и почувствовал, как по венам пробежал ток, соединяя их незримой нитью, сплетенной из звездной пыли и древних заклинаний.
       Они двинулись вдоль обрыва, туда, где деревья расступались, открывая тропу, ведущую вниз, в долину, окутанную туманом. Туман клубился, принимая причудливые формы – то очертание крыла, то силуэт человека, то вихрь из мерцающих частиц, будто духи забытых времен пытались что;то сказать.
     – Что это? – Ларей замедлил шаг, чувствуя, как сердце забилось чаще.
     – Граница, – ответила женщина. – Между тем, кем ты был, и тем, кем можешь стать. Пересечь ее можно лишь с чистым сердцем и открытым разумом – иначе туман поглотит тебя, растворит в себе, как капля воды в океане.
       Ларей проснулся, затянулся сигаретой, наблюдая, как дым растворяется в сумраке комнаты. Ночь давила тишиной, но внутри него бушевала буря. Иное вновь стучалось в сознание – настойчиво, властно, – пытаясь вырвать его из сна, пробудить к чему;то высшему, к откровению, которое прежде казалось единственно важным.
      Но воспоминания о Сьюзи вставали перед глазами, словно живой щит. Ее улыбка, тихий смех, прикосновение руки – все это выстраивало другой мир, яркий и теплый, где не было места темным испытаниям ради абстрактной истины. Раньше он без колебаний шел за Иным, принимая любые испытания: ложь, грязь, унижения – все во имя познания. «Истина превыше всего», – твердил он себе, стискивая зубы, когда путь становился особенно тернист.
     Теперь все изменилось.
     Он выдохнул дым, и тот закружился причудливыми кольцами, словно отголоски прежних убеждений, тающие в воздухе. Сьюзи пробудила в нем что;то новое – не жажду откровений, а жажду жизни. Настоящей, простой, с ее радостями и заботами. Он вдруг отчетливо представил их вдвоем: утренний кофе на балконе, прогулки под дождем, долгие разговоры до рассвета. В этих картинах не было пафоса великих открытий, но было что;то куда более ценное – тепло, доверие, возможность быть собой.
    «А что, если истина – не там, в холодных глубинах Иного? – подумал он. – Что, если она здесь, в этом тепле, в ее глазах, в ощущении, что ты кому;то по;настоящему нужен?»
     Ларей потушил сигарету. Решение созрело, твердое и ясное. Он больше не будет слепо следовать за Иным, позволяя ему диктовать условия. Да, правда важна – но не любой ценой. Теперь у него есть другая цель, другой смысл: построить жизнь, в которой будет место не только поискам, но и счастью. Ответственности перед тем, кто верит в него. Перед Сьюзи.
      В груди разливалась непривычная легкость. Где;то на краю сознания еще слышался отдаленный шепот Иного, но он больше не пугал. Ларей улыбнулся. Впервые за долгое время он  чувствовал не долг перед высшей силой, а радость от простых вещей – от предстоящей встречи, от надежды, от мечты, которая вдруг стала реальностью.

        Гл .20  Ларей .Бред сознания.

       Утро выдалось тягучим, с легкой головной болью после вчерашнего – будто в висках пульсировал отзвук минувшей ночи: шепоты, взгляды, прикосновения, оставленные на коже невидимыми метками. Воздух еще хранил отголоски вечернего веселья – едва уловимый запах табака, терпкий аромат красного вина и что-то неуловимо волнующее, словно сама атмосфера пропиталась напряжением нераскрытых тайн и пробудившихся желаний.
     Сьюзи стояла у плиты, ловко орудуя лопаткой: на сковороде шипели омлет и бекон. Завтрак на скорую руку – для домашних и тех, кто  остался на ночь. Шнайдер, как всегда приветливый и радушный, заявил, что выставлять гостей, на ночь глядя – невежливо, да и для расследования убийства Форнеля не продуктивно.
      Она улыбнулась про себя, заваривая кофе. В памяти всплывали фрагменты вечера – теплые, чуть смущающие, обжигающие…
        Прошедший вечер, был наполнен приглушенным светом и тихим гулом голосов. Все собрались главным образом для того, чтобы обсудить ход расследования – и потому системный подход к нему был особенно важен. Но Шнайдер видел происходящее иначе: для него это была не просто беседа, а часть новой картины, которую он режиссировал в уме. Он наблюдал за гостями, как режиссер за актерами, подмечая мимолетные взгляды, паузы, дрожь ресниц – все, что могло стать частью его будущего сценария.
      – Если рассматривать эти события как поиск скрытых смыслов – криптограмму, – говорил Ларей, задумчиво вертя в руках бокал с вином, – то каждый элемент – убийство Форнеля, исчезновение пациентов, даже мое собственное заблуждение – является частью сложного шифра. Цель – не просто найти виновного или разгадать мотив в привычном понимании, а понять алгоритм, лежащий в основе этих событий.
     Шнайдер откинулся на спинку кресла, внимательно слушая – но глаза его скользили по лицам гостей, подмечая нюансы. Он едва заметно кивнул Юле, и та, словно уловив сигнал, повернулась к Игорю, их плечи почти соприкоснулись.
      – Форнель, будучи создателем этой системы, не мог полностью исключить возможность ее расшифровки, – продолжил Ларей. – Его целью было воздействие, а не полное сокрытие. Следовательно, в его действиях, в его «инструментах» и методах должны быть заложены основы к пониманию.
     Игорь, опер в следственном отделе Ларея, кивнул,  соглашаясь  с начальником:
     – То есть вы предполагаете, что он намеренно оставил «подсказки»?
      – Не подсказки, – уточнил Ларей, – а структурные элементы системы. Сам принцип работы механизма неизбежно содержит в себе логику его устройства.
      Юля, слегка наклонилась вперед, ее голос зазвучал чуть ниже, бархатнее:
     – Есть возможность, применить эти «подсказки» на практике?
      Между ней и Игорем повисло единое понимание вопроса – едва уловимое, но ощутимое. Игорь замер на мгновение, затем чуть передвинулся ближе, будто случайно задев ее локоть. Юля не отстранилась, лишь слегка улыбнулась – и в этой улыбке было что;то, от чего у Сьюзи по спине пробежал озорной ветерок.
      – Вы можете понять, как – это ; воспринимать призраков , как участников происходящих событий, – вопросительно произнес Ларей, –  мне , обыкновенному следователю, начать видеть себя как научного исследователя, как дешифровщика, того , что они передают. Мое собственное состояние, мой «бред» считать не просто следствием, а частью самой криптограммы, своеобразным «шумом», который необходимо отфильтровать, чтобы увидеть результат расследования.
        Сьюзи слушала, затаив дыхание. В какой-то момент их взгляды с Лареем встретились – и она почувствовала, как внутри все сжалось от странного сочетания тревоги и возбуждения.
     – Ты должен научиться смотреть на происходящее глазами Форнеля, – подхватила она, – но при этом сохранять критическое мышление, не поддаваясь очарованию иллюзии.
       Ларей улыбнулся ей – коротко, но так, что у Сьюзи затрепетало сердце.
     – Именно, – подтвердил он. – Задача – не просто разобраться в  моих видениях «хорошему психиатру», а самому стать им, но с инструментами анализа, а не с методами лечения, которые оказываются лишь разрушителями,  установленной связи. Я должен научиться видеть закономерности в кажущемся хаосе сознания, выявлять паттерны – закономерности, в действиях Форнеля  в его «созданных призраках». Это требует не только интеллекта, но и определенной доли отстраненности, способности взглянуть на ситуацию со стороны, как будто она происходит с кем;то другим.
     Шнайдер хлопнул в ладоши:
    – Звучит невероятно! Но именно это и делает проведение расследования, еще интереснее. – Он поднялся, чтобы наполнить бокалы, и на мгновение его взгляд встретился с взглядом Юли. В нем читалось одобрение – едва заметный кивок, словно режиссер хвалит актрису за вхождение в роль.
     – И потому я вынужден изучать терминологию, – продолжил Ларей. – «Преступления» здесь – это не просто акты насилия, а элементы сложной системы воздействия. «Мотив» – это не личная вражда, а цель манипуляции. «Связь» – это не причинно-следственная цепочка в обычном понимании, а логика алгоритма. Понимание этих нюансов – первый шаг к успешной расшифровке.
      Балкон утопал в мягком свете уличных фонарей. Город , где-то вдали, мерцал огнями, будто рассыпанными бриллиантами. Сьюзи  не торопясь курила, задумчиво глядя вдаль. Шнайдер вышел первым – отнести напитки в гостиную. За ним последовали Юля и Игорь. Ларей и Сьюзи остались вдвоем.
      Беседа о научной деятельности Форнеля, начатая еще в комнате, повисла в воздухе. Сьюзи молчала, любуясь ночным пейзажем. Ларей раздавил окурок в пепельнице и подошел сзади. Она не обернулась, но кожей почувствовала его тепло, исходившую от него силу и уверенность.
     Его рука легла на талию, вторая прикоснулась к  плечу – и вдруг легко, почти невесомо, скинула бретельку ее открытого платья. Сьюзи замерла, но не отстранилась.
     – Ты говорила, – тихо произнес Ларей, и его дыхание коснулось ее шеи, – что Форнель работал не с сознанием напрямую, а с коллективным бессознательным. Что он искал способ управлять им, кодировать…
       Сьюзи сглотнула, пытаясь сосредоточиться. Голос звучал чуть хрипло:
    – Да… Он верил, что коллективное бессознательное – это единая сеть. Нечто вроде древнего инстинкта, общего для всех. И если найти подход к нему…
     – То можно управлять массами, – закончил Ларей. Его пальцы скользнули выше, к груди, едва касаясь кожи. – Он не просто экспериментировал с отдельными пациентами. Он готовил почву для чего-то большего.
      Сьюзи повернулась, встретившись с ним взглядом. В его глазах читалась не только страсть, но и напряженная работа мысли.
     – Но это опасно, – прошептала она. – Если кто-то действительно научится кодировать коллективное бессознательное… Это будет не гипноз. Это будет новая форма власти.
     Ларей чуть наклонился ближе. Их губы почти соприкасались.
     – И мы должны понять, как далеко он зашел, – выдохнул он. – Пока не стало слишком поздно.
     На мгновение мир сузился до расстояния между ними. Где-то внутри Сьюзи боролись два чувства: желание поддаться моменту и тревога за то, что скрывалось за исследованиями Форнеля.
   – Сьюзи, – его голос стал еще тише, почти шепотом, – как вы уживаетесь – ты, Шнайдер и Юля? Да, и мне показалось или Игорь, имеет с ней близкое «знакомство»? – спросил он ровным голосом, как-бы между прочим.
     У Сьюзи колотилось сердце, ноги стали ватными. Гости оставались в комнате за шторами – а ее тут, в нескольких метрах, трогал фактически чужой для всех, взрослый мужчина – следователь, который  был так всем ненавистен, в своих подозрениях, но так мил, при встрече. Волнение смешалось с приятной истомой между бедер, дыхание участилось. Она не могла ничего придумать в ответ, кроме, еле слышного:
     – Я… я лишь просто не покидаю Шнайдера!
     – Тут неплохой район, – спокойно продолжал Ларей, в то время как его рука нежно ласкала ее грудь. Другая рука с талии сползла на бедро, до края платья, и вновь двинулась вверх, поднимая, обнажая стройные ноги .
  Теплая волна прокатилась по телу, затуманивая разум. Сьюзи поняла, что надо срочно что-то предпринимать.
     – Ларей, не сейчас, – выдохнула она, не имея, впрочем, сил, чтобы оттолкнуть его или отойти самой. С опозданием она сообразила, что ее слова прозвучали не как категорический протест, а скорее как намек, что такую попытку Ларею следовало предпринять не здесь и не сейчас.
     В ответ он на короткое мгновение сильно прижал ее к себе. Она почувствовала напряжение Ларея всем телом – от этого у нее чуть не подкосились ноги, и перехватило дыхание. Время словно остановилось: только стук двух сердец, тепло его рук и дурманящий аромат его кожи.
     Но уже в следующий момент он резко отстранился и молча вышел в комнату. Сьюзи осталась на балконе одна, дрожащая и растерянная. Ветер холодил обнаженное плечо, а в голове крутилась одна мысль: что это было – вспышка страсти или часть, какой-то игры, которую она пока не понимала?
     Сьюзи стояла, пытаясь прийти в себя и привести в порядок мысли. Боже, в какой-то момент ей казалось, что если Ларей проявит больше настойчивости, то она впервые изменит Шнайдеру – прямо тут, на балконе, в нескольких метрах от него. В целом она была рада, что Ларей так быстро отстранился, хотя где-то в глубине шевелилось желание вновь почувствовать его руки на своем теле.
    Придя в себя, Сьюзи вернулась в комнату и тут обнаружила, что Ларей не собирается так легко отказываться от своих планов ее соблазнить. Он занял место так, что, обведя глазами стол, Сьюзи поняла: ей остается сесть рядом с ним – Юля уже оживленно болтала с Игорем, между ним и Шнайдером, там, где она сидела, до выхода на балкон. Почувствовав, что снова краснеет, она опустилась на стул.
     Шнайдер создавал впечатление, что занят рассуждениями Ларея, и ничего не замечал. Но Сьюзи понимала – он все видит. Его глаза блестели, как у художника, наблюдающего, как на холсте оживают краски. Для него единственным желанием было не останавливать разгоряченные чувства, а наоборот – провоцировать, подталкивать людей в горнило страсти. Он подливал вино, шутил, незаметно направлял разговор – и все это ради того, чтобы увидеть, как эмоции выходят из-под контроля, как напряжение достигает пика.
     После очередного тоста Ларей опустил руку под стол и положил ее Сьюзи на бедро. Ощущая, как шелк  платья скользит по коже, она снова начала возбуждаться. В голове был полный сумбур. Она боялась, что если как-то начнет протестовать, то все это может вылиться в историю, с неясными последствиями. А может, она просто так пыталась найти оправдания своему бездействию.
     Ларею явно было плевать на ее внутреннюю борьбу – он не спеша исследовал бедра Сьюзи под платьем, изредка перекидываясь рассуждениями о ходе расследования с соседями по столу.
     Сьюзи могла лишь наклониться вперед, чтобы максимально скрыть его манипуляции, и делать вид, что внимательно слушает разговор о шифрах и алгоритмах, хотя все ее существо сосредоточилось на тепле его ладони и учащенном биении своего сердца.
     В другом конце стола Юля и Игорь уже почти не скрывали взаимного притяжения. Их голоса стали тише, взгляды – дольше, а прикосновения – все чаще случайными, но слишком настойчивыми. Шнайдер наблюдал за этим с удовлетворением – ход событий развивался стремительно и его все устраивало.
Сьюзи встряхнула головой, отгоняя назойливые воспоминания. В этот момент на кухню, вошел Ларей – взлохмаченный, со следами сна на лице.
    – Пахнет потрясающе, – хрипло произнес он, сладко потягиваясь.
     Она обернулась и поймала его взгляд. В нем читалось то же напряжение, что и прошлой ночью, но теперь к нему примешалась какая-то новая, почти тревожная глубина.
     – Сейчас, все почти готово, – мягко улыбнулась Сьюзи. – Шнайдер говорит, что вчера мы наконец поняли кое;что важное. И не только друг о друге.
     Ларей замер на мгновение, затем медленно кивнул.
      – Да, – тихо согласился он. – Теперь мы знаем, куда двигаться. И понимаем, насколько это волнительно – и оттого еще заманчивее.
      Сьюзи не подозревала, что Шнайдер покинул дом задолго до ее пробуждения. Пока она приводила себя в порядок и готовила завтрак, он уже успел куда;то отлучиться – и вернулся неожиданно, в сопровождении высокого, отчего казавшегося особенно худощавым профессора.
      Альбинос с коротко стриженой бородой, типичной для ученых, он выглядел совершенно неопределенно по возрасту. Профессор огляделся, будто сканируя пространство, и Сьюзи на мгновение показалось, что он не склонен к многословию. Но стоило ему коснуться ее руки и представиться, как поток его речи стало невозможно остановить.
      – Семидолев, – произнес он глубоким, чуть гудящим голосом. – Метафизика, параллельные реальности, взаимодействие измерений. Видите ли, пространство – это не просто протяженность, а многослойная структура, где каждый слой – потенциальный мир…
       Он принялся объяснять суть своей работы «на пальцах», перескакивая с одного понятия на другое с головокружительной скоростью. Сьюзи слушала, едва успевая улавливать суть: термины сменялись парадоксами, научные концепции причудливо переплетались с чем;то, напоминавшим откровенный бред. Ларей замер с чашкой кофе в руке, пытаясь осмыслить этот неудержимый поток информации.
      Профессор перевел взгляд с Ларея на Сьюзи, на мгновение задумался, а затем неожиданно согнулся пополам, чтобы оказаться с ней одного роста, – и страстно поцеловал ее в губы. Сьюзи, застигнутая врасплох, не отстранилась, а ответила на поцелуй с не меньшей пылкостью,  языком глубоко проникая в рот профессора. Наконец Семидолев выпрямился и, словно не замечая смущения Сьюзи, продолжил:
      – Возьмем, к примеру, ваше знакомство, – он указал на Сьюзи и Ларея. – Случайность? Нет. Это синхронизация событий в смежных слоях реальности. Каждый выбор создает ответвление, но некоторые точки неизбежны – они повторяются в параллельных мирах, как ключевые узлы.
       Шнайдер, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за происходящим с едва заметным удивлением. Для него ситуация вновь превратилась в сцену неопределенного жанра – только теперь на ней появился новый актер, чья эксцентричность могла затмить даже его собственные ролевые амбиции.
     – Но как это связано с расследованием? – осторожно спросил Ларей.
     – Прямым образом, – Семидолев резко повернулся, и его длинные пальцы непроизвольно коснулись плеча Сьюзи. – Убийство Форнеля – не просто преступление. Это точка перехода, портал, через который «иное» проникает в наш слой. Вы думаете, что ищете преступника, а на самом деле – карту лабиринта, где каждая нить ведет к разгадке… или ловушке.
     Сьюзи вздрогнула, когда профессор начал поворачивать ее, словно оценивая фигуру. Его близость вызывала странное ощущение: не столько смущение и протест, сколько гипнотическое давление. Он словно заполнял собой все пространство вокруг, нависая над ней, как чудовище с огромными, до пола, руками.
     Освободившись от цепких прикосновений профессора, Сьюзи вышла в гостиную, села, машинально взяла колоду карт, закурила и принялась раскладывать пасьянс – лишь бы отвлечься и прийти в себя. Легкий ветерок от вентилятора шевелил ее локоны, а она пыталась разобраться в своих чувствах и осмыслить происходящее.
     «Что происходит? – думала она. – Этот человек, которого я вижу впервые, ведет себя так, будто имеет на меня какие;то права. Его касания… не совсем пристойны. Но в то же время…»
     Внезапно она поймала себя на мысли: ей стало любопытно. Как далеко она могла бы зайти с этим профессором, который в своем безумном научном мире так напоминал ей Форнеля? В тот момент она еще не подозревала, что скоро получит ответ на этот вопрос.
Продолжая искать рациональное объяснение всему происходящему, Ларей наконец отставил чашку и сел за стол.
    – Допустим, – он жестом пригласил Семидолева занять место напротив, стараясь держать себя в руках, – допустим, параллельный мир с «стражами» и «проводниками» действительно существует. Но отчего именно сейчас он дает о себе знать? Почему Форнель выбрал именно этот момент для… перехода?
    Семидолев улыбнулся – в его бесцветных глазах альбиноса вспыхнул странный блеск.
    – Потому что найден ключ, открывший ящик Пандоры. Тот самый «ключ», что дает доступ к иному измерению – источнику бед и несчастий. Они, как правило, служат силам, далеким от добра, к которому мы все так долго стремились. Вы, Ларей, – часть этого ключа. Ваша связь с «иным» не случайна. Вы не просто следователь. Вы – участник событий.
    Шнайдер негромко рассмеялся:
    – Звучит как сцена из драмы. Но если это правда, то кто же мы тогда? Актеры в чьей-то пьесе?
    – Хуже, – отозвался Семидолев, поворачиваясь к нему. – Мы – отражения. Наши поступки повторяются в параллельных мирах, прокладывая ложные пути. Истинная цель «иного» – не раскрытие преступления, а манипуляция. Создание иллюзии порядка посреди хаоса, который управляется извне.
     За окном солнце поднималось над городом, разгоняя утренние тени. Но в глубине души каждый понимал: самые мрачные тайны не сулят ничего хорошего. И что бы ни случилось дальше, пути назад уже нет – они вошли в лабиринт, где каждая ниточка ведет к разгадке, а любое чувство может оказаться и ключом, и ловушкой.
     Сьюзи раскладывала пасьянс, мысленно выстраивая импровизированные часы, и вдруг ощутила странное спокойствие. Страх отступил, уступив место азарту. Если мир действительно таков, как говорит Семидолев, привычные правила больше не действуют. Возможно, именно в этом хаосе она найдет ответы – и на вопросы расследования, и на те, что касаются ее самой.
    Ларей, напротив, чувствовал, как образ преступника ускользает за грань понимания – он сам становился частью чего-то, выходящего за пределы его логики. Теперь ему предстояло понять, сможет ли он повлиять на ход расследования.
    Шнайдер, наблюдая за их лицами, довольно потер руки. Спектакль, свидетелем которого он был, а теперь, возможно, и участником, принимал неожиданный оборот. В нем появлялись элементы, которые даже он не мог до конца осмыслить.
    Стараясь сохранить хладнокровие, Ларей откинулся на спинку стула. Непроизвольно он указал Шнайдеру на бокалы и жестом, растопырив указательный и мизинец на сжатой ладони, предложил выпить – словно хотел снять напряжение, сковавшее его изнутри.
    – Вы утверждаете, что эти преступления – часть некой философской доктрины, – произнес он, глядя Семидолеву прямо в глаза. – Но давайте поговорим об этической стороне. Если «иной разум» стремится подменить истинные ценности ложными, какова конечная цель? Манипуляция сознанием ради самой манипуляции? Или за этим стоит конкретный замысел?
     Семидолев, все еще слегка раскрасневшийся после поцелуя со Сьюзи, улыбнулся – его красные глаза блеснули.
     – О, вы мыслите слишком прямолинейно, Ларей. Цель не в том, чтобы подменить ценности.     Цель – создать новую систему координат, где само понятие «истинного» и «ложного» теряет смысл. Когда «иное» начинает диктовать моральные нормы, грань между реальностью и бредом стирается. И тот, кто первым примет эту новую реальность, получит власть над остальными.
    Ларей резко поднялся, его голос зазвучал тверже:
    – Но это же абсурд! Если мы позволим «иному» определять, что есть добро и зло, мы потеряем саму основу человеческого общества. Этические концепции не могут быть инструментом манипуляции. Они – фундамент цивилизации.
     – А что, если этот фундамент уже дал трещину? – тихо спросила Сьюзи. Она все еще ощущала на губах вкус поцелуя профессора, и это сбивало ее с толку. – Что, если то, что мы считали истиной, было лишь одной из версий реальности?
    Шнайдер, разливавший виски, на мгновение замер, затем усмехнулся и поставил бутылку на стол.
    – Дорогая, ты начинаешь мыслить, как наш уважаемый профессор. Осторожно, а то скоро будешь объяснять свои поступки законами сохранения энергии.
    Семидолев не обратил внимания на его слова. Он повернулся к Ларею:
    – Видите ли, следователь, проблема в том, что вы пытаетесь применить привычные категории к явлениям, которые им не подчиняются. Преступления Форнеля – не акты насилия. Это ритуалы, знаки, послания. Они воздействуют не на тело, а на сознание, формируя убеждения, направляя мысли в нужное русло.
    Сьюзи, пытаясь взять ситуацию под контроль, переменила позу – движение вышло нарочито соблазнительным, но она почувствовала, как взгляды мужчин на миг устремились туда, где на мгновение что-то мелькнуло. Она едва сдержала улыбку: старые приемы все еще работали.
   – Допустим, – сказала она, стараясь говорить спокойно. – Допустим, эти преступления – послания. Но кому? И кто их адресат?
    – Всем нам, – ответил Семидолев. – И в то же время – никому. Они создают резонанс, меняющий саму структуру реальности. Каждый, кто соприкасается с этим делом, невольно становится частью процесса. Вы, Ларей, уже не просто следователь. Вы – участник эксперимента.
     Ларей был взволнован. Виски придавали его мыслям непредсказуемое направление. Он понимал, что профессор прав – он уже не мог оставаться объективным. Но он также знал, что должен сохранить рассудок, не поддаться соблазну принять этот «бред» за действительность, даже если пока это единственный путь к раскрытию.
    – Моя задача – не просто найти преступника, – произнес он медленно. – Моя задача – понять, кто стоит за «иным разумом», каковы его истинные цели и как противостоять его всепроникающему влиянию.
   Шнайдер разлил виски по бокалам и протянул один Сьюзи. Та машинально взяла его и пригубила – ее внимание было приковано к профессору. Тот, казалось, уже забыл о своем недавнем порыве: теперь он спокойно, почти отрешенно рассуждал, словно анализировал абстрактный феномен.
     – Противодействие возникает всегда, – продолжал Семидолев. – Закон сохранения энергии действует и здесь. Чем сильнее давление «иного», тем мощнее сопротивление. Но проблема в том, что сопротивление тоже становится частью системы. Оно подпитывает ее, дает ей энергию.
     Сьюзи вдруг осознала, что все ее попытки контролировать ситуацию – флирт, психологические приемы, даже поцелуй – исходили не из ее воли. Она почувствовала чье-то влияние, и это ощущение было неприятным.
    – Значит, выхода нет? – тихо спросила она.
    – Выход есть всегда, – Ларей посмотрел на нее. – Но для начала нужно понять правила игры. И отделить реальность от иллюзии.
    В этот момент за окном прогремел гром. Свет в комнате на мгновение дрогнул, и Сьюзи показалось, что тени в углах стали гуще, будто что-то шевелилось в них, наблюдая за ними.
    Шнайдер хмыкнул:
    – Ну что, продолжим дискуссию или перейдем к более приятным занятиям?
    Но никто не ответил. Ларей, Сьюзи и Семидолев были настолько погружены в свои мысли, что не обратили внимания на желание Шнайдера сменить тему. Семидолев вдруг поднялся и начал ходить из угла в угол, словно зверь в клетке.
    – Вы не понимаете! – выкрикнул он, указывая пальцем на Ларея. – Это не просто «призраки»! Это квантовая запутанность! Вы и они – единое целое, которое невозможно разделить! Как электрон и позитрон – две стороны одной сущности!
    Ларей сохранял внешнее спокойствие, хотя внутри у него все кипело.
    – Профессор, – произнес он ровным голосом, – давайте придерживаться приличий. Какие у вас есть доказательства того, что я и эти «призраки» связаны на квантовом уровне?
    – Доказательства? – Семидолев резко остановился и развернулся к нему. – Да вы сами – доказательство! Ваша энергия, ваше сознание резонируют с ними! Каждая ваша мысль создает новую ветвь реальности, а каждое действие запускает цепную реакцию в параллельных мирах!
    Шнайдер, до этого молча наблюдавший за спором, хмыкнул:
     – Звучит как оправдание для полного безумия. Может, вы просто хотите убедить нас, что Ларей – какой-то супергерой из комиксов?
    – Не супергерой, – прошипел Семидолев, – а точка сингулярности. Это понятие используется в разных научных дисциплинах для обозначения области, где привычные законы перестают действовать, а параметры системы становятся бесконечными или теряют смысл. Ларей – центр, вокруг которого вращается вся эта система. Его сознание – ключ к пониманию «иного».
    В этот момент Ларей изменился. Его поза стала прямой, взгляд – жестким, голос зазвучал властно:
    – Довольно! – он ударил ладонью по столу. – Я не какой-то мистический артефакт. Я следователь, и моя задача – найти преступника, а не играть в ваши метафизические игры.
     Сьюзи, до этого пытавшаяся привлечь к себе внимание, замерла. Она хорошо знала эту сторону Ларея – ту, что он обычно демонстрировал на публике: грубую, высокомерную, любящую поучать. Но сейчас в его внезапной слабости было что-то искреннее – и это заставило ее насторожиться еще сильнее.
     – Я не верю в сингулярности и квантовые связи, – продолжил Ларей уже тише, словно сам себе возражая. – Я верю в улики, в отпечатки пальцев, в логические цепочки. И пока вы говорите о параллельных мирах, настоящий преступник гуляет на свободе.
    Семидолев устало опустился на стул. Его поза вдруг стала какой-то сгорбленной, будто вся энергия, которая только что бурлила в нем, внезапно иссякла.
     – Вы смотрите не туда, Ларей, – произнес он почти шепотом. – Преступник, которого вы ищете, – лишь отражение. Тень, отбрасываемая чем-то гораздо более масштабным. Поймаете его – и на его месте появится другой. Потому что система требует жертв. Она питается ими.
    Сьюзи вздрогнула. В словах профессора было что-то пугающе убедительное. Она вспомнила детали дела – странные символы на месте преступлений, необъяснимые исчезновения улик, свидетельства очевидцев, которые словно видели разные версии одного и того же события…
    – Допустим, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Допустим, вы правы. Но если это «иное» так могущественно, почему оно оставляет следы? Почему эти… послания? Разве не проще действовать скрытно?
     Семидолев поднял на нее взгляд – в его красных глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.
     – Потому что это игра, Сьюзи. Игра, правила которой мы не понимаем. Следы – это не оплошность. Это часть замысла. Они нужны, чтобы мы продолжали искать, чтобы наше сознание формировало нужную картину мира. Каждый раз, когда вы находите улику, вы подтверждаете существование этой реальности. А значит, укрепляете ее.
     Шнайдер, до этого молча подпиравший стену, оттолкнулся от нее и подошел ближе к столу. Он взял со стола один из листов с фотографиями с места преступления, внимательно вгляделся в них.
     – Ладно, – сказал он, постукивая пальцем по снимку. – Допустим, это все правда. Но тогда у нас есть преимущество. Если наши действия отражаются в параллельных мирах, значит, и их действия отражаются здесь. Мы можем поймать их на обратной связи.
     Ларей нахмурился.
    – Что вы имеете в виду?
    – А то, что если они создают резонанс, то и мы можем его создать. Нужно спровоцировать их. Сделать что-то, чего они не ожидают. Что-то, что нарушит их схему.
    В комнате повисла тишина. Все обдумывали сказанное.
   – Это опасно, – наконец произнес Семидолев. – Если мы вмешаемся в процесс, последствия могут быть непредсказуемыми. Мы можем разрушить не только их систему, но и нашу собственную реальность.
    – А если мы ничего не сделаем, – возразил Шнайдер, – то рано или поздно они разрушат ее сами. По своему сценарию.
    Ларей медленно кивнул. В его глазах появилось то самое выражение, которое Сьюзи знала лучше всего – упрямое, решительное, не оставляющее места сомнениям.
     – Хорошо, – сказал он. – Допустим, мы попробуем. Но мне нужно больше информации. Профессор, расскажите все, что знаете о Форнеле. О его прошлом, о его мотивах. Любая мелочь может оказаться важной.
    Семидолев вздохнул, потер виски, словно пытаясь собрать разбегающиеся мысли.
    – Форнель… – начал он. – Он был одним из нас. Ученым. Изучал границы реальности. Но однажды он… перешел черту. Он нашел способ взаимодействовать с «иным». И оно поглотило его. Теперь он – проводник. Не человек, а канал, через который «иное» проникает в наш мир.
    – Значит, он не главный, – тихо произнесла Сьюзи. – Он – инструмент.
    – Именно, – кивнул Семидолев. – И пока мы гоняемся за инструментом, настоящий враг остается в тени.
     За окном снова прогремел гром, на этот раз ближе. Свет в комнате мигнул, и на стене на секунду проступила странная тень – словно чья-то высокая фигура на мгновение возникла и тут же растворилась в воздухе.
    Все замерли.
    – Похоже, нас услышали, – прошептал Шнайдер.
   Ларей резко поднялся, его рука невольно потянулась к кобуре, хотя он прекрасно понимал, что пистолет вряд ли поможет против того, с чем они столкнулись.
    – Так, – сказал он твердо. – Если они хотят игры, мы сыграем. Но по своим правилам. Профессор, вы говорили о «пороге». Что это? Где его искать?
    Семидолев посмотрел на него долгим взглядом.
    – Порог, черта – это вы, Ларей. Точнее, то, что в вас. Ваша способность видеть то, чего не видят другие. Ваша… аномалия. Именно поэтому вы так близки к разгадке – и именно поэтому они так пристально следят за вами.
    Ларей на секунду закрыл глаза, словно пытаясь переварить услышанное. Когда он снова открыл их, в них было что-то новое – не страх, не сомнение, а холодная решимость.
    – Отлично, – произнес он. – Значит, будем использовать это. Нужно проверить все дела за последние три месяца, где фигурировали похожие символы. Профессор, мне нужны любые упоминания о  разработках Форнеля  до его гибели. Профессор? Вы еще многое должны мне объяснить.
     Дождь наконец начался – тяжелые капли застучали по стеклу, размывая очертания города. Где-то там, в этой серой пелене, скрывалось то, что они искали. И теперь, наконец, игра начиналась по-настоящему.
    – Вы не понимаете, во что ввязываетесь, – тихо произнес Семидолев, скорее самому себе, чем кому-то еще. – Но, возможно, именно поэтому у вас есть шанс…
     Ларей резко повернулся от окна – капли дождя все так же барабанили по стеклу, а в комнате стало заметно темнее. Он зажег настольную лампу, и ее желтоватый свет выхватил из полумрака лица присутствующих.
     – Итак, – произнес он, усаживаясь обратно за стол и сцепив пальцы в замок, – давайте отбросим эмоции. Профессор, расскажите еще раз про эту вашу «квантовую запутанность». Только попроще, без формул.
     Семидолев нервно потер ладони, его взгляд блуждал, словно он пытался разглядеть что-то за спинами собеседников.
     – Понимаете, – начал он, чуть заикаясь, – материя… она не так проста, как кажется. В квантовом мире частица может быть в двух местах одновременно. А если расширить эту идею до масштабов сознания? Представьте, что каждый из нас – это такая частица. Мы одновременно здесь – и там, в параллельном мире. Форнель научился переходить границу. Он стал мостом.
    Шнайдер,  перелистывал периодику газет и журналов, хмыкнул и отложил бумаги в сторону.
     – Мост, значит. И куда он ведет, этот мост? В страну дураков? – он откинулся на стуле, скрестив руки на груди. – Простите, профессор, но звучит как бред сумасшедшего. Хотя… – он вдруг посерьезнел, – в этом бреде может быть зерно истины. Время сейчас такое… перестройка, все рушится, старые истины больше не работают. Может, и законы физики тоже решили взять отпуск?
     Сьюзи,  сидела чуть в стороне, аккуратно раскладывая пасьянс, подняла голову.
     – А если представить, что эти убийства – не просто убийства? – тихо сказала она. – Что если это… ритуалы? Не в мистическом смысле, а… как эксперимент. Как попытка проверить, насколько далеко можно зайти, нарушая привычные законы?
    Ларей задумался.
    – Ритуалы? Какие еще ритуалы?
     – Ну, посмотрите сам, – Сьюзи пододвинула к нему несколько рисунков  из своего блокнота. – Вот здесь, на стене,  ты нарисовал символ. Очень похож на диаграмму энергетических уровней, которую вы, профессор, образно рисовали. А вот здесь – расположение тел… оно разве не  напоминает схему интерференции волн.
    Семидолев впился глазами в рисунки и фото жертв.
    – Да! – воскликнул он, и его лицо вдруг озарилось восторгом. – Точно! Это же волновая функция! Похоже , что кто-то моделирует квантовые процессы, на макроуровне! Хотелось бы познакомиться с теми, кто  пытается создать макроскопическую суперпозицию!
      – Что он пытается сделать? – переспросил Ларей, чувствуя, как начинает болеть голова.
   – Пытаются создать объект, который будет находиться в двух состояниях одновременно! – Семидолев вскочил со стула и начал быстро ходить по комнате. – Или даже… не объект, а событие! Представьте: убийство происходит и не происходит одновременно. Оно существует в состоянии неопределенности, пока кто-то не «наблюдает» его, не фиксирует как факт. И тогда реальность «коллапсирует» в одну из версий.
     Шнайдер громко хлопнул ладонью по столу.
     – Погодите! То есть вы хотите сказать, что пока мы не нашли тело, оно может быть и не мертво? Что преступник может быть и убийцей, и невиновным одновременно?
     – В сущности, да! – Семидолев остановился и посмотрел на него с восхищением. – Вы схватываете на лету! Именно так работает квантовая механика. Пока система не наблюдаема, она находится в суперпозиции. Форнель использует это! Он создает события, которые находятся в «подвешенном» состоянии, и тем самым размывает границы реальности.
     Ларей сжал виски пальцами.
     – Это безумие, – пробормотал он. – Но… – он поднял глаза на Сьюзи, – но почему-то мне кажется, что в этом есть что-то знакомое. Я ведь… я ведь уже видел это. Во сне. Или не во сне?
     Он вдруг замолчал, его взгляд стал отстраненным.
     – Ларей? – осторожно окликнула его Сьюзи.
     Следователь медленно поднял голову. В его глазах было что-то новое, пугающее.
    – Я знаю, где искать, – сказал он тихо. – Я знаю, где находятся те , кто этим занимается. Они… они в том месте, где реальность тоньше. Где границы между мирами почти не существуют.
     – Где это? – напряженно спросил Шнайдер.
     – На другой стороне сознания, – Ларей резко встал. – Там , где вы даже не пытаетесь оказаться.    Там, где реальность делает остановку. Там… там они ждут. Кто-то, кто притягивает избранных, чтобы использовать.
     Семидолев резко выдохнул.
    – Конечно! Неосознанное подсознание! Это же идеальный резонатор! Незавершенное пространство, пространство «между»! Оно усиливает квантовые флуктуации! Они используют его как портал!
     – Портал в никуда, – мрачно добавил Шнайдер. – Ладно, хватит болтать. Если даже, кто –то  и является избранным, то как понять , его цели? Ларей, ты понимаешь свою миссию? Ты же избранный, что скрывать…
     Следователь кивнул. Его лицо было бледным,  и отрешенным.
   – Хочу понять… – он посмотрел на Семидолева, – профессор, если ваша теория верна, то что делать, при встрече с «иным»? Как остановить то, что происходит?
      Семидолев на секунду задумался, его пальцы нервно крутили  бокал с виски.
     – Нужно… нужно нарушить наблюдение, – наконец сказал он. – Если события существуют в суперпозиции из-за того, что их «наблюдают» с обеих сторон, то нужно разорвать эту связь. Нужно создать ситуацию, когда ни одна из реальностей не сможет «нарушить равенство». Нужно… ввести третий фактор.
    – Какой еще третий фактор? – нетерпеливо спросил Шнайдер.
    – Хаос, – просто ответил Семидолев. – Чистый, неструктурированный хаос. Нужно сделать так, чтобы система не смогла «выбрать» ни один из вариантов. Нужно… взорвать ее.
    – Взрыв? – переспросил Ларей. – Вы предлагаете взорвать то, что совсем  не познано?
    – Не познана, в каком смысле?, – профессор покачал головой. – А… как бы это сказать… информационное поле, которое она генерирует. Нужно создать мощный электромагнитный импульс. Это нарушит квантовую когерентность, разрушит связь между мирами. Это… это как выключить телевизор, который показывает слишком страшный фильм.
     Шнайдер почесал затылок.
     – У Форнеля , пожалуй  был такой излучатель, – сказал он. – Я много раз слышал , что был там какой-то экспериментальный генератор электромагнитных импульсов. Говорят, он мог вырубить всю электронику в радиусе километра. Если его модифицировать…
     – Это может сработать, – кивнул Семидолев. – Но где этот генератор? Увы, после убийства Форнеля, он исчез,  проходя , надо полагать, финальную фазу своего эксперимента. Если он завершил бы, свой ритуал, то граница между мирами исчезла  бы навсегда. И тогда… тогда мы все стали бы частью его безумной квантовой симфонии.
      Сьюзи молча собрала карты. Ее руки слегка дрожали,  мысленно она понимала, в какую беду, она могла  бы попасть . Исчезнуть  в бесконечном квантовом пространстве, ради рождения нового  «гомункула».
    – Что теперь об этом  рассуждать, – сказала она. – Если нет , то нет!.
      Сьюзи ценила в Ларее именно это – способность быть искренним в узком кругу. В такие моменты он словно сбрасывал с себя тяжелый мундир следователя, становился милым, наивно радостным, скромным и даже излишне застенчивым. Это напоминало стремление жить «сам в себе» – идеал, предложенный Кантом. Правда, Кант еще утверждал, что вещи в себе непознаваемы, а мы можем познавать только явления. И сейчас Сьюзи остро ощущала эту грань между явлением и сущностью – словно стояла на краю обрыва, за которым клубился туман, полный странных образов и нелепых догадок.
     Семидолев, не замечая этой тихой перемены в Ларее, продолжал бушевать, размахивая руками, как ветряная мельница, сражающаяся с невидимыми врагами.
     – Вы отвергаете очевидное! – выкрикнул он, и его голос эхом отразился от стен, будто в комнате вдруг стало на десяток зеркал больше. – Ваша отрицательная реакция – это тоже часть системы! Чем сильнее вы сопротивляетесь, тем крепче становится связь!
     Сьюзи вдруг почувствовала, как профессор сделал к ней шаг, и инстинктивно отпрянула. Но профессор был быстрее: его длинные, неестественно гибкие пальцы сомкнулись на ее запястье, а другая рука обхватила шею.
     – Подождите, что вы творите, уберите руки! – выдохнула Сьюзи. Ее слова звучали как полная капитуляция, и она досадовала на себя, что даже в такой ситуации продолжала обращаться к нему на «вы».
     Реакция профессора была мгновенной. Его глаза сверкнули, он резко развернул Сьюзи к себе спиной и наклонил. Ей пришлось упереться руками в стол, где продолжали спорить Ларей и Шнайдер, чтобы не упасть. От мысли, что это происходит на глазах у них, Сьюзи стало дурно. Подол ее тонкого шелкового платья был резко задран на спину, и она ощутила его руки – холодные, скользкие. Одна мяла обнаженные ягодицы, другая обхватила  спереди.
     Но внезапно все исчезло. Сьюзи моргнула – и вот она снова сидит на своем месте, в руках у нее по-прежнему карты, рядом стоит бокал с недопитым виски. Она оглядела комнату: Ларей и профессор по-прежнему спорили о причинах смещения пространственного континуума, словно ничего не произошло. Шнайдер задумчиво крутил в руках зажигалку, то открывая, то закрывая ее с тихим щелчком.
    «Похоже, что меня коснулось нечто, – поняла она. – На сколько реально, это может продолжаться?»
     Она достала лед для виски и бросила кусочек себе на грудь, другой – на спину. Холод окончательно вернул ее сознание к рассудку. Она откинулась назад и отбросила карты. Холодные капли стекали вниз, вызвав приглушенный стон. Ларей вдруг замер на полуслове и посмотрел на нее. Сьюзи испуганно замерла, но возбуждение от пережитого ужаса, который чуть было, не стал насилием, немного отступило.
      Ларей указал профессору на Сьюзи, прокрутил пальцем вокруг комнаты, словно очерчивая невидимую границу, предполагая, что тот тоже чувствует запретную зону, которая вдруг возникла в пространстве. Он постучал пальцами по столу и зачем-то прислушался, будто ожидал услышать далекий гул приближающейся бури.
     И тут началось нечто невообразимое. Семидолев вдруг замер, его тело начало меняться, словно реальность вокруг него размягчилась и потекла. Его голова увеличилась в размерах, покрылась блестящей чешуей, а из пасти показались окровавленные зубы. Он явно ничего не видел, ослепленный утренним светом, который, казалось, резал его глаза, как раскаленные иглы. Он тяжело ступал, обнюхивая воздух, и искал Сьюзи по запаху, его ноздри раздувались, как у огромного зверя.
     Он то приближался к Сьюзи, то делал шаг в сторону, на кого-то огрызался и крутил головой, моргая ослепшими глазами. Его движения становились все более уверенными. Внезапно из его спины вырвалось щупальце, длинное и блестящее, как мокрый канат, и ухватило Сьюзи за запястье, потащив к себе.
     Сьюзи ощутила, как что-то проникает в нее – пульсирует, движется, словно изучая ее изнутри. Она отпрянула, но было поздно. Еще одно щупальце – или это были клочья слизи? – вырвалось из его спины и обвило ее запястье. Прикосновение было холодным и липким, как водоросли со дна озера. Сьюзи вздрогнула: она почувствовала, как что-то проникает внутрь нее. Оно пульсировало, шевелилось, заполняя ее тело странными ощущениями, будто в ней поселилось неведомое существо.
     На мгновение Сьюзи перестала ощущать себя. Она видела происходящее словно со стороны – маленькая фигурка в кресле, бледная и неподвижная. А на ней бушевало нечто чужое: оно ворочалось, устраивалось поудобнее, изучало ее воспоминания, ее страхи, ее мысли. Отвращение поднималось волной, унося в пучину, в бездну все остальное. Это было не больно, но так неправильно, так мерзко, что хотелось кричать.
    – Ларей! – неожиданно для себя спросила она. Ее голос дрожал, но в нем звучала отчаянность . – А как это – возвращаться в реальность ?
       Ларей оторвался от спора с профессором и удивленно посмотрел на Сьюзи. Затем, словно приняв какое-то решение, поднялся, присел рядом и взял ее за руку. Его ладонь была теплой и твердой, и от этого простого прикосновения, мир вокруг перестал казаться таким пугающим.
      Сьюзи посмотрела на него с удивлением, подняла карты и, словно что-то вспомнив, продолжила раскладывать пасьянс. Ее пальцы дрожали, но она упорно выкладывала карты одну за другой, будто это был единственный способ удержать реальность от распада.
     Ларей посмотрел на профессора и тихо произнес:
     – Наверное вам пора. Да, собственно, как и мне.
     Семидолев замер. Его лицо на мгновение исказилось смесью разочарования и понимания, а затем чешуя начала исчезать, щупальца втянулись обратно, и он снова стал похож на обычного человека, хоть и взъерошенного и усталого. Он поднялся, затем кивнул Шнайдеру:
    – Хорошо. Но помните: отрицание не разрушает связь. Оно лишь делает ее еще крепче.
    Он направился к двери, но на пороге обернулся:
    – И еще одно. «Призраки» не выбирают своих носителей. Они просто используют тех, кто готов их принять. Вопрос в том, готовы ли вы принять их – или они примут вас?
     Сьюзи продолжала раскладывать, словно это был ее личный ритуал, способный удержать мир от полного безумия.
     Шнайдер наконец закрыл зажигалку и посмотрел на них с легкой ухмылкой.
    – Ну что, – сказал он, – продолжим? Или, может, выпьем? Мне кажется, виски сейчас будет как нельзя кстати.
      Семидолев, уже стоя в дверях, на секунду задержался, будто уловил вибрацию воздуха, насыщенную страхом Сьюзи. Он медленно развернулся, его взгляд стал пронзительным, словно он пытался разглядеть невидимые нити, связывающие всех присутствующих.
     – А, так вот оно что, – произнес он, и в его голосе зазвучало нечто среднее между торжеством и научным любопытством. – Вы испытали квантовое наложение состояний, Сьюзи. Это не галлюцинация и не кошмар в обычном понимании. Это… побочный эффект взаимодействия с полем «иного».
     Шнайдер, до этого молча наблюдавший за происходящим, хмыкнул и поправил ворот рубашки, словно ему вдруг стало жарко.
     – Квантовое наложение? – переспросил он, приподняв бровь. – Профессор, вы опять за свое? Может, скажете проще – Сьюзи  что-то привидилось?
     Семидолев резко обернулся к нему, его глаза вспыхнули.
     – Не привиделось! – воскликнул он. – Представьте, что сознание Сьюзи на долю секунды вышло за пределы привычного континуума. Ее восприятие наложилось на другую ветвь реальности, где… – он сделал паузу, словно подбирая слова, – где иллюзорные физические параметры, претерпели определенные изменения. В той ветви , скажем так, появляются мутации, под воздействием энергии «иного» измерения. Ее сознание зафиксировало  образ, а затем вернулось обратно, но отпечаток остался.
     Ларей, все еще держа Сьюзи за руку, нахмурился.
     – То есть вы хотите сказать, что она видела… альтернативную версию реальности?
     – Именно! – Семидолев возбужденно хлопнул ладонью по косяку двери, словно подчеркивая важность сказанного. – Мы все существуем в бесконечном множестве вариантов. В одном мире я профессор, в другом – монстр, в третьем – вообще не существую. Сьюзи на мгновение заглянула в один из этих миров. Это как смотреть в калейдоскоп: повернул – и картинка изменилась. Только в данном случае «калейдоскоп» – это структура самой реальности.
     Сьюзи, все еще бледная, но постепенно приходя в себя, покачала головой.
     – Но это было так реально… Эти щупальца, этот ужас…
     – Реальность – понятие относительное, – Семидолев пожал плечами, словно объяснял очевидное. – В том мире, куда вы заглянули, эти щупальца были столь же реальны, как этот стол или этот стакан. Ваше сознание просто зафиксировало информацию из параллельной ветви и интерпретировало ее через призму ваших страхов. Это как смотреть фильм ужасов, только вы не зритель, а участник.
     Шнайдер скрестил руки на груди и скептически посмотрел на профессора.
     – И как часто, по-вашему, такое происходит? Мы тут все то и дело заглядываем в параллельные миры?
     – Постоянно, – Семидолев улыбнулся, и эта улыбка показалась Сьюзи пугающе искренней. – Каждую секунду. Просто обычно эти «заглядывания» настолько мимолетны и незначительны, что мы их не замечаем. Это как фоновый шум Вселенной. Но в определенных условиях, например, при эмоциональном стрессе или под воздействием энергии «иного», эти наложения становятся более явными. Мы начинаем видеть… фрагменты.
    Ларей задумчиво постучал пальцами по столу.
    – Допустим, – сказал он. – Но почему именно Сьюзи? Почему не я? Или не Шнайдер?
    Семидолев посмотрел на Сьюзи с нескрываемым интересом, словно она была редким экспонатом в музее.
    – Потому что у Сьюзи, вероятно, более высокая восприимчивость к квантовым флуктуациям. Ее сознание, ее нервная система, возможно, даже ее генетический код – все это делает ее своеобразным «приемником». Она улавливает сигналы из других ветвей реальности гораздо лучше, чем мы с вами. Это как радио: одни станции ловятся четко, другие – с помехами, а третьи вообще не слышны.
     Сьюзи невольно вздрогнула.
     – Значит, это может повториться?
      – Вполне вероятно, – Семидолев кивнул. – И чем ближе мы подходим к эпицентру событий, тем чаще это будет происходить. Форнель, сам того не осознавая, создает зоны нестабильности в ткани реальности. В этих зонах границы между мирами истончаются, и мы начинаем видеть то, что обычно скрыто.
     Шнайдер фыркнул.
     – Здорово. То есть теперь мы все рискуем увидеть, как кто-то из нас превращается в монстра?
     – В сущности, да, – Семидолев не смутился. – Хотя «монстр» – это, конечно, субъективная оценка. В том мире, откуда пришел этот образ, он, возможно, является высшей формой эволюции. Мы просто не можем этого понять, потому что смотрим через призму своих ограниченных представлений о реальности.
     Ларей отпустил руку Сьюзи и встал. Его лицо было серьезным.
    – Хорошо, допустим, это правда. Но что нам делать с этой информацией? Как защитить Сьюзи… и всех нас от этих… наложений?
   Семидолев на секунду задумался, потирая подбородок.
     – Защитить? – он усмехнулся. – Это невозможно. Мы все уже вовлечены. Но мы можем научиться контролировать этот процесс. Представьте, что эти наложения – это не проклятие, а дар. Способ видеть больше, чем дано обычному человеку. Если Сьюзи научится управлять своей восприимчивостью, она сможет не просто видеть фрагменты других миров, но и… извлекать из них информацию.
     Сьюзи посмотрела на него с интересом . Она вдруг почувствовала  близость к разгадке  своих способностей, которыми обладала с детства.
    – Извлекать информацию? Какую?
    – Любую, – Семидолев развел руками. – Где находится убийца. Какие у него планы. Что он собирается сделать дальше. В конце концов, если он является частью этой системы, то и его действия отражаются в других ветвях реальности. Нужно лишь научиться их считывать.
     Шнайдер покачал головой.
     – Звучит как план для сумасшедшего дома.
     – Возможно, – Семидолев улыбнулся. – Но в сумасшедшем доме иногда рождаются гениальные идеи. Вспомните Эйнштейна. Или Теслу. Их тоже считали сумасшедшими.
    Он снова направился к двери, но на этот раз остановился не у порога, а чуть раньше.
     – И еще, – добавил он, обернувшись. – Сьюзи, постарайтесь не бояться этих видений. Страх только усиливает резонанс. Представьте, что вы смотрите фильм. Вы знаете, что это не реально. И тогда… возможно, вы сможете даже управлять этой картиной.
     Он присел на стул, оставив на лице странное ощущение нереальности происходящего. Сьюзи посмотрела на его руки – они слегка дрожали.
    – Вы сумасшедший, – тихо сказала она.
     – Может быть, – Ларей сел рядом с ней и посмотрел ей в глаза. – Но что, если он прав? Что, если эти видения – это не просто кошмары, а… подсказки?
    Сьюзи подняла на него взгляд, в котором смешались страх и любопытство.
    – Подсказки?
     – Да, – Ларей кивнул. – Подсказки, которые помогут тебе найти ответы. И остановить то, что может , но не должно .
     Шнайдер вздохнул и налил себе виски.
    – Ну что ж, – сказал он, поднимая стакан. – Тогда предлагаю тост. За то, чтобы эти подсказки не свели нас с ума раньше, чем мы разберемся с этим делом.
     Ларей дождался, когда Семидолев допьет виски, который ему налила Сьюзи, и произнес твердо, без обиняков:
   – Профессор, а как вы объясняете то , что Форнель, «кудесник» мертв?
    В комнате повисла тишина. Даже Шнайдер, который до этого с преувеличенным вниманием разглядывал журнал, резко поднял голову.
     Семидолев замер , затем медленно налил себе еще виски. Звук получился неестественно громким – словно где-то вдалеке хлопнула дверь.
    – Мертв, – повторил он, будто пробуя слово на вкус. – Вот как…
    Он откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстраненным, словно он смотрел не на Ларея, а сквозь него – в какую-то невидимую даль.
    – И вы думаете, что это что-то меняет? – наконец произнес он с легкой улыбкой, от которой у Сьюзи случился озноб.
    – Разве нет? – Ларей нахмурился. – Если Форнель мертв, то и его… эксперименты, или что там у него было, прекратились.
     Семидолев рассмеялся – не громко, но так, что этот звук отозвался в ушах неприятным звоном.
     – Следователь, вы мыслите в рамках линейной причинности. Но мы же с вами уже выяснили, что законы классической физики здесь не работают. Смерть Форнеля – это не конец, а, возможно, кульминация.
     Шнайдер фыркнул:
     – Кульминация чего?
    – Нет, – Семидолев резко наклонился вперед, его глаза загорелись фанатичным блеском. – Представьте, что Форнель был не автором, а… катализатором. Он запустил процесс, который больше не нуждается в нем. Как брошенный в воду камень создает круги на воде – и эти круги продолжают расходиться даже после того, как камень утонул.
     Сьюзи невольно переглянулась с Лареем. Тот лишь пожал плечами, словно говоря: «Ну вот, началось».
     – Вы хотите сказать, что… – начал Ларей.
     – Я хочу сказать, что смерть Форнеля может быть частью его плана! – Семидолев вскочил и начал ходить по комнате, размахивая руками. – Он знал, что его физическое тело – лишь временная оболочка. Он подготовил почву, создал резонанс, который теперь будет усиливаться сам по себе. Его смерть – это… это как отключение системы охлаждения в реакторе. Процесс пошел вразнос!
    Шнайдер закатил глаза:
    – То есть теперь у нас не один сумасшедший ученый, а целый безумный реактор?
   – Примерно так, – Семидолев, казалось, не заметил сарказма. – Форнель рассчитал все до мелочей. Он понимал, что его тело не выдержит финальной стадии эксперимента. Поэтому он… пожертвовал им. Теперь процесс перешел в автономную фазу.
     Ларей устало потер переносицу.
    – Допустим. Но что это за процесс? Что именно «пошло вразнос»?
    – Реальность, – просто ответил Семидолев. – Ее структура. Представьте, что мир – это ткань, а Форнель проделал в ней дыру. Теперь эта дыра расширяется сама по себе. И чем больше мы пытаемся ее залатать, тем сильнее она рвется.
    Сьюзи почувствовала, приступ  тошноты.
    – То есть… эти видения, которые я видела… они станут сильнее?
   – Вероятно, – Семидолев посмотрел на нее с сочувствием. – Вы – один из самых чувствительных приемников в этой системе. Чем сильнее резонанс, тем ярче будут «перекрестные помехи» между мирами.
    Ларей резко встал, его стул с грохотом опрокинулся.
   – Хватит! – он ударил ладонью по столу. – Я сыт по горло этими теориями. У меня есть факт: Форнель мертв. И пока я не увижу доказательств обратного, я буду считать, что дело закрыто.
    Семидолев лишь покачал головой:
   – Следователь, вы не понимаете. В этой игре нет «закрытых дел». Есть только нарастающий хаос. И если мы не найдем способ стабилизировать резонанс… – он замолчал, словно подбирая слова, – то скоро не останется ни дел, ни следователей. Только бесконечное наложение реальностей.
     Шнайдер поднялся, взял со стола бутылку виски и налил себе щедрую порцию.
    – Ну что ж, – сказал он, поднимая стакан. – Если конец света неизбежен, то я, пожалуй, встречу его с выпивкой. Кто еще присоединится?
    Никто не ответил. Сьюзи молча стояла у открытого окна, где небо, казалось, стало чуть более серым, чем минуту назад. Она глубоко дышала , отгоняя неприятные чувства. Ларей, стиснув зубы, пытался осознать, что все, к чему он привык, может оказаться лишь иллюзией. А Семидолев… Семидолев улыбался, словно человек, который наконец-то разгадал невероятно сложную загадку – и ужаснулся тому, что увидел.
    – Знаете, что самое интересное? – тихо произнес он. – Возможно, Форнель не умер. Возможно, он просто… перешел. Полностью. И теперь наблюдает за нами оттуда.
    Ларей резко повернулся к нему:
    – Откуда – «оттуда»?
    – Из центра резонанса, – Семидолев постучал себя пальцем по виску. – Из той самой точки, где все реальности сходятся. Он стал частью этого процесса. И, возможно, теперь он – это и есть процесс.
     В этот момент лампа под потолком мигнула, и на долю секунды в комнате стало сумрачно. Когда свет снова загорелся, на стекле окна остался странный узор – словно кто-то провел по нему мокрым пальцем, вырисовывая сложную геометрическую фигуру.
     Сьюзи медленно подняла руку и коснулась этого узора. Стекло было холодным и совершенно сухим.
    – Похоже, – прошептала она, – процесс уже начался.
    Шнайдер медленно поднялся, подошел к Сьюзи и накинул на ее плечи плед.
    – Что ж, – произнес он, – кажется, наш утренний виски придется отложить до следующего раза.
    Сьюзи поцеловала Ларея, провожая его, еще не осознавая до конца, что именно произошло. В ее глазах читалась смесь тревоги и надежды – словно она пыталась удержать ускользающий момент, понять, где заканчивается сон и начинается реальность.
     Ларей вышел на улицу, вдохнув полной грудью прохладный утренний воздух. Он уже сделал несколько шагов по мощеной дорожке, когда услышал торопливые шаги за спиной. Сьюзи выскочила следом и почти бросилась к нему, прижимаясь всем телом.
     – Ларей… – ее голос дрожал, но в нем звучала отчаянная потребность выговориться. – Ты не представляешь, что со мной было… Этот профессор… Он чуть не удушил меня своими прикосновениями! Я пыталась сопротивляться, но потом… потом начались видения.
     Она говорила быстро, сбивчиво, то впадая в панику, то вдруг оттаивая и даже смеясь – словно ее сознание все еще балансировало на грани между мирами, не решаясь окончательно вернуться в реальность. Ларей слушал, обнимая ее за плечи, и чувствовал, как ее дрожь постепенно передается ему.
     – Я очнулась от холода, – продолжала Сьюзи. – Лед на груди, на спине… А внутри меня что;то гуляло, будто каталось на смертельных горках по моим костям и ложбинам. Это было так реально и в то же время так нереально…
    Ларей сжал ее руку.
    – Ты удивительная, – тихо произнес он.
    Он прекрасно понимал, как «призраки» развлекаются – их игры были жестоки и непредсказуемы. Но сейчас его волновало другое. Слушая Сьюзи, он вдруг почувствовал, что то, что видел и переживал он сам, не должен больше видеть никто. Ее откровенность, ее страх и смелость одновременно словно лишали его соблазна погружать Сьюзи в мир, который она увидела.
      Они шли куда-то прочь от дома – туда, где никого не было. Неважно куда. Сьюзи продолжала рассказывать, добавляя все новые и новые детали своих впечатлений. Ее голос то срывался на панический шепот, то звенел от смеха. Сейчас она была такой милой, такой живой – совсем не похожей на ту сдержанную женщину, какой привыкла казаться в обществе.
     Ларей поправил спавший рукав ее платья и невольно залюбовался ею. В этот момент она послала кому-то воздушный поцелуй – может, призракам, а может, тем, кого он сам не собирался больше видеть вновь.
     Обнявшись, они остановились у невысокой каменной ограды, за которой простирался пустынный парк. Сьюзи повернулась к нему лицом, ее глаза блестели в свете солнечного дня.
    – Знаешь, – прошептала она, – я никогда не боялась своих видений. Но боюсь  призраков, и профессора, он прямо выводит меня из себя.
     Ларей улыбнулся. Он чувствовал, что не может доверять свои ощущения никому. Что его мир не делится на «реальность» и «бред», а существует как единое целое – со всеми его страхами, страстями и откровениями.
    Он наклонился к ней, и их губы встретились. Поцелуй был долгим, глубоким, полным невысказанных слов и обещаний. Где-то вдалеке проехала машина, ветер шевельнул ветви деревьев, а они стояли, обнявшись, и чувствовали себя по-настоящему живыми.
     Позже,  вечером, уже в полутемной комнате, где старинные фолианты словно наблюдали за ними с высоких полок, Ларей, Шнайдер и профессор продолжили разговор. Воздух был пропитан запахом старой бумаги и едва уловимым ароматом ладана – Шнайдер всегда зажигал его во время серьезных бесед, считая, что это помогает «настроить резонанс мышления».
     – Все это выходит за рамки обыденного восприятия, – медленно проговорил Семидолев, постукивая пальцами по корешку фолианта с пометкой «Юнг. Коллективное бессознательное». – Влияние на сознание – не просто психологический феномен. Это вторжение в структуру коллективного бессознательного, где архетипы формируют реальность не менее осязаемо, чем законы физики.
    Шнайдер скептически приподнял бровь:
    – Вы хотите сказать, что призраки – это проекции коллективного страха?
    – Не только, – вмешался Ларей. – Они используют трещины в восприятии. Сьюзи уязвима, потому что ее сознание уже находится в состоянии когнитивного диссонанса. Она видит одно, чувствует другое, а разум пытается это согласовать. В этот момент граница проницаема.
   Профессор одобрительно кивнул:
   – Именно. Как в квантовой механике: наблюдатель влияет на систему. Когда сознание дестабилизировано, оно становится проводником для… иного.
    Ларей задумчиво провел пальцем по краю бокала с виски. Его мысли уже ушли дальше Сьюзи и призраков.
    – А что, если вся наша реальность – такая же нестабильная система? – тихо произнес он. – Доктор Форнель говорил о создании «нового гомункула» как о научном прорыве. Но разве это не продолжение той же логики? Сначала система сводит человека к функции – потребителя, работника, винтика. Затем наука предлагает заменить его усовершенствованной моделью. Свобода воли? Индивидуальность? Они становятся архаизмами, мешающими эффективности.
    Шнайдер нахмурился:
    – Ты драматизируешь. Технологии призваны помогать.
    – Помогать кому? – Ларей резко поднял глаза. – Системе. Она не терпит свободы, потому что свобода непредсказуема. А непредсказуемость – это риск. Вот почему «рыночный идиотизм», как вы его называете, профессор, так яростно атакует все, что не поддается измерению: творчество, интуицию, душу. Он хочет стандартизировать даже сознание.
     Профессор задумчиво смотрел в открытую книгу.
    – Юнг предупреждал: если человек отрекается от своей теневой стороны, она возвращается в виде судьбы. Мы пытаемся вытеснить иррациональное, а оно прорывается в виде войн, кризисов, призраков…
     В этот момент из соседней комнаты донесся слабое пение Сьюзи. Все трое переглянулись. Игра разума, начавшаяся как эксперимент, становилась интереснее с каждой секундой.
     Ларей поднялся, его лицо приняло то самое выражение, которое коллеги называли «взглядом прорицателя» – скупой, сосредоточенный, будто он уже видел на несколько ходов вперед.
    – Истинное преступление, – произнес он, – не в том, чтобы нарушить закон. Преступление – в попытке лишить человека его сути. Его права сомневаться, чувствовать, быть больше, чем функция. И если для защиты этого права нужно договариваться с призраками, системой или даже наукой, потерявшей этические ориентиры, – нужно договариваться, а не воевать.
     Он направился к двери, но на мгновение остановился и добавил:
     – Прощайте, профессор. Сьюзи нужно напомнить, что реальность – это то, что мы решаем считать реальным. Даже если система пытается убедить нас в обратном.
     Сьюзи что-то готовила на кухне, еще не совсем понимая, что привело Ларея –  он словно вынырнул из темной воды на поверхность. Несколько долгих секунд он просто смотрел на нее и не  дышал, пытаясь понять, где заканчивается иллюзия и начинается реальность. Видения таяли, как дым на ветру, но послевкусие сладких губ Сьюзи, еще цеплялось за края сознания.
     Она медленно нарезала мясо. С виду она  выглядела обычной: напевающая какой-то мотив, почищенный лук,  морковь , несколько картофелин, стакан с виски на столе. Никаких признаков  волнения или переживания за  разговор, который продолжался, начатый еще утром. Никаких искажений пространства. Только  запах специй, будто напоминание о том, что ужин будет вкусным.
    Профессор, заметив, что Сьюзи не обращает на него внимание, мягко улыбнулся и собрался к выходу.
   – Я оставлю вас, – сказал он, не оборачиваясь. – Мне нужно вернуться к работе.
     Он коротко кивнул и прикрыл двери, оставив после себя едва уловимый шлейф запаха старых книг и камфоры.
      Сьюзи проводила его взглядом, потом повернулась к Ларею. Тот тоже собрался уходить, внимательно наблюдая за ней.
    – Ты уходишь? – она запнулась, подбирая слова, – так скоро.
     Ларей молча кивнул. Сьюзи сделала глоток виски, и  голос  Ларея стал увереннее:
     – Сначала все кажется нормальным. Потом стены начинают дышать. Картины на стенах оживают, и лица с них смотрят на меня… не как обычно. Они знают что;то. А потом появляются  они – призраки. Но не как в сказках. Они были… фрагментами. Кусками воспоминаний, которые не принадлежат мне.
     Сьюзи закрыла глаза, вспоминая:
    – Один из них шептал: «Ты не существуешь отдельно. Ты – отражение других». Другой смеялся и говорил, что реальность – это договор, который можно разорвать. А третий… третий просто показывал мне картинки – будто кадры из фильма, где я делаю то, чего никогда не делала.
     Ее пальцы слегка дрожали, и Ларей осторожно накрыл их своей ладонью.
    – Ты можешь отделить иллюзию от реальности, – тихо сказал он. – Это главное. Твой разум не обманешь.
    – Но как? – Сьюзи открыла глаза, в них читалась растерянность. – Все было таким осязаемым! Я чувствовала холод от их прикосновений, слышала голоса так четко…
    – Именно поэтому ты и смогла очнуться, – пояснил Ларей. – Твое сознание заметило нестыковки. Например?
     Сьюзи задумалась.
     – Они были в зимней одежде, от них веяло холодом, а за окном  было лето. И еще – тени. Они падали не в ту сторону, будто источник света был внутри комнаты, но ламп не было.
    Ларей слегка сжал ее ладонь.
    – Вот они – трещины. Твой разум не обманешь. Ты заметила нестыковки – и это вернуло тебя в реальность.
    Сьюзи глубоко вздохнула, и на ее лице появилась слабая улыбка.
    – Получается, рассудок определяет сознание?
   – Не только разум, – Ларей слегка улыбнулся в ответ. – Еще и воля. Способность не поддаваться тому , что тебе навязывают. Это то, что система, о которой мы говорили, пытается у нас отобрать. Сделать нас послушными, предсказуемыми. Но ты – больше, чем набор реакций.
   Сьюзи помолчала, потом тихо спросила:
    – А если они вернутся?
    – Тогда ты их узнаешь, – твердо ответил Ларей. – И знаешь, где искать трещины.
    Сьюзи чувствовала, как напряжение покидает ее тело. Она еще не до конца осознавала, что переживает, но четко понимала одно: реальность – та, которую она выбирает, – стоит того, чтобы ее ни с чем не спутать.
     В этот момент на кухню втиснулся Шнайдер. В руках у него были  бокалы и пустая бутылка виски  – словно он нарочно создал этот маленький островок нормальности посреди хаоса.
    – Ну что, герои нашего времени, – произнес он с привычной ироничной усмешкой, – готовы к следующему акту этой драмы? Или, может, наконец-то перейдем к эпилогу?
    Сьюзи невольно рассмеялась. Смех получился немного нервным, но искренним.
    – К эпилогу, – сказала она. – Очень хочу к эпилогу.
    Шнайдер поставил бокалы,  достал еще одну бутылку виски, сел напротив них.
      – Хорошо, – он разлил каждому, себе бросил лед, задумчиво посмотрел на них обоих. – Тогда слушайте. Все, что с вами происходит, – это побочный эффект одного эксперимента. Форнель пытался завершить «мост» между мирами, чтобы использовать энергию других реальностей. Он считал, что это даст ему власть над самой структурой бытия. Но он не учел одного: когда открываешь дверь в иное, оно тоже может заглянуть в тебя, чтобы узнать – кто там ?
    – То есть призраки – это… существа из других миров? – уточнила Сьюзи.
    – Не совсем, – Шнайдер покачал головой. – Это скорее… отголоски. Фрагменты сознания, которые просочились сквозь трещины. Они не злые и не добрые – просто чуждые. Как ветер, который может быть ласковым, а может – смертоносным ураганом. Форнель открыл эту дверь, но не смог ее контролировать. А теперь , когда  его нет, дверь осталась открытой.
     Ларей нахмурился.
     – И что теперь?
     – Теперь все зависит от вас, – Шнайдер посмотрел на Сьюзи. – Ты, Сьюзи, стала своего рода «точкой входа». Твое сознание оказалось наиболее восприимчивым к этим… волнам. Но это  совсем не значит, что ты можешь закрыть эту дверь.
    – Ты о чем? – Сьюзи удивленно подняла брови. – Я с какого боку?
    – Ты уже начала это делать, когда заметила то, что другие не видят, – вмешался Ларей. – Ты увидела трещины, в происходящем и сквозь них заглянула, как в прошлое , так и в то , что может произойти, это твоя реальность. Это твой шаг. Теперь нужно научиться не просто ходить, но и… знать , куда идти.
    – Как? – Сьюзи посмотрела на него с недоверием.
    – Представь, что эти видения – это фильм, который кто-то крутит в твоей голове, – сказал Шнайдер. – Ты можешь просто смотреть, а можешь взять  и перемотать, остановить или вообще выключить. Ты – режиссер этого фильма.
      Сьюзи на секунду закрыла глаза, словно пробуя эту мысль на вкус.
       – Значит, я могу… сказать им «уходите»?
       – Именно, – кивнул Шнайдер. – Скажи им «уходите», и они уйдут. Потому что без твоего внимания они – ничто.
      Сьюзи сделала глубокий вдох, затем медленно выдохнула. Она закрыла глаза и мысленно произнесла: «Уходите. Это моя реальность. Здесь решаю я».
     На секунду в комнате повисла тишина. Казалось, даже воздух замер в ожидании.
     А потом… ничего не произошло. Но Сьюзи почувствовала, как что-то внутри нее расслабилось. Словно тяжелый камень, который она носила в груди, вдруг исчез.
    Она открыла глаза и улыбнулась.
     – Получилось, – прошептала она. – Я их больше не чувствую.
     Ларей обнял ее за плечи.
    – Конечно, получилось. Ты управляешь своими желаниями.
    Шнайдер поднял бокал,произнося тост.
    – За эпилог, – сказал он. – И за то, чтобы он был счастливым.
   Они выпили, и в этот момент комната действительно стала казаться обычной. Старинная лампа мягко светила, отбрасывая теплые тени на стены. Календарь на стене показывал лето, и за окном действительно было лето – яркое, теплое, живое.
      И в этот момент Сьюзи поняла: реальность – это не то, что происходит вокруг. Это то, что ты чувствуешь. И она выбирала чувствовать счастье.


        Глава 21: «Свет в темноте»

       Студия Шнайдера напоминала одновременно лабораторию химика и мастерскую художника. По стенам висели раскадровки, схемы и цитаты из философских трактатов; на полках теснились книги – от трудов по психологии до сборников пьес Шекспира. В воздухе витал запах кофе, бурбона, шнапса, виски, и едва уловимый аромат сигар. На одном из столов лежал свежий номер журналов с броским заголовком о гласности, рядом – стопка различных газет.
     Шнайдер стоял у окна, наблюдая, как к зданию подъезжает черный автомобиль. Из него вышли трое немцев – аккуратно одетые, с деловыми портфелями и настороженными взглядами. Он глубоко вздохнул, поправил галстук и направился встречать гостей.
      – Добро пожаловать в мое скромное убежище, – произнес он с улыбкой, протягивая руку старшему из гостей. – Надеюсь, дорога была приятной?
     – Да, спасибо, – сдержанно ответил немец, пожимая руку. – Мы очень впечатлены вашим сценарием. Он… необычен.
     «Впечатлены, но не убеждены, – мысленно отметил Шнайдер. – Они видят только бумагу, а не то, что за ней».
     Он провел гостей в центр студии, где на большом столе лежали папки с архивными документами – пожелтевшие страницы, фотографии, схемы экспериментов. Среди бумаг виднелись вырезки из газет с заголовками о перестройке, демократизации и новом мышлении.
     – Все это – не выдумка, – сказал Шнайдер, проводя рукой над бумагами. – Здесь собраны свидетельства попыток создать сверхчеловека, изменить сознание. Не ради власти, а ради понимания: что делает нас людьми? Где граница между разумом и безумием? В эпоху гласности такие вопросы уже не табу.
     Один из немцев, молодой человек с пронзительным взглядом, склонился над документами.
     – Вы хотите снять фильм об этом? – спросил он. – Но это же… опасно. Такие темы вызывают вопросы.
      – Именно поэтому я и хочу, – Шнайдер сел в кресло, закинув ногу на ногу. – Искусство должно вызывать вопросы. Иначе оно превращается в украшение стен. Сейчас, когда мы говорим о демократизации культуры, самое время для смелых идей.
      Он замолчал, глядя на гостей. В груди снова зашевелился знакомый страх – тот самый, что преследовал его последние месяцы. «Хоть бы в одном человеке был бы виден свет, – думал он. – Я бы позволил ему загореться».
     Но вслух он сказал другое:
     – Давайте обсудим детали. Я подготовил черновой план фильма. Там есть сцены, которые могут показаться вам спорными, но каждая из них – ключ к пониманию идеи. Мы можем говорить о гуманизации искусства, о том, как кино способно менять сознание людей.
     Пока немцы листали бумаги, Шнайдер отошел от стола , закурил. Мысли метались, как птицы в клетке. «Обращаться к их разуму, просмотревшему мой черновой проект фильма, бессмысленно. А может, я просто накручиваю себя? Может, перестройка – это всего лишь название, а не определение нового мышления?»
     Он почувствовал, как по спине пробежал озноб, а руки слегка стали влажными. «Откуда столько волнения ? Надо переключиться, и все пройдет, и этот порыв тоже пройдет, и я смогу спокойно продолжать и дальше плыть по течению. Нельзя жить с этим гадостным чувством ужаса».
     Шнайдер потер ладони, запустил одну руку в карман , а другой  держал  в артистической позе сигарету. Он представил себя, как он сейчас выглядит  и  мысленно продекламировал тираду: «Не я повинен в этом застое. Я лишь дошел до этого состояния вместе со всеми. Сам негодовал, когда всех вокруг  начинало трясти».
    Его взгляд упал на старую афишу на стене – премьера его первого спектакля. Тогда он верил, что искусство может изменить мир. Теперь же сомнения терзали его душу. «Почему не на рассудок? Это, наверное, потому, что сознание становится безрассудным и жестко отрицает разумность принимаемых решений».
     – Господин Шнайдер? – голос одного из немцев вывел его из задумчивости. – У нас есть несколько замечаний. Возможно, стоит смягчить некоторые моменты?
     Он обернулся, улыбнулся и кивнул:
      – Конечно, обсудим, с учетом того, что если убрать острые углы, исчезнет и смысл. Сейчас время перемен, и кино должно отражать эту остроту сознательности  населения.
      Когда гости углублялись в обсуждение, Шнайдер незаметно отходил в сторону. Он  снова доставал пачку сигарет и закуривал, несколько раз чиркнув зажигалкой. Пламя дрогнуло и вспыхнуло, освещая его лицо.
      Внезапно он ощутил, как его тело расслабилось и волнение отступило. «Вот и все, – подумал он. – Любой нормальный человек, испытывает страх, находясь в  одиночестве и не  ощущении  не понимания. Вероятно, именно для этого и была создана Ева для Адама, чтобы не было страшно находиться одному, хоть и в Райском лесу. Известно, что вдвоем жить спокойнее, особенно когда каждая ночь может стать последней».
     Дым от сигареты поднимался к потолку студии, растворяясь в полумраке. Шнайдер глубоко затянулся и улыбнулся. Он испытывал глубокое, расслабленное и легкое счастье, характерное для состояния после пережитого волнения, которое невозможно предугадать.
      – Итак, – он вернулся к обсуждению, – давайте продолжим знакомство постепенно, соблюдая определенную последовательность. У меня есть идея для ключевой сцены… В ней герой стоит перед выбором: остаться в зоне комфорта или шагнуть в неизвестность – прямо как наша страна сейчас, в эпоху перестройки.
     Гости переглянулись, и в их взглядах появилось нечто новое – не просто интерес, а искреннее любопытство. Шнайдер заметил этот момент и мысленно поблагодарил судьбу за эту возможность. Возможно, даже в самые темные времена можно найти свет.
      Немец достал из кармана небольшой аппарат, переключил зеленую лампочку на красную и обратился к Шнайдеру:
      – Такие аппараты связи сейчас широко используются западноберлинскими предпринимателями. Уверен, что скоро они появятся и у вас. Заказ на зональную границу и обслуживание уже рассматривается на правительственном уровне – в рамках расширения международных контактов.
      С другой стороны раздался чистый низкий мужской голос:
      – Сейчас запросим.
     Немец пояснил:
      – Необходимо всегда оставаться на связи, чтобы оперативно принимать решения. В условиях ускорения научно;технического прогресса это критически важно.
     – Я понимаю, – ответил Шнайдер. – Хотите сигарету?
     – С удовольствием, – ответил немец. – Нет, спасибо, я прикурю сам. Яркая вспышка может отвлечь внимание. У меня был подобный случай во время переговоров в Бонне.
     Он ловко прикурил от зажигалки, глубоко затянулся и сказал:
      – Я всегда предпочитаю сигареты марки «LM», но ваши, пожалуй, крепче. Настоящий советский дух.
      Немец слушал то, что ему передавали по телефону, а затем, обращаясь к Шнайдеру, спросил:
     – Будем подписывать соглашение? В рамках международного культурного сотрудничества это может стать знаковым проектом.
     – А что делать? – ответил Шнайдер. – Это только в книгах и американских фильмах запирают наших солдат в подвалы, чтобы добиться результата. Меня запирать в подвал не нужно… Да и вы теперь осведомлены о том, что и так неизбежно произойдет. Перестройка идет, и искусство должно идти в ногу со временем.
     – Мало ли что говорят о нас и американцах. Мы привыкли. Пусть продолжают говорить, – усмехнулся немец.
     – Нет, – задумчиво ответил немец в трубку, но это не помешало ему быстро подключить диктофон и сказать: – Он согласен. Как быть?
     Там внимательно выслушали ответ немца и сказали:
      – Ясно. Хорошо.
     Шнайдер посмотрел на немца, который осторожно положил трубку в карман, и спросил:
      – Что вы решили?
      – Такой момент сотрудничества упускать нельзя, – ответил немец. – В эпоху гласности и демократизации совместные проекты – это мост между культурами. Ваш сценарий может стать символом нового времени.
       Шнайдер улыбнулся. Впервые за долгое время он почувствовал, что все складывается правильно. Возможно, его фильм действительно станет частью этих перемен – не просто отражением эпохи, а ее активным участником.
Кроне допечатал страницу, закурил, вставил в машинку чистый лист и посмотрел в широкое, без рамы, окно. Город засыпал, и поэтому сине-неоновое освещение «Европейского центра» казалось тревожным и неживым.
                ***
      Ларей прочитал заметку на первой полосе и замер. Заголовок гласил: «Перестройка и культура: новый этап международного сотрудничества». В статье вскользь упоминался Шнайдер – как режиссер, заключивший договор с западногерманской кинокомпанией на создание совместного фильма о «диалоге эпох». Тон был благожелательным, почти восторженным: «В духе гласности и демократизации искусство преодолевает границы».
      – Видишь? – Ляховский откинулся в кресле, постукивая пальцами по столу. – Все идет по плану. Никакой грязи, только позитив. Сейчас каждая такая новость работает на имидж перестройки.
     Ларей сложил газету, аккуратно разгладил складки.
     – Но что, если всплывут детали о его прошлом? О «вулкане дракона»? Вы же знаете, как это бывает: сегодня – культурное сотрудничество, завтра – скандал с привкусом нацизма.
     Ляховский усмехнулся, достал из ящика стола папку с грифом «совершенно секретно» - «Для служебного пользования» и толкнул ее к Ларею.
     – Открывай. Здесь все, что нужно знать тебе. И все, что не нужно знать остальным.
     Ларей открыл папку. Внутри лежали копии документов, фотографии, вырезки из старых газет. Он пробежал глазами по строкам:
    «1938 год. Переговоры Шнайдера-Дорн-Брока с баварским правительством о покупке земли в Берхтесгадене. Отказ. Приобретение участка в 8 км; неподалеку. Строительство инфраструктуры: шоссе для грузовиков, штольня в скалах, электростанция на водопаде…»
     – «Вулкан дракона», – пробормотал Ларей. –  Взрыв в штольне, слухи об атомных испытаниях… А потом – тишина.
    – Тишина – это хорошо, – кивнул Ляховский. – Особенно когда за ней поднялись  заводы, выпускающие жаропрочные металлы и ракетное топливо. Гитлер интересовался его работами, канцлер Кизингер – тоже. Но сейчас это не имеет значения. Важно, что мы скажем миру.
     Он встал, подошел к часам, стоящим посреди кабинета у стены, открыл дверцу и  завел до конца механизм.
   – Перестройка – это не просто слово, – продолжил Ляховский, не оборачиваясь. – Это инструмент. Гласность – тоже. Мы даем миру то, что он хочет видеть: открытость, сотрудничество, культурный обмен. А то, что скрыто за кулисами… Пусть остается там.
     Ларей закрыл папку, но не убрал ее.
     – А если немцы начнут копать глубже? Их разведка – не шутка. Особенно те, кто вырос на опыте IV отдела.
    – Пусть копают, – пожал плечами Ляховский. – Они найдут ровно то, что мы им позволим.     Официальная версия:  Шнайдер-Дорн-Брок, был эксцентричным промышленником. Он работал на всех сразу, но никому не принадлежал. А Шнайдер… Шнайдер снимает кино. И не имеет к Дорн-Броку , никакого отношения.
    Он вернулся к столу, взял ручку и начертил на листе бумаги две пересекающиеся линии.
   – Вот схема. Горизонтальная – культура, гласность, международное сотрудничество.  Вертикальная – безопасность, контроль, наследие прошлого. Точка пересечения – Шнайдер. Он связывает эти миры. И пока он верит, что творит искусство, страна будет использовать его для своих целей.
     В дверь постучали. Вошел секретарь с телеграммой. Ляховский вскрыл конверт, пробежал глазами текст и улыбнулся.
     – Как раз о нем. Немцы подтвердили финансирование. Более того, они хотят включить в проект эпизод о разрушении Берлинской стены. Символично, правда?
  Ларей кивнул, но в глазах его мелькнуло сомнение.
 – Символично. Но что, если символы начнут жить своей жизнью? Что, если Шнайдер решит, будто он управляет процессом?
  – Тогда, – Ляховский положил руку на папку с документами, – тогда ему напомнят, что у каждого символа есть своя цена. И своя история.
     Он нажал кнопку на столе, и в кабинет вошел помощник.
    – Подготовьте распоряжение, – приказал Ляховский. – Шнайдеру обеспечить полную поддержку.
     –  Гласность. – Поднял он глаза на Ларея. –  Мы  уже  собрали чемоданы обратно,  а теперь вот поручено следить за доставками, перепиской, даже за разговорами в курилках. В эпоху гласности  «там», он указал пальцем  на верх, особенно хотят  знать, что именно скрывается на местах, за гласностью.
      Помощник кивнул и вышел. Ларей встал, собираясь последовать за ним, но Ляховский остановил его жестом.
     – И еще, Ларей. Найдите все, что есть о тех исследованиях в клинике, которые вы обнаружили « в своей голове».   Пусть «ваши» эксперты-призраки, он явно веселился, проверят, нет ли связи  прошлого, с современными разработками. Перестройка перестройкой, но безопасность – прежде всего.
     Когда дверь за Лареем закрылась, Ляховский снова смотрел ему вслед. «Что творится в людей в голове?»
      На улице  зажглись фонари, и их свет смешивался с отблесками витрин. Где;то там, в этом городе, Шнайдер обсуждал сценарий со своими немецкими партнерами, верил в силу искусства и не подозревал, что его фильм уже стал частью большой игры.
    «Искусство отражает реальность, – подумал Ляховский. – А мы отразим его так, как нужно нам». 
     Ларей вышел из здания управления, вдохнул прохладный вечерний воздух и решительно направился к дому Шнайдера
      «Нельзя пускать к нему наблюдателя, – думал Ларей, сворачивая в узкий переулок. – Шнайдер – не враг, не объект слежки. Он – человек, который видит мир иначе. И если кто и должен быть рядом с ним сейчас, то только я».
      Дверь открыл сам Шнайдер. Он выглядел изможденным: под глазами залегли тени, волосы всклокочены, на халате – пятна от Виски.
    –Ларей? Ты? – удивился он. – Заходи. Хотя, честно говоря, я сейчас не в лучшей форме.
    –Вижу, – Ларей вошел, закрыл за собой дверь. – Ты сегодня спал?
    – Какое там… – Шнайдер махнул рукой и побрел к столу, заваленному бумагами, раскадровками, фотографиями. – Я только что просмотрел отснятый материал, и стало мне так горестно, хоть вой. Что происходит со мной? Кто так хитро шутит – между тем, как возник замысел и пошла продукция, – кто-то, постоянно путает, мешает, гадит?!
     Он опустился в кресло, обхватив голову руками. Ларей молча налил виски и выпил – резко, залпом, будто топил в янтарной жидкости собственные сомнения. Затем наполнил стакан для Шнайдера и протянул ему.
    – Что такое «замысел»? – спросил Шнайдер, пригубив виски. Его голос дрожал, но не от слабости – от накала чувств. – Некоторые режиссеры могут заранее изложить концепцию будущей картины до начала съемок. Я же не способен это сделать: мысли хаотичны, вижу обрывки разговоров, лица, ощущаю интересные коллизии, но когда пытаюсь их зафиксировать, результат получается сухим, лишенным глубины, как жалкое подражание реальности!
    Ларей сел напротив, внимательно слушая. Этот тон он знал – так Шнайдер говорил на грани творческого прорыва или кризиса. В такие моменты слова режиссера напоминали вспышки молний: ослепляли и обнажали суть вещей.
    – Современное искусство разделилось на два противоположных направления, – Шнайдер встал и начал мерить комнату шагами, его голос звучал все громче, почти пророчески. – Первое –фактография, документалистика, строгое следование фактам, как у Цвейга! Холодное, бесстрастное зеркало реальности, где нет места душе. Второе – «самовыражение», представленное мастерами вроде Феллини, Антониони и Лелюша! Искусство как исповедь, как крик, обнажающий раны творца!
   – А где твое место? – тихо спросил Ларей, катая кубик льда во рту.
   – В этом и проблема! – Шнайдер остановился, резко развернувшись к собеседнику. Его глаза горели фанатичным огнем. – Критики говорят, что Феллини игнорирует социальные проблемы. Но это не так! Когда он обнажает душу, причиняя боль близким, он жертвует собой во имя искусства: «Смотрите, я анатомировал себя ради вас. Не повторяйте моих ошибок, но задумайтесь о следующем!»
    Он подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение – бледное лицо, тени под глазами, волосы, растрепанные от волнения.
   – Другие считают: «Документ интереснее фантазий. Пусть факты говорят сами за себя». Люди обращаются к документалистике, потому что устали от диктатов – от страхового агента, чиновника, писателя, критика, премьер-министра. Все это надоело! Они хотят правды, но правда –это не голые факты. Правда – это то, что бьется здесь! – он ударил себя в грудь. – То, что заставляет сердце сжиматься от боли и восторга!
    Ларей кивнул, уловив мысль Шнайдера. Он видел, как режиссер преображается – из измученного сомнениями человека превращается в проповедника.
    – Но в нашем мире все подчинено законам и нормам – будь то законы, тирания или демократия, – говорил Шнайдер. Его голос звучал почти яростно. – Но это рамки! Железные клетки, в которых мы все сидим! Зачем тогда творчество? Чтобы украшать прутья? Чтобы делать решетки чуть более красивыми? Нет! Искусство должно ломать эти стены!
     Он резко повернулся к Ларею, его глаза сверкали.
    – Я пытался перейти от «самовыражения» к документалистике, но понял, что это не мое. Художник должен вернуться к себе, к людям. К их боли, к их надежде, к их свободе!
    В комнате повисла тишина, густая, как дым от сигарет. Ларей встал и подошел к стене с раскадровками – хаотичными набросками, лицами, символами. Он провел пальцем по одному из рисунков – силуэт человека, стоящего на краю обрыва.
    – Значит, твой фильм – поиск? – спросил он. – Поиск себя в мире, подчиненном внешним диктатам? А что немцы?
    Шнайдер усмехнулся, но в усмешке не было иронии – только сплошные сомнения.
    – Немцы как всегда – пьянство и стремление к победе. Это нам хорошо до Берлина, а им –смерть! – он впервые улыбнулся, но улыбка быстро угасла. – Мой герой будет скитаться, ища границу между диктатом мира и началом свободы творчества. Он будет падать, вставать, снова падать – но не остановится. Потому что эта граница – внутри. И пока мы ее не очертим, мы будем рабами чужих правил.
    Он сделал еще глоток виски, поставил стакан на стол и посмотрел Ларею в глаза.
   – Я сниму этот фильм, – произнес он твердо. – И он будет не просто картиной. Он станет вызовом. Вызовом, который тряхнет и  тех, кто спит, и тех, кто дремлет. Гласность – это не только слова политиков. Гласность – это когда художник творит правду. И пусть эта правда будет страшной, неудобной, опасной – она должна быть показана.
     Ларей молча поднял свой стакан. Они чокнулись, и звук стекла прозвучал как набат. За окном шумел город эпохи перестройки – город, который тоже искал свою границу между прошлым и будущим. 
      – Мне можно с тобой? – спросил Ларей. – Не как наблюдатель, не как сыскарь, а как тот, который оказался,  если вдруг – друг! Мне самому нужно разобраться и найти свой баланс. Потому что ты прав: искусство, как и человек,  должно быть свободным. Даже если мир вокруг диктует свои правила.
    Шнайдер посмотрел на него, и в его глазах появился  озорной огонек.
   – Наливай, Ларей. Знаешь, может, именно этого мне и не хватало – не советчика, не критика, а человека, который просто скажет: «Будь здрав – боярин!».
    Они сидели за столом, глядя, как  рассеивается дым сигарет. Здесь, в этой комнате, рождалась новая идея – идея фильма, который мог стать отражением эпохи перестройки, ее противоречий и надежд.
       – Ладно. Поплакался, и будет, – Шнайдер резко поставил стакан на стол, и виски чуть не выплеснулся через край. – Когда я закончу эту картину о сегодняшнем «новом мышлении», о том, как там благодушествуют с генералами СС в том же Далеме, где жил Гиммлер, и о студентах, которые влачат полуголодное существование, возьму тебя в свою студию: к старости будешь обеспечен вполне пристойной пенсией.
    Ларей усмехнулся, покрутил в руках стакан с виски и сделал небольшой глоток.
     – Звучит как план на случай моего провала, – заметил он. – Но я уверен, твой фильм взорвет экраны. Особенно сейчас, в эпоху гласности. Между прочим, сегодня мне попались секретные материалы о твоем однофамильце, Шнайдере;Дорн;Брок, – продолжил Ларей, понизив голос. – Старый Шнайдер;Дорн;Брок… Посмотри, никого не напоминает? А Ганс – его сын? Мне порой кажется, что он – само опровержение теории наследственности: так он не похож на своего отца.
     Он протянул фото Шнайдеру, подошел к свету и  сам  уставился на фото,  всматриваясь в  лица, на семейном  портрете.
     – Я приходил к Ляховскому по поводу тебя и твоих гостей из Западного Берлина, хотел «покошмарить» слегонца. Разведать, что тут у вас, как бы боем. Это был смешной и странный разговор. Он предложил поставить за тобой наблюдение и прекратить всякий «кошмар».
      Шнайдер напрягся, но не подал виду.
      – И что ты ответил?
      – Если бы я не принял решения вернуться в твой кинематограф , я бы, возможно, ухватился за его предложение, – Ларей уставился на Шнайдера, и в его глазах мелькнула усмешка.
     – Они предложили мне сделать ленту о его концерне.– Он постучал  по  лицу. Которое очень напоминало Форнеля. –  Говорили о трагедии, которая нас всех ждет, и обещали сказать мне такое, от чего возможно, содрогнется мир. Впрочем, это сейчас несущественно. Главное – принять решение. Сказать  честно – я устал от реальных проблем. Иллюзия, вот что  вечно и неустанно.
    Шнайдер встал, подошел к Ларею и положил руку ему на плечо.
    – Искусство должно говорить о вечном. О любви, мечтах, надежде. О том, что делает нас людьми.
    – Да, можешь выразить «сочувствие», – Шнайдер снова сел в кресло, взял стакан и сделал глоток. – Мой «Нацизм в белых воротничках» показали в Берлине. Немцы  привезли гонорар. А, у нас о картине по-прежнему молчат, как воды в рот набрали. Я успокаиваю себя тем, что, значит, прижал кого;то. Но ведь честолюбие съедает!
     В этот момент дверь распахнулась, и в комнату заглянул ассистент Шнайдера.
     – Шнайдер! – окликнул он, заглянув в комнату без стука. – Свет поставлен, актеров привезли, ждут вас.
    – Хорошо. Иду. Спасибо, – Шнайдер встал, потянулся и хлопнул Ларея по плечу. – Видишь? Работа не ждет.
     Он подошел к столу, сложил листы бумаги, убрал их в папку и бросил взгляд на Ларея.
     – Пойдем, – сказал Шнайдер. – Покажем им всем, что такое настоящий кинематограф чувств. Пусть мир вздрогнет – не от политики, а от правды, которую мы вложим в каждый кадр.
     Ветер за окном вдруг усилился, раскачивая ветви деревьев, словно вторя решимости режиссера. Где;то вдали гудел пароход, уносящий пассажиров в неизвестность, а Шнайдер уже шагал к съемочной площадке – навстречу новому дню, новым кадрам и новой правде.
     Позже, просматривая отснятый материал, Шнайдер сидел перед экраном, держа в руке граненый стакан с подстаканником – реликтом советской эпохи, который он хранил как талисман, – и попивал остывший чай. На экране мелькали лица, голоса и неподдельные эмоции, и режиссер улыбался.
    – Вот она, правда, – пробормотал он себе под нос. – Не лакированная, не приглаженная, а живая. Как в час пик на базаре: шумно, хаотично, но по-настоящему.
     Ассистент рядом нервно теребил край рубашки и спросил:
      – Шеф, а это точно пройдет? Не загремим ли мы за такую правду куда-нибудь шишки собирать , чтобы зубы от цинги не выпали. За полярный круг, снимать фильм про северное сияние?
      Шнайдер хмыкнул, не отрываясь от экрана:
     Спускаясь по лестнице с люминесцентной краской, Шнайдер ощутил себя как в детстве, будто снова был пионером. Красный, синий, белый – цвета, когда;то символизировавшие светлое будущее, теперь казались далекой мечтой.
     «Пионерский лагерь, клятвы верности… – усмехнулся он. – А теперь вместо клятв – талоны на сахар, вместо костров – очереди за водкой».
      Массовки собралось пара десятков человек, среди них группе было две женщины и два мужчины, актеры. «Вероятно, из местного театра, – подумал Шнайдер. – Они смотрят на камеру так, будто она вызывает их в партком. Но это и хорошо – никто их не знает. Мне нужны обычные люди, без глянца. Эпоха гласности требует показать реальность без прикрас».
     – Добрый вечер, – обратился он к участникам съемки. – Извините за поздний час. Жизнь сейчас такая: не перестроишься, можешь всю жизнь простоять в очереди.
     – Добрый вечер, – ответили ему, как будто повторяли песню о светлом будущем, но забыли слова.
     Шнайдер осмотрел группу: «Яркая девушка,  актриса, выглядела лучше остальных. Вторая хоть и  ухоженная, но явно не дотягивала для обложки журнала. Мужчины тоже не идеальны, но это и хорошо – для  правды, не нужны эталоны. Нужны люди, отражающие эпоху перемен. Чтобы зритель мог сказать: Это же я – а этого я  знаю».
      Сумрачный вечер. Узкая улица в любом районе города едва освещена редкими фонарями – один перегорел, другой мигает, отбрасывая неровные тени на асфальт. Воздух пропитан влажностью ранней осени, запах сырости смешивается с дымом от чьих;то сигарет.
     У угла дома, возле массивной двери с облупившейся краской, собралась небольшая толпа. Люди стоят не плотной очередью, а разрозненно – кучками по два;три человека, переговариваются вполголоса, поглядывают по сторонам. Атмосфера напряженная, но привычная: все знают правила этой странной игры.
      Каждый, кто подходит к месту, достает из кармана шариковую ручку – чаще всего синюю, дешевую, оставляющую бледные следы. Кто-то использует химический карандаш: он ярче, но может размазаться. Люди наклоняются, подставляют ладонь и аккуратно выводят на коже два элемента:
     Номер – арабская цифра, иногда с пометкой «+1» или «+2», если человек пришел за семьей;
Фамилия – коротко, заглавными буквами, часто сокращенно: «Петров» превращается в «ПЕТР», «Смирнова» – в «СМИРН».
     Надписи получаются неровными, местами смазанными – рука дрожит от холода или волнения. Кто;то дует на чернила, чтобы быстрее высохли, кто;то прячет руку в карман, оберегая метку.
    Сделав отметку, человек отходит в сторону, кивает знакомым:
     – Я записался, пятнадцатый.
     – А кто перед тобой?
     – Иванов, с третьего подъезда. Он за двоих, так что считай семнадцатый я.
    Некоторые не уходят далеко – топчутся поблизости, поглядывают на дверь, будто надеются, что вот;вот объявят начало раздачи. Другие же скрываются в сумраке переулков: надо успеть добежать до дома, покормить детей, или перехватить что;то съестное, или просто передохнуть от нервного напряжения.
   Через час-другой люди начинают возвращаться. Они сразу ищут глазами тех, кто остался «на посту», сверяются:
    – Так, я был двадцать третий, Смирнов… где он?
    – Ушел полчаса назад. Перед ним – Козлов, он еще тут, вон стоит у дерева.
    – Значит, я двадцать четвертый теперь? Точно?
    – Да, точно. Но только что там дают – никто не знает.
     Начинаются оживленные обсуждения. Голоса чуть громче, жесты активнее:
   – Говорят, мясо привезли. Свинина, даже с жирком!
   – Да ну, мясо… Вчера тоже так говорили, а выдали по банке кильки на нос.
   – А я слышал, мыло. Хозяйственное, но хоть какое.
   – Или стиральный порошок. «Лотос», может…
   – Эх, хоть бы крупы какой. Рис, гречка…
   В толпе мелькает мужчина в потрепанном пальто. Он не записывался, не стоит в очереди – ходит вдоль группы, прислушивается, улыбается заискивающе:
   – Ребята, а кто может место уступить? Деньги есть, честно. Жена в больнице, надо хоть крупы какой…
    Кто-то отворачивается, делая вид, что не слышит. Другие переглядываются:
   – Пять рублей дашь?
   – Три! И то потому, что сам устал тут торчать.
   – Ладно, три. Пиши на моей ладони: «28, СИДОР». И смотри, не обмани!
   Сделка совершается быстро. Мужчина прячет в карман мелочь, передает свое место, стирает надпись с ладони – теперь он свободен. Покупатель же, получив номер, отодвигается в сторону, прячет руку, ждет. Надежда на то, что сегодня повезет, греет сильнее, чем любое пальто.
    А дверь все еще закрыта. Фонарь мигает. Ветер гонит по асфальту обрывки газет. Люди стоят, кутаются в куртки, переминаются с ноги на ногу. Они привыкли ждать. В эпоху перестройки ожидание – это тоже действие.
     После настройки софитов глаза привыкали к темноте. «Экономим, друзья, – вздохнул Шнайдер. – И на электричестве, и на дублях. Зато продюсер не вмешивается в творчество – не дает советов, как снимать».
     – Друзья, – обратился он к массовке. – Мы снимаем фильм;размышление. Забудьте о ролях, есть только люди и их мысли. Никаких заученных фраз – только живая речь.
      Он сделал паузу. «Сегодня здесь соберутся люди всех поколений. Ваша задача – говорить о будущем, переменах, надеждах. Я не хочу вас заранее готовить, чтобы не было фальши. Пусть все будет естественно, как в жизни».
     – Вы хотите, чтобы мы были собой? – спросила одна из женщин.
     – Именно! Никаких штампов. Представьте, что перед вами сосед, коллега, друг. Спросите меня о будущем.
     Женщина замялась, потом спросила: «Верите ли вы, что перемены к лучшему? Что мы создадим общество, где каждый услышан?»
     – Верю, – ответил Шнайдер. – Перестройка – это возможность говорить правду, быть честными.
     За стеной раздался шорох. «Наблюдатели уже здесь? Пусть слушают. Гласность – для всех».
     – Начнем? Говорите о надеждах, страхах, будущем. Правда не карается – поощряется.
     Ассистент кивнул осветителю. Оператор проверил камеру. Шнайдер глубоко вздохнул и тихо сказал: «Поехали».
     Съемка: правда, без прикрас.
    Сначала все шло гладко. Но вскоре маски начали спадать.
     – Правда, что раньше было лучше? Моя мать говорит, что тогда был порядок, а теперь – свобода, а в магазинах пусто. Как в сказке: свобода есть, а колбасы нет.
     – Да какой порядок? Мой отец за колбасой в Москву ездил! А теперь работы нет… Раньше был план, а теперь – выживать.
    – А водка? Ее хоть по талонам, хоть без – не достать. Зато на свадьбах безалкогольные торжества! Праздник без радости – как перестройка без колбасы.
    – Зато трезвость пропагандируют, – вздохнула чернокожая актриса. – А вечером во дворах все равно звенят бутылки. Все делают вид, что не замечают. Как в анекдоте: «Алкоголизм – болезнь, но мы ее победим… когда достанем».
    – И главное, все ждут, что станет лучше. А оно не становится. Только лозунги меняются: «догнать и перегнать», теперь – «ускорение и гласность». В кармане пусто, в душе тревога.
     Шнайдер замер, слушая их. Он не ожидал такой откровенности, но это было именно то, что нужно.
     – Говорите то, что думаете. Сейчас не время для улыбок – время для правды.
     Люди заговорили свободнее – о дефиците, потерянных надеждах, страхе перед будущим. Кто-то достал фляжку и сделал глоток. Остальные понимающе переглянулись.
     Шнайдер кивнул оператору: «Снимай. Это и есть гласность».
     Финал: правда сильнее слежки.
     Когда съемка закончилась, актеры молча стояли. Женщина, заговорившая о дефиците, подошла к Шнайдеру: «Простите, если мы сказали не то».
     – Нет, вы сказали именно то, что нужно. Это и есть суть.
     – А ты вспомни, что сейчас? Гласность! Свобода слова! Раньше за такое партбилет на стол клали, а теперь… это искусство. Перестройка, брат. Время, когда можно говорить вслух о том, что раньше шептали на кухнях.
     Оператор, куривший в форточку, обернулся и сказал:
    – Да, только вот органы никуда не делись. Тот тип в углу, я его еще на прошлой съемке    заметил. Следит, голубчик, как будто конспект пишет: «Пункт первый: граждане недовольны дефицитом. Пункт второй: сомневаются в перспективах перестройки».
    – Пусть пишет, – махнул рукой Шнайдер. – Пусть докладывает. Может, наверху наконец услышат, о чем люди на самом деле думают, а не о том, что пишут в газетах.
     Он перемотал пленку и снова посмотрел на кадр, где чернокожая актриса с горькой усмешкой говорила: «Все делают вид, что не замечают, но все понимают».
      – Вот это и есть наша эпоха, – тихо произнес режиссер. – Все, все, понимают, но делают вид, что все хорошо. А мы… мы, сломаем этот порочный круг. Покажем, что люди – не манекены с плакатов, а живые, со своими страхами, надеждами, обидами.
     Ассистент вздохнул и сказал:
    – Но как это примут? Вдруг скажут: «Что за пессимизм? Где энтузиазм строителей коммунизма?»
     Шнайдер откинулся на стуле и постучал пальцами по столу:
     – А я тебе скажу. Настоящий энтузиазм – это когда люди не боятся говорить правду. Когда не надо прятать пустые полки за лозунгами «Все для блага человека». Перестройка – не про красивые слова, а про реальные дела. Наш фильм – про это. Про то, как люди пытаются понять, где они: в новой жизни или в старом бардаке с новыми вывесками.
     В дверь постучали. Все замерли. Оператор затушил сигарету, ассистент нервно сглотнул. Шнайдер крикнул:
     – Войдите!
     В комнату заглянул человек в сером костюме с портфелем. Он слегка поклонился и сказал:
     – Извините за беспокойство. Я из… гм… из вышестоящей инстанции. Можно взглянуть на материал?
     Шнайдер медленно поднялся и посмотрел собеседнику в глаза:
     – Конечно. Смотрите. Только предупреждаю: здесь нет ни измены Родине, ни антисоветских высказываний. Это голоса эпохи. То, о чем говорят люди в очередях, на кухнях, в барах. То самое, что и есть гласность.
     Человек помолчал, просмотрев,  кивнул:
     – Любопытно. Очень любопытно. Знаете, а это… неожиданно честно. Может, как раз такая правда нам и нужна, чтобы понять, куда двигаться дальше.
     Он закрыл портфель и развернулся к двери, но остановился:
    – Кстати, режиссер, а вы не думали показать этот материал на каком-нибудь фестивале? Мне кажется, за рубежом это вызовет большой интерес. Правда всегда в цене, особенно когда она редкая.
     Когда он  ушел, в комнате стало тихо. Первым очнулся ассистент:
    – Шеф… это что сейчас было? Разведка боем или нам действительно дали зеленый свет?
     Шнайдер рассмеялся:
     – А это, друзья мои, и есть магия перестройки. Сегодня ты под колпаком, а завтра – участник культурного процесса. Главное – не бояться говорить то, что думаешь, и снимать то, что видишь.
     Он встал, потянулся и сказал:
     – Ну что, товарищи? Пойдемте, отметим начало новой эры в нашем кино. Только имейте в виду: водки по талонам, зато разговоров – без ограничений!
     Все рассмеялись, напряжение последних часов испарилось. Оператор хлопнул ассистента по плечу:
     – Пошли. Будем говорить правду, и пить чай. Пока водку не завезут.
     Шнайдер выключил монитор, взглянул на застывшее изображение женщины, говорящей о потерянных надеждах, и прошептал:
     – Это и есть наш фильм. Не про лозунги, а про людей. Не про планы, а про жизнь. Пусть она пока неидеальна, но зато настоящая.
      Шнайдер сидел перед монитором, погруженный в созерцание мерцающих строк. Финальный монтаж был завершен, и на экране мелькали последние кадры. Камера плавно отдалялась, демонстрируя людей в очередях, на улицах и в их домах. Лица, эмоции, движения – все это казалось живым.
    – Мы справились, – тихо произнес Шнайдер, повернувшись к ассистенту и оператору.
     Ассистент, который нервно мерил шагами помещение, остановился и с улыбкой взглянул на режиссера.
     – Да, шеф. Это было… невероятно.
     Оператор задумчиво кивнул, не отводя взгляда от экрана.
     – Интересно, что будет дальше?
     Шнайдер пожал плечами.   
    – Теперь остается только ждать. Ждать реакции людей, ждать последствий. Но одно я знаю точно: мы показали истину.
    После премьеры фильма, раздался звонок. Шнайдер взял трубку.
     – Слушаю.
    – Из Госкино. Говорят, фильм получил утвердительные отзывы. Поздравляем с  премьерой.
    Шнайдер улыбнулся.
      – Отлично. Значит, мы не зря старались.
    Прокат состоялся в одном из крупнейших кинотеатров города. Зал был переполнен, и зрители с нетерпением ждали начала. На экране начали появляться первые кадры, и публика замерла. Они узнавали себя, своих соседей, друзей. Это было то, что они всегда пытались скрыть, но что всегда было у них на душе.
     Когда фильм завершился, в зале царила тишина. Затем раздались аплодисменты, зал наполнился движением. Люди вставали, обнимались, обменивались впечатлениями.
   – Это было просто потрясающе! – воскликнул кто;то.
   – Спасибо, что показали нам правду, – добавил другой.
    Шнайдер наблюдал за происходящим из;за кулис. Он чувствовал, что создал нечто значимое.
    – Мы создали историю, – прошептал он, глядя на зрителей.
     Его фильмы становились сенсацией, и люди искренне верили и  говорили о переменах. Они начали осознавать, что могут изменить свою жизнь, что могут, открыто выражать свои мысли.

           Глава 22 . «Тени прошлого»

       Лето в загородном доме Шнайдера дышало покоем и легкой праздностью. Солнце заливало террасу золотистым светом, в саду благоухали розы, а где;то вдали, за лужайкой, в яблоневом саду,  и виноградными аллеями и вишневыми зарослями, слышался звонкий смех Сьюзи и Элизы.
      Ларей, следователь по профессии и давний, ставшим близким знакомым Шнайдера, сидел в тени раскидистого дуба с книгой в руках, но взгляд его то и дело скользил к двум женщинам , роскошным и соблазнительным. Сьюзи, бывшая жена Шнайдера, теперь была близка с Лареем – их связь казалась естественной, будто так и должно было быть. Рядом с ней кружила Элиза, ее подруга, женщина с острым умом и еще более острым взглядом на жизнь. Ее карьера строилась на умении очаровывать – от одного мужчины к другому, как шептались в свете, но делала она это с таким изяществом, что никто не решался осуждать.
     Ляховский, гость дома, начальник Элизы, едва не ставший ее мужем, расположился в шезлонге неподалеку. Его, казалось, интересовало только одно – общество женщин, их улыбки, смех, намеки. Он лениво потягивал лимонад, поглядывая то на Сьюзи, то на Элизу, и явно строил планы на вечер.
     Шнайдер стоял у перил террасы, глядя вдаль. Высокий, подтянутый, с сединой на висках, он казался воплощением спокойствия. Но Ларей знал: за этой маской скрывается, что;то большее. Что;то, чего Шнайдер никогда не показывал.
    Ларей отложил книгу, поднялся и направился к террасе. Поднявшись по ступеням, он остановился рядом со Шнайдером.
    – Прекрасный день, – заметил Ларей, глядя на гуляющих по саду женщин.
    – Да, – коротко ответил Шнайдер, не отрывая взгляда от горизонта.
    – Сьюзи выглядит счастливой, – продолжил Ларей, пытаясь поймать настроение Шнайдера.
    – Она всегда умела находить радость в мелочах, – отозвался Шнайдер. – В отличие от меня.
    Ларей помолчал, потом решился:
    – Знаешь, я все думаю… Твоя биография начинается с театрального училища. А что было до?
    Шнайдер медленно повернул голову. В его глазах мелькнуло, что;то неуловимое – то ли раздражение, то ли грусть.
    – А что должно было быть? – спросил он ровным голосом.
    – Ну, детство, школа, семья… – Ларей пожал плечами. – У всех есть прошлое.
    – У всех, – согласился Шнайдер. – Но не все хотят о нем вспоминать.
    – Или не все могут, – тихо добавил Ларей.
    Шнайдер усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
    – Ты следователь, Ларей. Ты привык искать ответы. Но иногда их просто нет. Или они никому не нужны.
    – Мне нужны, – твердо сказал Ларей. – Ты мне не чужой, нас  очень много связывает. И я хочу знать, кто ты на самом деле.
    Шнайдер помолчал, потом вздохнул:
    –  У тебя было достаточно времени , пока я голодал и мерз в казематах тюрьмы , в которую ты меня когда-то  засадил. Может, тебе  начать об этом вспоминать , чтобы все понимали , как связывают наши отношения? Насколько тесно?.
    На солнечной лужайке Сьюзи и Элиза устроились на пледе под яблоней. Элиза что-то оживленно рассказывала, размахивая бокалом с белым вином, а Сьюзи смеялась, запрокидывая голову. Ляховский, не выдержав, поднялся с шезлонга и направился к ним.
    – О, Ляховский, – Элиза кокетливо поправила прядь волос, – хотите присоединиться? Мы обсуждали мужчин.
    – И что же вы решили? – он опустился на плед рядом с ними.
    – Что вы все одинаковы, – рассмеялась Сьюзи. – Ищите  развлечений, а на самом деле  – ответов на вопросы , которые вам известны. Вам нужно подтверждение.
    – А вы, дамы, чего ищете? – Ляховский налил себе вина.
    – Себя, а именно оценочного суждения, – серьезно ответила Элиза. – Или хотя бы, стать достойным  отражением, в чьих;то глазах.
     Сьюзи посмотрела в сторону террасы, где стояли Ларей и Шнайдер. Их разговор явно был не из легких.
    – Некоторые оценки слишком тяжелы, – тихо сказала она.
    Элиза проследила за ее взглядом.
   – Шнайдер – загадка. А Ларей – охотник за загадками. Интересно, кто победит?
   Тем временем на террасе разговор продолжался.
    – Ты прав , у меня  была возможность узнать больше? – произнес Ларей, его голос был ровным, но в нем чувствовалась легкая нотка настороженности. Он знал Шнайдера достаточно хорошо, чтобы улавливать малейшие изменения в его настроении, даже когда тот старался их скрыть.
    Шнайдер повернул голову, его взгляд был задумчивым, но не печальным.
    Ларей уловил эту оговорку. « Насколько тесно?»
    Шнайдер усмехнулся, но в его глазах не было веселья.
    – Всегда есть что-то, что нарушает идеальность, не так ли? Мелкие детали, которые не дают покоя.– Он кивнул в сторону лужайки, где смех Сьюзи и Элизы звучал особенно звонко.
   – Вот, например, Ляховский. Он явно не двусмысленно, наслаждается компанией  дам. И, признаться, я не могу сказать, что мне это нравится.
      Ларей проследил за его взглядом. Ляховский, действительно, склонился к Элизе, что-то шепча ей на ухо, и та, смеясь, прикрыла рот рукой. Сьюзи, казалось, не обращала на них внимания, но Ларей видел, как напряглись ее плечи.
    – Он кажется безобидным, – заметил Ларей, хотя и сам чувствовал, что за этой внешней безобидностью может скрываться что-то иное.
    – Безобидным? – Шнайдер снова усмехнулся, на этот раз с оттенком горечи.
    –Ляховский, молодой полковник, явно, чей то ставленник – он как ядовитый плющ. Этот – обвивает все вокруг, пока не задушит. И он умеет это делать очень тонко.
    Шнайдер сделал паузу, его взгляд снова устремился вдаль.
    – Я знаю таких людей. Ведь он не просто так здесь? Он всегда чего-то ищет.
    Ларей почувствовал, как напряжение в воздухе нарастает. Этот спокойный летний день вдруг стал казаться зловещим.
    – И что же он может искать здесь?
    Шнайдер повернулся к Ларею, и в его глазах мелькнул тот самый скрытый огонек, который Ларей так хорошо знал. Это был огонек человека, который привык держать все под контролем, но сейчас в нем читалось беспокойство.
   –  То же самое , что и ты, Ларей. Чувствую, что, для вас обоих, это что-то важное. Что-то, что может разрушить этот, созданный мной, покой. И я не хочу, чтобы это произошло.
     Он посмотрел на Ларея, и в его взгляде была просьба, которую Ларей не мог проигнорировать.
    – Он слишком навязчив, – заметил Ларей, возвращая взгляд к Шнайдеру. – И, совсем не разборчив в средствах.
    – Разборчивость – это роскошь, которую не все могут себе позволить, – философски заметил Шнайдер. – Особенно когда речь идет о достижении желаемого.
    – Ты говоришь о Ляховском, словно  давно с ним знаком. – Ларей почувствовал, как разговор снова уходит в сторону от его первоначального вопроса.
    Шнайдер лишь пожал плечами.
    – Я говорю о жизни, Ларей. О том, как каждый из нас пытается найти свое место, свою выгоду. Ты, как следователь, ищешь правду. Я… я ищу покой. А некоторые, как Ляховский, ищут лишь мимолетные удовольствия.
    – Но ведь есть и те, кто располагает много большим, – настаивал Ларей. – Те, кто и обеспечивает  и места, и покой, и даже мимолетные отношения.
     Шнайдер  посмотрел на Ларея,  явно с сочувствием, его взгляд наполнился сарказмом.
    – Возможно.  Но очевидно, то , что тебя истощает. То , от чего тебе хочется просто… исчезнуть. Стать невидимым. Это твои иллюзии. Твои призраки и видения.
    В этот момент Элиза, заметив что они  обратили на нее   свое внимание, помахала рукой.
    – Шнайдер! Ларей! Вы там совсем заскучали? Присоединяйтесь к нам! У нас тут очень весело!
     Шнайдер коротко кивнул, но не двинулся с места. Ларей же, почувствовав, что сегодня он не получит ответов, которые искал, решил не настаивать.
     – Пойду, пожалуй, – сказал он. – Сьюзи, наверное, будет рада компании.
     Он спустился с террасы и направился к женщинам. Шнайдер остался стоять у перил, его силуэт на фоне яркого неба казался одиноким и отстраненным. Ларей, идя к пледу, бросил на Шнайдера отстраненный взгляд. Он понял, что Шнайдер не просто ищет покоя. Он бережет  уже то спокойствие , которого достиг. И этот летний день, такой безмятежный на первый взгляд, лишь тонкая завеса, скрывающая глубокие, неразрешенные тайны.
    Когда Ларей присоединился к Сьюзи и Элизе, Ляховский тут же попытался втянуть его в разговор, но Ларей лишь вежливо улыбался, его мысли были заняты Шнайдером. Он чувствовал, что их отношения, начавшиеся с тюремных стен, теперь переплелись куда более сложным образом, чем он мог себе представить. И эта новая связь, как и прошлое Шнайдера, требовала пристального внимания.
     Ляховский наклонился к Элизе, что-то шепча ей на ухо, и та залилась смехом, прикрыв рот рукой. Сьюзи, сидевшая рядом, тоже улыбалась, но, гляда на Ларея, в ее глазах мелькала тень беспокойства.
     Ларей кивнул, понимая, что Сьюзи, казалась такой безмятежной, но под этой маской скрывается сложная натура. Элиза, с ее острым умом и умением очаровывать, всегда была открытой, за что ее  ценили и  восхищались. А Ляховский… он стал лишь еще одним элементом, в этой сложной, недописанной, когда то  картине.
     – Решил все-таки присоединиться к нам?» – спросил Ларей, поднявшись, с пледа,  навстречу Шнайдеру, пытаясь разрядить обстановку.
     Шнайдер посмотрел на него, и в его глазах мелькнула тень усталости.
    – Возможно. Но сначала… я хотел бы поговорить с тобой о другом. – Он сделал паузу, его взгляд стал более сосредоточенным. – Ты ведь следователь, Ларей. Ты умеешь видеть то, что скрыто. Я хотел бы узнать твое мнение о моем новом проекте.
     Ларей удивленно поднял брови.
     – Проекте? Ты же говорил, что у тебя перерыв.
     – Это не совсем перерыв, – Шнайдер усмехнулся. – Это… подготовка. Я получил предложение от немцев. Они заинтересовались моим новым проектом. Хотят вложить деньги в фильм.

 – Фильм? – Ларей удивленно поднял брови. – О чем?
    – О простых людях, – Шнайдер посмотрел на него в упор. – Не о политиках, не об экономистах, не о великих идеях. О тех, кто живет здесь и сейчас. Без прикрас.
   – Звучит смело, – Ларей задумался. – Особенно в эпоху перестройки.
    – Именно поэтому, – кивнул Шнайдер. – Все говорят о будущем, о переменах, о том, как должно быть. А я хочу показать, как есть.
   – И они согласились? Немцы?
    – Им это показалось… экзотичным, – усмехнулся Шнайдер. – Страна глазами ее народа. Без пропаганды, без пафоса. Просто жизнь.
    Ларей помолчал, потом тихо спросил:
     – А твоя жизнь, Шнайдер… она тоже «просто жизнь»? Или за ней скрывается, что-то еще?
     Шнайдер долго смотрел на него, потом улыбнулся – на этот раз искренне.
     – Возможно, каждый мой фильм и есть ответ на этот вопрос.
     Вдруг раздался взрыв смеха – Элиза что-то шепнула Ляховскому, и тот покраснел. Сьюзи прикрыла рот рукой, пытаясь сдержать улыбку.
      – Совсем не обязательно делать лицо , словно ты услышал что-то важное, – предложил Шнайдер. – Пусть сегодняшний день останется просто днем. Без вопросов. Без ответов.
      Ларей, находясь рядом со Шнайдером, чувствовал, как напряжение, которое он ощущал еще несколько минут назад, постепенно рассеивается. Но вопрос, заданный им, остался висеть в воздухе, не получив окончательного ответа.
    Ляховский, заметив их единение, тут же поднялся, его лицо расплылось в радушной улыбке.  Подал Элизе руку, и она с присущей ей грацией, легко поднялась, поправив легкое летнее платье. Сьюзи, посмотрев , на Ларея, тоже улыбнулась, но в ее глазах мелькнула та самая тень беспокойства, которую Шнайдер легко угадывал, находясь на съемочной площадке , среди артистов , которые испытывали  волнение , перед съемкой.
     – Вот и все джентльмены присоединились к нам, – произнесла Элиза, ее голос звучал мелодично, но Ларей уловил в нем нотку легкой иронии. Она сидела на расстеленным пледе, с изображением цветущих жасминов, и казалось, что сама природа подыгрывает ее настроению.
     – Как можно оставить такое располагающее и многообещающее общение, – ответил Шнайдер, его голос был ровным, но в нем чувствовался  искренний сарказм. Он положил руку  на плечо Ляховскому. Жест был дружелюбным, но в нем читалось предупреждение, словно невысказанное напоминание о границах, которые не стоит переступать.
     – Ляховский, вы, кажется, нашли общий язык со Сьюзи, – заметил Шнайдер, его взгляд скользнул по лицу Сьюзи, затем по Ляховскому. В его глазах мелькнуло что-то большее, чем просто наблюдение – возможно, скрытая тревога или ревность.
    – Мы обсуждали… искусство, – ответил Ляховский, его улыбка стала чуть более натянутой. – Сьюзи обладает удивительным вкусом. Его слова звучали искренне, но в них чувствовалась попытка сгладить напряжение.
     – И умением находить общий язык с  мужчиной, – добавила Сьюзи, ее голос был спокойным, но  и Ларей почувствовал в нем легкий укол ревности. Она сидела рядом с Лареем, который опустился рядом и наполнил  бокалы  вином,  ее взгляд был направлен на Элизу с едва заметным вызовом.
    – Это просто талант, Сьюзи, – парировала Элиза, – как и твой талант находить утешение в объятиях Ларея. Ее слова прозвучали игриво, но в них была доля правды, которую никто не хотел озвучивать вслух.
     Сьюзи покраснела, но не ответила. Ларей, почувствовав неловкость, решил сменить тему, чтобы разрядить обстановку.
     – Шнайдер, ты упомянул, что немцы заинтересовались твоим фильмом. Это ведь не первый раз, когда иностранцы проявляют интерес к твоим работам? – спросил он, обращаясь к хозяину дома.
    Шнайдер кивнул.
    – Да, но этот проект особенный. Он требует… определенной честности. Той честности, которую, я надеюсь, мы сможем передать. Он снова посмотрел на женщин, затем на Ляховского. – Именно поэтому я и хочу, чтобы этот день остался просто днем. Без лишних вопросов и домыслов.
     Ляховский, почувствовав, что внимание снова обращено на него, попытался разрядить обстановку.
     – Я полностью согласен, Шнайдер. Давайте насладимся этим прекрасным днем. И, возможно, вечером мы сможем продолжить наши беседы в более тесной обстановке?
    Шнайдер лишь кивнул, его взгляд оставался непроницаемым. Ларей почувствовал, что этот летний день, несмотря на всю его кажущуюся безмятежность, таит в себе множество невысказанных мыслей и скрытых мотивов. И он, как следователь, не мог отделаться от ощущения, что за этой идиллической картиной скрывается нечто большее, чем просто праздность и легкое общение. Он посмотрел на Шнайдера, и в его глазах увидел отражение той самой тайны, которую он так долго пытался разгадать.
       Ларей кивнул, но в глубине души он знал: он не отступится. Тайна Шнайдера манила его, как манит следователя нераскрытое дело. И однажды он докопается до истины.
     Солнце окрашивало небо в персиковые тона. Где;то вдалеке зазвучала музыка – видимо, Ляховский нашел проигрыватель. Сьюзи поднялась, протянула руку Элизе, и они закружились в импровизированном танце.
    Шнайдер и Ларей спустились к озеру. Первый – чтобы на мгновение забыть о прошлом. Второй – чтобы еще ближе подойти к разгадке.
    А тени, отбрасываемые деревьями, становились все длиннее, будто напоминая: некоторые тайны прячутся до поры до времени.
     – Может быть, продолжим    незаконченный вопрос? – поинтересовался Ларей. – Я не могу так. Моя профессия приучила меня искать следы там, где другие видят лишь траву. Различать тени там, где остальные замечают только свет.
    – И что же ты видишь сейчас? – тихо спросил Шнайдер.
    Ларей посмотрел ему прямо в глаза:
    – Что ты чего;то боишься. Или кого;то. И это «что;то» связано с тем, что было до театрального училища. С тем, что ты так старательно скрываешь.
    Шнайдер помолчал, потом произнес, тщательно взвешивая слова:
     – Допустим. Но что, если ответ на твой вопрос может навредить не только мне? Если он затронет и других?
    – Тогда тем более важно его найти, – твердо сказал Ларей. – Чтобы предупредить опасность. Чтобы защитить тех, кто может пострадать.
    Шнайдер повернулся к нему, в его взгляде читалась смесь удивления и уважения:
     – Ты всегда был таким – упрямым искателем истины?
     – С детства, – улыбнулся Ларей. – Меня завораживали загадки. А ты… ты – самая большая загадка из всех, кого я знаю.
    Шнайдер опустил глаза, голос его стал тише:
     – Боюсь, эта загадка не стоит того, чтобы ее разгадывали. В ней слишком много боли.
    В этот момент где то в глубине сада, раздался особенно громкий взрыв смеха: Элиза  и Сьюзи, все;таки опрокинули Ляховского, а тот, изображая отчаяние, картинно упал и распластался на траве.
     Сьюзи, раскрасневшаяся от веселья, подбежала к Ларею:
    – Ты все пропускаешь! Давай к нам! – Она схватила его за руку и потянула, к лужайке.
     Ларей не сопротивлялся – в ее прикосновении было что;то обезоруживающее, солнечное, живое. Напряжение последних минут отступило, растворилось в легкости момента, уступая место радости.
    Элиза, хлопая в ладоши, объявила:
    – Теперь нас четверо! Ляховский, объясняй правила заново!
    Ляховский, отряхивая брюки, встал в центр лужайки:
     – Правила просты: я подбрасываю ленты, вы пытаетесь их поймать. Кто поймает больше всех – тот загадывает желание!
    Игра возобновилась. Ларей, к своему удивлению, поймал сразу две ленты – одна оказалась алой, как закатное солнце, другая – золотистой, словно пшеничное поле. Сьюзи захлопала в ладоши:
     – Ларей – победитель! Какое твое желание?
     Он на мгновение задумался, глядя на Сьюзи. В ее глазах плясали солнечные блики, а на щеке виднелось маленькое родимое пятно, которое он раньше не замечал. Ее волосы слегка растрепались, на губах играла улыбка – и в этот миг Ларей понял, что хочет не просто провести с ней день. Он хочет узнать ее всю – до последней тайны, до самого сокровенного уголка души.
    – Мое желание… – медленно произнес он, – чтобы мы все сейчас пошли к озеру и устроили пикник на берегу. Под этим небом, в этом свете, вместе.
     – О, отличная идея! – воскликнула Элиза. – Я нарежу чудесный сыр и , нарву виноград и фрукты
     – А я принесу бутылку старого бордо, – добавил Шнайдер, поправляя манжету рубашки.
   Ларей, неспешно осматривая начатое действие, усмехнулся:
    – А что я должен что-то предпринять?
    Сьюзи тут же подошла к нему и взяла под руку:
    – Конечно, Ларей. Помоги хозяину дома.  Стулья , стол. Без тебя никак.
    Они двинулись по тропинке, ведущей к озеру. Ларей шел рядом со Сьюзи. Она вдруг замедлила шаг, будто хотела сказать, что;то важное, и оглянулась – убедиться, что их никто не слышит.
    – Знаешь, – тихо произнесла Сьюзи, так, чтобы слышал только Ларей, – я тоже кое;что скрываю. Но не от тебя. От себя.
    Ларей остановился, внимательно вглядываясь в ее лицо:
    – О чем ты?
     Сьюзи опустила глаза, ее голос стал еще тише:
    – О том, почему я здесь. Почему ушла от Шнайдера. Почему теперь с тобой. Все это связано… с ним. С его прошлым. С тем, что он так тщательно прячет.
     Ларей почувствовал, как внутри все сжалось. Еще одна нить, ведущая к тайне Шнайдера? Или что;то более личное, более болезненное?
     – Ты можешь рассказать мне, – мягко сказал он. – Я выслушаю. Я буду рядом.
     Сьюзи подняла глаза, в них блеснули слезы, но она покачала головой:
     – Не сейчас. Но скоро. Обещаю.
     Они расположились на берегу озера: накрыли стол , разложили угощения, открыли бутылки Бордо. Солнце , окрашивало воду в теплые оттенки янтаря. Элиза разливала вино по бокалам, Ляховский раскладывал виноград и фрукты на тарелке, Сьюзи перекладывала  нарезку сыра, с ломтниками ветчины  и  копченого мяса.
     Ларей, задумчиво глядя на рябь на воде, повернулся к Шнайдеру. В его голосе прозвучала непривычная напряженность:
     – Слушай, Шнайдер, – начал он, – скажи мне честно: как ты оцениваешь то, что происходит вокруг? Не конкретные события, а саму суть движения времени, его логику. Есть ли в этом, какой;то смысл или все лишь случайность, мозаика из осколков?
    Шнайдер медленно поднял бокал, наблюдая, как закатное солнце играет бликами в темно;красной жидкости. Он усмехнулся – едва заметно, с оттенком горького сарказма:
    – О, Ларей, время – штука хитрая. Оно, знаешь ли, словно преломленное пространство: впускает лишь тех, кто уже не может изменить ход истории. Зато описывают ее как раз те, кто никогда не был на другой стороне.
     Ларей  поставил бокал на стол. Его глаза сверкнули.
    – То есть ты хочешь сказать, что история – это иллюзия, сочиненная победителями? Что люди – лишь пешки, пыль под колесами власти?
     Шнайдер пожал плечами, невозмутимо отпил вина.
    – Скажем так: история – это фасад. Величественный, торжественный, украшенный именами императоров, полководцев и ученых. Но кто помнит тех, кто строил эти дворцы? Кто копал шахты Донбасса, стоял у станков Морозовских мануфактур, прокладывал рельсы железных дорог?
    Ларей поднялся. Он смотрел на Шнайдера, словно  не узнавая:
    – Да, именно! Ты сам это понимаешь! А между тем газеты, на перебой трубят о «вековом Рубиконе», славят золотой рубль, предрекают триумф к  тысячелетию династии Романовых… Но что за этим? Что за фасадом имперского величия?
    Шнайдер опустил взгляд. В его голосе звучала искренняя горечь:
    – За фасадом – люди. Те, чьим потом и кровью все это держится. Семья фабричного в бараке – восемь квадратных метров на пять душ. Крестьянин, пьющий чай «вприглядку», зачарованно глядя на кусок сахара. Дети, никогда не видевшие мяса, рыба – только в престольные праздники… О них не пишут в «Правительственном вестнике». О них вообще не пишут.
    Ларей замер, пораженный.
   – Так ты… ты видишь это? Понимаешь?
    Шнайдер кивнул, но улыбка его осталась горькой.
    – Понимаю. И оттого еще горше. Мы славим Пушкина, Чайковского, Менделеева… Но где имена тех, кто пахал землю, добывал уголь, ткал полотно? Их труд – фундамент, а память о них – пыль на страницах истории.
     Ляховский, до этого молча наблюдавший за разговором, поднял свой бокал.
    – Тогда выпьем, – тихо произнес он, – за тех, кого не назвают. За тех, чьи руки строили эту империю, чьи спины держали ее на себе, чьи голоса никогда не звучали в торжественных декларациях.
    Элиза и Сьюзи одновременно подняли бокалы.
    – За них, – улыбнулись  друг другу они.
    Ларей медленно опустился на стул, взял свой бокал. В его глазах светилась странная смесь грусти и просветления.
    – За них, – произнес задумчиво. – Может однажды и  их история будет рассказана так же громко, как и история Диктатуры пролетариата.
    Шнайдер молча кивнул, глядя на разгоряченных и пышущих радостью женщин. Солнце играло с горизонтом, оставляя на воде полосы пурпурного света. Где;то вдали, едва слышно, доносились звуки в лесу – словно эхо голосов тех, о ком сегодня не пишут в газетах.
    Сьюзи вздохнула, подлила всем вина.
    – А мы-то что можем сделать? – тихо спросила она.
    – Помнить, – отозвался Ляховский просто. – И рассказывать. Хоть друг другу, хоть детям. Пока помним – они живы.
     Элиза улыбнулась, взяла его за руку.
      – Значит, будем помнить. И рассказывать.
     Все молча кивнули, глядя на угасающий закат. В этот миг они почувствовали то, что есть в каждом человеке: связь с чем;то большим, чем собственная жизнь, – с памятью, с историей, с теми, кто был до них и кто придет после.
    Ларей почувствовал, как внутри что;то сжалось. Он знал эти рассуждения – они напоминали ему те моменты, когда его собственные мысли уводили его в темные лабиринты, откуда было трудно выбраться.
    Сьюзи, до того разглядывавшая отражение облаков в воде, встревоженно посмотрела на Ларея. Она заметила, как потемнело его лицо, как напряглись плечи.
    – Может, поговорим о чем;нибудь более веселом? – предложила она. – Смотрите, как красиво солнце отражается в воде! Словно расплавленное золото.
    Элиза, почувствовав напряжение, подхватила:
     – Да, давайте лучше вспомним, как Ларей признался, что не умеет плавать. Помнишь, Ларей? Мы тогда свалили тебя в воду, а ты барахтался, пока не почувствовал , что глубина лишь по пояс. Весь промок,  злился, но смеялся громче всех!
    Ларей слабо улыбнулся, но взгляд его оставался задумчивым. Он снова обратился к Шнайдеру:
     – Ты говоришь о какой;то грани, о преломлении. Но разве не бывает моментов, когда один поступок, одно решение могут все изменить? Когда человек все-таки прорывается по ту сторону?
    Шнайдер вздохнул и посмотрел вдаль, туда, где озеро сливалось с небом:
    – Бывает. Но такие прорывы редки и дороги. Они требуют жертвы – либо прошлого, либо будущего. Человек, решившийся на это, теряет что;то важное. Иногда – самого себя.
    – Звучит как сказка, – хмыкнул Ляховский, но в его голосе прозвучала нотка сомнения.
    – А что, если это не сказка? – тихо спросила Сьюзи. – Что, если в каждом из нас есть такая точка преломления? Момент, когда мы можем пойти одним путем или другим, и этот выбор меняет все?
    Ларей поднял глаза на нее:
    – Ты веришь в это?
    – Я не знаю, – призналась Сьюзи. – Но мне хочется верить, что у нас есть выбор. Что мы не просто тени, скользящие по поверхности времени.
     Шнайдер молча поднял бокал:
    – За выбор, – произнес он. – Каким бы трудным он ни был.
      Все подняли бокалы. Ларей сделал глоток, чувствуя, как тепло вина немного согревает его изнутри. Он посмотрел на компанию: на задумчивого Шнайдера, на оживленную Элизу, на серьезного Ляховского, на Сьюзи, чьи глаза теперь светились озорными искрами.
    – Вы правы, – сказал он наконец. – Может, мы и не властны над течением времени, но мы можем выбирать, как плыть по нему. И, возможно, именно в этом и есть наш смысл.
    Сьюзи улыбнулась ему, и Ларей почувствовал, как тяжесть, давившая на него последние минуты, постепенно уходит.
    Ляховский хлопнул в ладоши:
     – Ну вот, теперь другое дело! А теперь кто хочет еще вина и сыра с виноградом? И, может, еще какую-нибудь историю?
    Элиза рассмеялась:
    – О, у меня их запасен целый сундук!
     Солнце опускалось все ниже, отбрасывая длинные тени. Разговор шел дальше – о пустяках, о мечтах, о надеждах. Но в глубине души, каждый из них сохранял свой разговор внутри,  мысли о выборе и о том, что даже в преломленном свете нужно иметь свой путь.
    Ларей глубоко вдохнул и любовался мгновением. Тайна Шнайдера никуда не делась. Но теперь к ней добавилась еще одна – тайна Сьюзи.

     Глава 23. Убийство Вощагина. Ларей и Сьюзи . Ночь любви.

    Гроза   двигалась медленно, словно изнемогала от удушающей жары, которая несколько дней терзала город. Вощагин сидел в своем кабинете, бесцельно перебирая папки – жалкие остатки того, что уцелело после череды обысков. Документы изымали то следователи, то прокуратура, то люди с загадочными удостоверениями из «конторы». Вощагину было все равно, имели ли они право – он мечтал лишь об одном: чтобы этот кошмар, начавшийся с убийства в клинике Форнеля, наконец, закончился.
     За пыльным окном небо тяжелело с каждым часом. Сначала на горизонте появилась серая дымка, потом она начала темнеть, набухать синевой. К вечеру тучи сгустились в такую черную массу, что казалось, будто наступила несвоевременная ночь. Молния вспыхивала так ярко, что Вощагин невольно замирал в ожидании раската грома – тот не заставлял себя ждать и ухал, сотрясая все вокруг. Сквозь открытое окно в кабинет проникала долгожданная свежесть, спасая от изнуряющего зноя.
      Вощагин сидел, расстегнув рубашку, галстук безвольно свисал на живот. По спине стекала липкая струйка пота. После нескольких гипертонических кризов он выглядел так, будто не спал несколько недель, хотя иногда позволял себе подремать днем – всего на несколько минут. Роин, во время сна Вощагина, всегда находил способ задержать любого, кто рвался на прием, – неважно, какое у того было звание или какие документы.
     Кабинет напоминал поле боя: повсюду царил хаос. Сотни документов были перерыты нерадивыми сотрудниками, проводившими обыски «для виду». Сейф – пуст. Стол – пуст. Полки, ящики, даже ковер, который тщательно прощупывали в поисках тайников, – все было опустошено. Исчезали даже мелочи: мельхиоровые часы, пеналы для ручек, сами ручки – дорогие «паркеры».
«Не обыск, а грабеж», – с горечью думал Вощагин. Папки с потрепанными уголками, в которых лежали отчеты по финансовой деятельности завода, копии контрактов и негласные договоренности, исчезали, вероятно, из-за кожаных обложек – видимо, у «мародеров» их не хватало. Белая бумага в упаковках оставалась – видимо, она была не так ценна, хотя, кто знает, вдруг на ней выведены тайные знаки? Бред, конечно, но сами обыски были не менее абсурдными.
      От одной мысли о том, что он может стать подозреваемым, Вощагина впадал в отчаяние. Сердце ухнуло в пятки и застыло там ледяным комком. Он оставался в кабинете, чтобы его не выдернули из дома посреди ночи, с очередным обыском. Днем проверяли сейф, словно за несколько часов в нем могло что-то появиться. Опрашивали охрану, сверяли графики работы, записи посещений, случаи проникновений. Сейф с «заморским» замком и бронированной дверцей был слишком тяжел, иначе его бы тоже утащили.
     До утра Вощагин не спал, попивая иногда, коньяк в кабинете, когда Роин не следил за ним. Он перебирал в голове всех, кто знал о разработках Форнеля. Партнеры – проверенные люди, завязанные на нем договорами и деньгами. Они знали, что у Форнеля есть «страховка» на всех. Но зачем им убивать человека с золотыми прибылями и неограниченными перспективами? Нет, они не стали бы играть с ним в кошки мышки. Да и Форнель знал все их мысли наперед.
     Может, это «конторские»? Или кто-то, кому Форнель перешел дорогу? За эти годы таких, набралось немало…
    В кабинет вошел Роин, начальник охраны, с вечно недовольным лицом.
    – Смена закончилась, – доложил он. – Сотрудники фабрики разошлись. Ночная охрана заступает по расписанию, но их мало – в основном, без спец подготовки. Утром обещали новых набрать, но откуда ?
    – Хорошо, – кивнул Вощагин. – Я останусь.
     Роин помялся у двери, хотел что-то спросить, но передумал. Только кивнул и вышел.
Вощагин остался один. Он пролистал какие-то бумаги, прочел пару служебных писем, но мысли неизменно возвращались к одному: «Кто? Зачем? Чего этим людям не хватало?» То, что убийство совершили несколько преступников, ни у кого не вызывало сомнений.
    Снова позвонила жена. Он несколько раз клал трубку, обещая перезвонить, как только освободится, но так и не звонил.
    – Ты когда домой? – голос у нее был напряженный. Она всегда нервничала, когда он задерживался, а в последние дни – особенно. С тех пор, как убили Форнеля, она места себе не находила.
    – Задержусь, – сказал он. – Ужинай без меня.
   – Опять? – в голосе зазвенело. – Я понимаю, но ты тоже меня пойми… А каково мне?
   – Все пройдет, – тихо произнес он, сдерживая волнение. Голос выдавал его – слишком нервно и без желания, что либо объяснять. Он продолжил тише: – Дела. Серьезные. Я буду, как смогу.
   Повисла пауза. Жена, видимо, услышала в его голосе то, чего не слышала давно, – настоящую тревогу.
   – Ты в порядке? – спросила она уже совсем другим тоном. – Что случилось?
   – Ничего. Не жди меня. Все потом… – он сбросил звонок и откинулся в кресле.
   За окном громыхнуло совсем близко – тучи, казалось, подползли к самому производству. По кабинету потянуло влажным, холодным воздухом. Тяжелые капли ударили по стеклу.
     Вощагин встал, прошелся по кабинету, затем вышел на площадку, ведущую в цех. Внизу горели редкие лампы ночного освещения, и в их свете виднелся огромный стол, напоминающий конвейер, – единственная производственная зона в административном корпусе. Охрана на проходной. Все как обычно.
    Гроза разыгралась в полную силу. Ливень хлестал по асфальту так, что парковка перед зданием превратилась в сплошное водяное пятно. Молнии резали небо одна за другой, раскаты грома накладывались друг на друга, сотрясая здание.
     «Соберись, – говорил он себе. – Просто настало такое время. Казалось бы, новое мышление, а в голове – сплошное недоверие и сожаление о стабильности, пусть даже застое. Но все-таки, как ни крути, дома строятся: из землянок фабричных переехали в новые квартиры. Ты справишься».
    Он спустился по лестнице и прошел в цех. За светлым корпусом администрации горели несколько ночных ламп – тусклые, желтоватые, они выхватывали из мрака куски конвейеров, силуэты столов, отражение стекла: колбы, пробирки, емкости, начищенные до чистого блеска. За ревом ливня и раскатами грома его собственные шаги казались неестественно тихими, почти призрачными.
    Вощагин шел медленно, поворачивая голову вправо и влево, вглядываясь в каждую тень, в каждую колонну. Он обошел цех по периметру, заглянул за каждый стол, проверил подсобки, заглянул за контейнеры. Ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Цех был пуст.
    Вощагин ничего не услышал – только гром за окном и шум дождя.  Он уже ничего  не чувствовал. Легкое жужжание в ушах, назойливое, как укус комара, – и все.
     Руки свалились на колени, голова завалилась на бок. Он изредка делал тяжелый вдох и замирал, чувствуя, как тело перестает ему подчиняться. Он мог только поворачивать языком – и то с трудом – и хлопать глазами, как выброшенная на берег рыба.
     В темноте , раздавались шаги. Но он  их уже не слышал.
                ***
     Теплый влажный вечер обнимал город, словно старый друг, которого давно не видел. От прошедшего ливня не осталось и следа – если бы не лужи. Деревья стояли умытыми, шелестя листвой. Солнце, прорываясь  сквозь тучи,  начало садиться, окрашивая  свинцовое небо в акварельные оттенки персика и лаванды,  в  наступающей темноте – в  городе она наступала не раньше десяти. Поэтому вечерние улицы, обычно, все еще сияли летними красками: сочная зелень скверов, белые кружева арок, золотые блики на витринах.
    Сьюзи шла по тротуару, чувствуя под туфлями нагретый за день, и парящий от ливня асфальт, и улыбалась. Ларей вел ее под руку, и этот простой жест наполнял ее таким покоем, какого ждала.
   – Ты хоть намекни, – попросила она, заглядывая ему в лицо.
    – Ни за что, – усмехнулся Ларей. Его карие глаза в лучах заката казались почти медовыми. –    Сегодня только сюрпризы. Я столько готовился…
    – Пара недель? – поддела она.
   – Даже один день – это все-таки целая жизнь, – ответил он с улыбкой.
   Маленький ресторан, спрятанный во дворах вдали от центральной улицы, не имел парадной  вывески – только кованая дверь и свечи на ступенях. Ларей открыл перед Сьюзи дверь, и внутри она ахнула: их столик стоял в глубине зала, под сводами сталинского ампира, заставленный так, словно не было никакого дефицита и пустых прилавков. Огромный букет пионов наполнял воздух нежным, чуть сладковатым ароматом, придавая вечеру дополнительное очарование.
   – Ларей… – выдохнула Сьюзи.
   – Тсс, – он протянул ей бокал с вином. – Это только начало.
    Они медленно выпили – глоток за глотком, словно растягивая драгоценное мгновение. Ларей заранее позаботился о заказе, избавив ее от мук выбора, – и теперь каждое блюдо,стоящее на столе, являлось маленьким шедевром: изысканная композиция цвета, текстуры и аромата, будто созданные не поваром, а вдохновленным художником. Сьюзи ощущала, как тает, растворяется в этом вечере, словно погружаясь в теплую ванну наслаждений, где время теряет смысл, а реальность растворяется в мягком свете свечей.
    Их роман был подобен стремительной грозе – внезапный как раскат грома, после ослепительной вспышки молнии, проливной дождь, смывающий все на своем пути. Он не носил ее на руках, не осыпал дорогими подарками, и знакомые, бросая взгляды на, зрелого «папика», лишь недоуменно пожимали плечами, не понимая ее выбора. Но для Сьюзи Ларей был целым миром – самым необычным следователем в городе, человеком, в котором сочетались холодный рассудок и какая-то почти мистическая интуиция.
    Он в шутку и всерьез уверял, что раскрывает преступления благодаря призракам, являющимся к нему по ночам, – бесплотным свидетелям, шепчущим на ухо тайны, недоступные обычным людям. Возвращаясь домой с очередным запутанным делом, засевшим в голове, как заноза, Ларей находил с ней свой оазис: горячий ужин, ароматная ванна и, самое главное, ласковые руки Сьюзи, умевшие снять любое напряжение одним легким прикосновением.
    Особенно ее руки…
    Сьюзи вспыхнула от собственных мыслей и поспешно сделала глоток шампанского, пытаясь остудить разгоревшиеся щеки. Ларей наблюдал за ней с легкой усмешкой, словно читая каждую мысль, прячущуюся за подрагивающими ресницами.
    – О чем задумалась? – его голос прозвучал низко и бархатно, обволакивая, как теплый плед.
    – О том, как мне с тобой повезло, – честно ответила она, встречая его взгляд.
    Он накрыл ее ладонь своей – большой, сильной, с заметными мозолями от многолетней работы, но удивительно нежной в этом жесте. Улыбка тронула его губы.
   – Это мне повезло с тобой, – прошептал Ларей, и от звука его голоса у Сьюзи перехватило дыхание.
    В его мыслях уже не было ресторана – только атласные простыни, ее тело в его объятиях, ощущение ее кожи под пальцами, тепло ее дыхания, когда его губы скользят по шее, ниже, к пульсирующей жилке…
     Учтиво, почти бесшумно, стараясь не нарушить интимную атмосферу вечера, официант приблизился и негромко пригласил Ларея к телефону.
    – Извини, – прошептал Ларей, вставая из-за стола и отходя к бару, где взял трубку.
    – Ларей, – голос Дорофеева звучал напряженно, – прости, что беспокою. Дело срочное. Ты должен приехать. Прямо сейчас.
    – Дорофеев, у меня законный выходной, в кои веки, – он старался говорить спокойно, но в голосе уже прорезались недовольные нотки. – Я сейчас в ресторане со Сьюзи. Я вас всех предупреждал…
     – Понимаю. Очень. Но тут такое… Короче, ты должен увидеть это своими глазами.
    Ларей слушал, уже готовый возразить, но когда прозвучал адрес – «Хим Био Фарм», – сердце ухнуло вниз, будто сорвалось в пропасть.
     Он вернулся к столику, чувствуя себя последней сволочью. Взгляд Сьюзи – мягкий, понимающий, но с тенью разочарования, которую она тщетно пыталась скрыть, – резанул по сердцу острее любого ножа.
    – Что-то серьезное? – тихо спросила она, осторожно коснувшись его руки.
Ларей сжал ее пальцы, задержав на мгновение в своей ладони. В этом прикосновении было больше слов, чем он мог сейчас произнести.
    – Боюсь, что да, – вздохнул он. – «Хим Био Фарм».
    Сьюзи вздрогнула – она знала, что это место связано с делом Форнеля, которое уже несколько недель не давало городу покоя, висело над улицами, как тяжелое грозовое облако.
    – Понимаю, – кивнула она, заставляя себя улыбнуться. – Служба есть служба.
    – Я не хочу уходить, – искренне сказал Ларей, наклоняясь ближе. Его голос стал тише, интимнее, словно они снова остались одни в этом зале, отрезанном от всего мира. – Этот вечер… он был идеальным. Ты идеальна.
    Сьюзи почувствовала, как теплеют щеки. Она опустила взгляд, но Ларей мягко приподнял ее подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза – глубокие, темные, полные невысказанных обещаний.
    – Обещаю, мы повторим это, – прошептал он. – И не раз. А пока… – он достал из кармана небольшую бархатную коробочку и положил перед ней. – Это должно было стать финальным сюрпризом сегодняшнего вечера. Но, видимо, придется открыть его сейчас.
      Сьюзи замерла, глядя на коробочку. Пальцы слегка дрожали, когда она осторожно приподняла крышку. Внутри, на черной бархатной подложке, лежало изящное кольцо с небольшим, но безупречным сапфиром, окруженным крошечными бриллиантами. Камень переливался в свете свечей, словно кусочек ночного неба, усыпанного звездами.
    – Ларей… – выдохнула она, не находя слов.
    – Не отвечай сейчас, – поспешно сказал он. – Просто носи его, и я  вернусь. И помни: ничто – ни дела, ни расследования, ни даже весь этот чертов город – не важнее тебя.
    Он осторожно надел кольцо на ее палец. Оно пришлось впору, будто было создано специально для нее, словно судьба заранее знала, что этот момент настанет.
    – Ты постараешься   не задерживаться? – спросила Сьюзи, сжимая его руку. В ее глазах читалась не только тревога, но и абсолютная, безоговорочная вера в него.
    – Не переживай, – твердо ответил Ларей. – За все уплачено , так , что если  управлюсь пораньше приеду.  Если нет –  поезжай домой, отдыхай. Я приеду, как только смогу.
    – Я буду ждать, – тихо сказала Сьюзи. – И… будь осторожен.
   Ларей наклонился и легко, почти невесомо, коснулся губами ее лба.
    – Всегда, – улыбнулся он. – Обещаю.
      На мгновение он задержался рядом, будто пытаясь запечатлеть в памяти этот момент : ее сияющие глаза, нежное сияние сапфира на ее пальце, аромат пионов, смешивающийся с запахом ее духов – все то, что составляло его личный рай. Сьюзи поднялась за Лареем, прижалась к нему, всем телом – так сильно, как будто хотела вплавиться в него, оставить здесь, а не ехать туда, где его ждала очередная бездна. Он поцеловал ее – сначала нежно, потом глубже, и она почувствовала, как низ живота наливается тяжелым, сладким теплом. Ее пальцы вцепились в его рубашку.
– Ларей…
– Мне пора, – прошептал он, отстраняясь с видимым усилием. – Ты наслаждайся, отдыхай, пригласи Элизу, чтобы не скучать.
     Он накинул  на плечи  пиджак – в кармане лежали ключи и документы. Вышел из ресторана. Улица уже погрузилась в сумерки, но воздух все еще был теплым.
      Сьюзи осталась за столиком, глядя вслед уходящему Ларею. Она поднесла руку с кольцом к губам, слегка коснулась камня, словно пытаясь передать через него частичку своей поддержки, свою любовь, свою веру. Вечер не закончился – он просто сделал паузу. И она знала: когда Ларей вернется, их история продолжится с того самого места, где остановилась, став еще крепче, еще ярче.
      Официант, тактично державшийся в стороне все это время, подошел к столику:
    – Желаете что нибудь еще, мадам?
    Сьюзи улыбнулась – на этот раз искренне, широко, счастливо:
    – Да, – сказала она. – Позвонить.
                ***                ***
      Дорога заняла полчаса – тридцать долгих минут, в течение которых время словно замедлило свой бег, а город, будто по чьему-то зловещему замыслу, окончательно погружался в сумерки. Небо на западе еще тлело багрянцем – последние отблески дня, похожие на угасающие угли огромного костра.
      Когда Ларей свернул на территорию предприятия, он замер на секунду – сердце на миг пропустило удар. Все пространство было забито милицейскими машинами, спецтранспортом, криминалистами в белых халатах. Они сновали туда-сюда, словно муравьи вокруг потревоженного муравейника. Само небо – низкое, тяжелое, затянутое свинцовыми тучами – казалось продолжением мрачных фабричных корпусов. Солнце отбрасывало последние лучи зарева, скрываясь за горизонтом, и в этом зловещем свете все вокруг приобрело оттенки старой, запекшейся крови.
     Ларей вышел из машины – элегантный, в модном костюме, с начищенными до зеркального блеска туфлями. Милицейские, оцеплявшие периметр, сначала не узнали его: строгого следователя, которого привыкли видеть в потрепанном костюме времен застоя. Но когда узнали, поспешно поздоровались и молча пропустили за ленту – в мир, где воздух был пропитан тревогой и тайной.
     Он шел по территории, и мимо него проплывали фабричные здания – мрачные, с закопченными окнами, будто свидетели давних, забытых трагедий. Между милицейскими машинами стояло несколько гражданских авто – и одно особенно привлекло внимание Ларея: с потеками от дождя на лобовом стекле. Ларей машинально отметил это – крошечная деталь, которая могла стать ключом к разгадке. В голове уже начинали складываться первые версии, словно фрагменты мозаики, ждущие своего места.
     У входа в производственный цех его встретил Дорофеев. Он окинул Ларея быстрым взглядом – от начищенных туфель до аккуратно уложенных волос – и едва заметно сглотнул, будто предчувствуя нечто страшное.
     – Приготовься, – сказал Дорофеев вместо приветствия, голос его дрогнул. – Повтор сюжета – один в один, как в случае с Форнелем.
      Они прошли мимо площадки, ведущей в кабинет Вощагина. Там уже работали криминалисты – в белых халатах, с кисточками и пинцетами, похожие на патологоанатомов из кошмарного сна. Воздух был пропитан странным запахом: железом и чем-то сладковатым, от чего по спине пробежал холодок. Дорофеев провел Ларея дальше – к столу, за которым совсем недавно Ларей и Ляховский распивали коньяк с Вощагиным, опрашивая того как возможного свидетеля по делу об убийстве Форнеля. Воспоминания об этом моменте теперь казались насмешкой судьбы.
    – Сюда, – кивнул Дорофеев, голос его прозвучал глухо, будто издалека.
    Вокруг Вощагина толпились люди: начальник милиции, представитель администрации города – маленький, тучный, с бледным, словно восковым лицом, – и несколько чиновников, которых Ларей видел только в местных газетах. Ляховский, и. о. начальника отдела, присланный для усиления из столицы, стоял чуть в стороне – строгий, подтянутый, с едва заметной ухмылкой на лице. Ларей кивнул ему, но подходить не стал – сейчас его интересовало только одно.
     Сначала он увидел провода – тонкие, зловещие нити, протянувшиеся в полумраке. Потом – то, куда они были подключены.
     Тело мужчины лет пятидесяти пяти, полного, с ухоженными и чистыми ногтями. Мелкие контакты, прицепленные к голове с помощью металлизированной тонкой сетки – аккуратно, почти нежно, словно кто-то собирался пригладить волосы. Местами опаленные волосы. Повреждения на теле отсутствовали. Небольшой прибор, видимо уже отключенный, находился на расстоянии метра от тела. В холодном свете ламп было видно каждую вену, каждую нить сообщающихся сосудов – словно убийца хотел, чтобы все увидели, как жизнь покидает тело. Тело без следов перемещения – это говорило о чем-то более страшном, чем насильственная смерть.
     Ларей замер. В открытых глазах Вощагина не было ни капли ужаса – лишь пустота, словно он не успел осознать, что происходит. Или, может, успел – и это было еще страшнее.
   – Кто-то находился рядом, когда все произошло? – спросил Ларей тихо, голос его звучал ровно, но в глубине души закипала ярость.
    – Нет, – ответил Дорофеев. – Охрана внизу. Его вообще, после закрытия смены, никто не беспокоил. Нашли во время обхода, который всегда происходит за час до ночной пересмены.
    – Время смерти?
    – Криминалисты говорят, что пара-тройка часов. Тело толком не остыло. Точнее – после вскрытия.
     Ларей кивнул и шагнул вперед, ближе, заставляя себя смотреть, запоминать, анализировать. Он не отворачивался. Он никогда не отворачивался – даже когда к горлу подкатывала тошнота, а разум кричал: «Остановись!».
    Вокруг тела сновал старый криминалист. Он делал снимки с разных ракурсов и попутно наговаривал что-то следователю, но Ларей не слышал его – он был поглощен разгадкой.
     – Что видишь? – спросил Ларей, даже не обернувшись на подошедшего Ляховского. Он всегда узнавал его по шагам – тихим и мягким, как у «мартовского кота».
     Они работали вместе недавно, и у них была своя игра: Ларей смотрит, потом говорит, что заметил. Ляховский проверяет.
     Ларей некоторое время изучал труп. Осмотрел места касания контактов с поверхностью головы – прибор работал на высоком напряжении. Он перевел взгляд на руки жертвы: пальцы сведены судорогой, ногти чистые, на пальцах никакого сопротивления. Словно он расслабился и засыпал. Потом – шея. За ухом.
    – Он был жив, когда прибор начал действие, – сказал Ларей. Голос прозвучал ровно, будто он говорил о чем;то совершенно обыденном, но в этих словах таилась леденящая душу, правда. –     Прибор работал с переменным напряжением – не настолько, чтобы он умер от болевого шока сразу. Судя по позе и следам на пальцах, он несколько раз приходил в сознание.
     Ляховский поднял голову, заинтересованно сощурился.
     – Дальше.
    Ларей обошел тело вокруг, осмотрел запястья и шею, кивнул сам себе.
     – Его обездвижили, – он указал на маленькую красную точку за ухом Вощагина. – Чем-то вроде транквилизатора или сильного миорелаксанта. Чтобы был в сознании, но не мог двигаться и кричать. Убийца хотел, чтобы Вощагин все видел. Понимал, что происходит. Чувствовал каждое движение тока. До того, как транквилизатор подействовал полностью, он из последних сил тянулся к прибору.
     Ларей замолчал. Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже криминалисты замерли, будто время остановилось. В воздухе повисло ощущение чего-то неизмеримо страшного – будто сама тьма сошла с небес, чтобы наблюдать за этой сценой.
     Ларей чувствовал, что в кабинете кто-то есть. Наблюдает. Не просто смотрит – изучает, взвешивает, ждет. Он на секунду замер и этого было достаточно, чтобы замерли все. Даже криминалист, застывший с фотоаппаратом в руках, будто кадр уже снят, а пленка остановилась на самом страшном моменте.
    – Слышите? – тихо, почти шепотом спросил Ларей.
    Тишина стала осязаемой – густой, тяжелой, давящей на уши. По виду присутствующих стало понятно: кое у кого волосы встали дыбом, а тело покрылось гусиной кожей. На лбу старого криминалиста выступила испарина. Он вдруг посмотрел на Ларея, который неожиданно расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке.
     – Да ну тебя! Старый ты дурак ! Наведешь вечно ужаса!– Хрипло выдохнул криминалист, вытирая лоб рукавом халата. – У меня сердце чуть не остановилось!
    Но Ларей снова замер, подняв палец вверх, призывая к молчанию. В воздухе повисла пауза – такая долгая, что, казалось, время треснуло по швам. И вдруг послышался явный шелест исчезающих шагов – будто кто-то отступал, пятясь, стараясь не шуметь, но все равно задевая невидимые препятствия. Шаги удалялись – медленно, методично, – и, в конце концов, растворились в тишине, словно ушли в, никуда.
     – Фу! – выдохнул Ляховский, вытирая ладонью вспотевший лоб. – Ларей, может, все-таки ты объяснишь, что все это значит?
     Ларей молчал. Его взгляд был устремлен, куда-то сквозь стены, будто он видел то, что недоступно остальным. Потом вдруг резко развернулся, быстрым шагом направился к выходу и исчез за дверью, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и недоумение на лицах присутствующих.
                ***
     Тем временем Сьюзи и Элиза сидели в уютном ресторане с приглушенным светом и живыми цветами на столиках. Они уже успели и  поужинать, и потанцевать с  вполне пристойной компанией, и пропустить по паре коктейлей, и настроение у обеих было таким приподнятым, что мир казался ярче, а проблемы – несущественными. Сьюзи размахивала руками, указывая на подаренное Лареем кольцо, рассказывая какую-то историю, а Элиза хохотала, прикрывая рот ладонью.
  Когда Ларей вошел в зал, он сразу понял: разговор не состоится. Сьюзи, увидев его, радостно взмахнула бокалом:
    – О! А вот и наш мрачный гений! Ларей, присоединяйся к нам, мы как раз обсуждали, что жизнь слишком коротка для серьезных лиц!
    Элиза, слегка покачиваясь на стуле, добавила:
     – Да-да, Ларей! Ты всегда такой напряженный. Давай, расслабься! Один коктейль – и ты забудешь про все свои трупы и провода!
     Ларей усмехнулся, но улыбка вышла усталой.
    –  А  тебе, откуда известно о проводах? — с явным неудовольствием интересовался Ларей.
    –  Ты, что забыл  что мы с Ляховским «пара» ? – Парировала Элиза. Или тебе напомнить, кто твой непосредственный начальник?
   Он сел за столик, окинул подруг взглядом.
    – Ну да, я как-то не подумал, что Ляховский обязательно поставит тебя в известность, – заметил он сухо.
   Сьюзи хлопнула ладонью по столу:
    – Ну и что? Зато мы счастливы! А ты когда последний раз был счастлив, а? Не припоминаешь?
    – Вчера, когда раскрыл дело о краже колбасы из гастронома, – парировал Ларей. – Там все было просто: вор – кот, улика – усы в сметане.
     Элиза захохотала так громко, что на них обернулись посетители соседнего столика.
   – Видишь? – торжествующе воскликнула она. – Он умеет шутить! Значит, не все потеряно.
    – Ладно, – Ларей поднял руки в жесте капитуляции. – Один коктейль. Но только один. И потом я вам кое-что расскажу. Такое, что ваши коктейли покажутся лимонадом.
    Сьюзи тут же подозвала официанта:
    – Три коктейля!
   – Я же сказал – один, – строго напомнил Ларей.
   – Один на каждого, – хитро подмигнула Сьюзи. – Мы же не звери, какие то, чтобы ты один мучился.
      Ларей покачал головой, но в глазах мелькнуло что то похожее на тепло. Он сделал глоток, посмотрел на подруг и начал рассказывать – сначала сдержанно, потом все более эмоционально.    О проводах, о странном ощущении присутствия, о шагах, которые никто не делал…
      Сьюзи слушала, приоткрыв рот, а Элиза перестала улыбаться и теперь смотрела на него с неподдельным интересом.
      – То есть ты думаешь, что там был кто-то еще? – прошептала Элиза. – Кто-то, кто наблюдал за всем этим?
– Или что это было что-то… не совсем человеческое, – добавила Сьюзи драматично.
– Не надо мистики, – оборвал ее Ларей. – Но что-то там было.
    Он допил коктейль, встал и кивнул подругам.
    Оживленный ресторан утопал в мягком золотистом свете бра и мерцании свечей на столиках. В воздухе витал аромат дорогих духов, кофе и чего-то неуловимо сладкого – будто кто-то рассыпал щепотку ванили прямо в атмосферу вечера. Томный джаз обволакивал зал, вкрапления саксофона то замирали, то вновь брали высокие ноты, заставляя сердца биться чуть чаще.
   В центре внимания – столик у колонны, увитой искусственными орхидеями. За ним сидели Сьюзи и Ларей, рядом небрежно откинулась на спинку дивана Элиза с бокалом мартини в руке.
     Ларей нервно посмотрел на часы, потом на дверь. Его пальцы непроизвольно забарабанили по скатерти с тонким кружевным узором. Сьюзи взяла его за руку – ладонь была теплой, чуть дрожащей.
     – Ларей, тебя что-то беспокоит? – тихо спросила она с тревогой, голос чуть срывался на шепот. – Ты хотел провести этот вечер вдвоем… Так вот она – я.
     Она чуть сжала его пальцы. В больших карих глазах, отражавших пламя свечи, читался умоляющий взгляд.
   Ларей вздохнул, опустил глаза и провел свободной рукой по ее волосам.
    – Сьюзи, я бы с радостью. Но это убийство Вощагина… Все мысли пока там.
    Элиза наклонилась ближе и понизила голос до доверительного полушепота:
    – Что случилось? Может расскажешь  подробности?
    Ларей кивнул и заговорил почти шепотом, будто боялся, что стены услышат:
    – Пока мало что известно. Но это...
    Он встал, на мгновение задержал взгляд на Сьюзи. В его глазах смешались вина и нежность.      Наклонившись, он коротко поцеловал ее в щеку – так, что у нее перехватило дыхание.
    – Прости. Я пройдусь , мне нужно побыть одному. – сказал он и ушел.
    Сьюзи смотрела ему вслед. В глазах застыла грусть, но она быстро взяла себя в руки: выпрямилась, поправила локон у виска.
    Элиза положила руку ей на плечо. Голос прозвучал мягко, успокаивающе:
    – Ну что, подруга, танцуют все. Давай не будем грустить?
    К их столику подошли двое мужчин. Один – высокий, ухоженный – галантно предложил Элизе танец. Другой, молодой, с горящими глазами, обратился к Сьюзи.
    – Дамы, не окажете честь? – улыбнулся мужчина, слегка кланяясь.
    – Благодарю, этого как раз мне и не хватало – весело, азартно ответила Элиза с легкой игривостью.
    – Вы уверены, что можете меня, потом сдержать? – мягко, чуть кокетливо добавила Сьюзи.
    Мужчины чуть смутились. Сьюзи и Элиза переглянулись и рассмеялись – звонко, легко, словно сбрасывая с себя тяжесть момента.
     Зрелый и элегантный, уверенно повел Элизу: он кружил ее, то приближая к себе, то отпуская, ловко подхватывал за талию, когда она делала эффектный поворот. Элиза отвечала ему тем же – изгибалась, скользила вдоль его тела, вскидывала голову, смеясь. Их движения были дерзкими, игривыми, полными энергии.
     – Ты действительно хорош! – крикнула она сквозь музыку.
     – Только с правильной партнершей, – подмигнул он и снова закружил ее в стремительном повороте.
    Тем временем другой и Сьюзи начали более сдержанно. Он мягко направлял ее, показывая простые шаги: вперед;назад, в сторону, поворот.
   – Вот так, – шептал он, чуть касаясь ее талии. – Чувствуй ритм. Он в тебе, в твоей крови, в твоем дыхании.
    Сьюзи расслабилась, перестала думать о шагах и просто поплыла в музыке. Она откинулась назад, опираясь на его руку, затем плавно выпрямилась, провела ладонью по его плечу. Их взгляды встретились – в них читались нежность и растущее влечение.
     Мужчина крепче сжал ее руку, и танец стал смелее: быстрые повороты, скользящие шаги, короткие паузы, когда они замирали, почти соприкасаясь лицами, а потом снова взрывались движением.
Элиза и партнер перешли на какой;то собственный стиль – смесь сальсы, хип;хопа и чистой импровизации. Он поднял ее  руки, сделал несколько шагов, опустился на одно колено и тут же закружил в обратном направлении.
   – Мы как птицы, – выдохнула Элиза. – Беззаботные, сумасшедшие…
    – И счастливые, – добавил партнер. – Именно такими и должны быть люди.
   Сьюзи и ее партнер, тоже поддались азарту. Он резко притянул ее к себе, она прижалась к нему всем телом, затем легко оттолкнулась и сделала изящный поворот. Их движения стали синхронными, словно они много лет танцевали вместе.
    – Я никогда так не танцевала, – прошептала Сьюзи, когда музыка на мгновение затихла перед новым куплетом.
   – А я никогда не танцевал с кем;то, кто так точно чувствует музыку – и меня, – ответил он.
    Новый взрыв ритма – и все четверо слились в общем танце. Они менялись партнерами: Смех, взгляды, легкие прикосновения – все это создавало особую магию момента.
    – Знаешь, в этом даже есть какой, то азарт. Словно игра, – прошептала Сьюзи, наклоняясь к Элизе.
    – Главное – не дать им слишком много надежды. Пусть остается интрига, – подмигнула Элиза и опустилась  на  кресло.
    Девушки заказали еще коктейлей, присоединились к разговорам партнеров по танцам , смеялись, наблюдали за танцующими. Сьюзи поймала взгляд мужчины – он смотрел на нее с восхищением, и она, сама того не желая, чуть улыбнулась в ответ.
    В разгар страсти, в зал вошел Ларей. Он выглядел напряженным, но, увидев Сьюзи и Элизу, разгоряченных и эмоциональных, слегка расслабился. Элиза сразу поняла: что-то случилось – по тому, как он сжимал челюсти, как чуть сузились его глаза.
     Она подошла к Ларею и тихо спросила, почти касаясь губами его уха:
       – Ты в порядке?
   Ларей кивнул, провел рукой по лицу, словно стряхивая усталость.
      – Спасибо, что понимаешь. Все так неожиданно… и так не вовремя.
       Сьюзи подошла и взяла Ларея за руку. Пальцы слегка дрожали.
     – Мы все равно можем провести этот вечер вместе. Просто… по-другому.
       Ларей вынужденно улыбнулся, но в улыбке читалась теплота. Он сжал ее руку чуть крепче.
     – Да, вы правы. Нельзя позволять  всякому хаосу забирать у нас даже такие моменты.
     Они вернулись к столику.
    Ляховский вошел в зал, словно следовал за Лареем. Высокий, широкоплечий, в дорогом костюме, который сидел идеально. Его громкий, заразительный смех, при виде двух очаровательных   женщин, привлек внимание всего зала. Он хлопнул, кого-то по плечу, подмигнул официантке.
     Усевшись, он оглядел столик, глаза блестели.
   – Ну что, друзья, давайте выпьем за то, чтобы этот вечер хоть ненадолго отвлек нас от всего, что творится вокруг.
    Ларей, удивляясь появлению Ляховского, поднял бокал и звонко ударил о бокал Сьюзи:
    – За это стоит выпить! Но все же…  Может, объяснишь, наконец, что происходит? Причем не только  в городе, а в целом  в стране? Такое ощущение, будто мир сходит с ума.
     Элиза задумчиво покрутила ножку бокала и посмотрела вдаль, словно увидела что-то за стенами ресторана.
   – «Апокалипсис по подписке», как кто-то метко заметил. То-ли, конец света, то-ли начало чего-то еще более нелепого. Не знаю, что показывают тебе, твои приведения, но люди видят на небе странные знамения, будто нарисованные дрожащей рукой :  многие соглашаются, говорят, что эти каракули предвещающие мор, войну и продолжительный голод. Многие по ночам замечают две луны, восходящие рядом, – одна настоящая, другая, видимо, импортная; другие же видят огромный сияющий крест, который пересекает все небо от востока к западу и от севера к югу, словно кто-то решил поставить печать «одобрено свыше» на весь этот хаос.
   Ларей кивнул. Голос стал глубже, серьезнее:
    – Замечали люди… Они будто забыли, что можно просто жить. Вместо этого – рецепты выживания на случай апокалипсиса: «если нет соли – можно использовать стиральный порошок», «если нет хлеба – можно есть обои, особенно если они с рисунком».
    Сьюзи с горькой усмешкой встряхнула головой, отбрасывая прядь волос.
     – И при этом все продолжают верить астрологам и шарлатанам. Те множатся, как грибы после дождя, разъезжают с одного телеканала на другой, и каждый вещает о кончине мира.
    Ляховский развел руками, но в глазах блеснула искра иронии.
    – Но даже конец света не может остановить борьбу внутри системы. КГБ против МВД – они спорят везде: от Кремлевского Дворца Съездов, где спорят о стратегии, до избы последнего колхозника, где решают, кто виноват в том, что картошка опять не уродилась.
    Элиза вставила свою реплику, понизив голос:
   – Они как борцы над пропастью: схватились в судорожном смертельном объятии и все еще спорят, кто первым должен сделать шаг вперед.
   Сьюзи тихо, почти про себя, произнесла, и взгляд ее затуманился:
   – А народ… Он разделился. Одни за КГБ, другие за МВД, третьи ненавидят всех, потому что те «предают Линию Партии». Хотя сама Линия давно превратилась в зигзаг, а то и вовсе в каракули на полях устава.
   Ларей вздохнул и провел рукой по  ее волосам, взгляд стал тяжелым.
   – И ненависть… Она только растет. Пустая ссора, невпопад сказанное слово – и вот уже драка на улице. Интриги, заговоры, «посадки»… Все это стало обыденностью – как очередь за колбасой, которая началась еще вчера, а закончится, может, завтра, если повезет.
Сьюзи посмотрела на Ларея. Ресторан мерцал огнями, они отражались в его глазах.
   – А еще эти шайки мародеров… Словно шакалы, следуют за распадающейся армией. И теперь решили, что настало их время. Нередко даже значительные военные отряды подвергаются неожиданному нападению этих дерзких хищников, вооруженных не столько оружием, сколько наглостью и знанием того, где лежат ключи от склада.
   Ляховский поднял бокал. В голосе звучала ирония, но и горечь:
   – Зато у нас «новое мышление». Такое новое, что оно иногда забывает, куда идет и зачем. Люди устали. От всего. От бесплатных санаториев, от квартир , от бесплатной медицины… Стоят в очереди – даже не зная, за чем, – и жалуются, как плохо живут. «Деньги есть, а потратить некуда», – вздыхают они.
   Ларей, продолжил задумчиво, почти отрешенно:
   – Устали даже работать. Повернувшись спиной к собственным планам, бушевавшим при их создании с необыкновенной силой, они глубоко перевели дыхание, пересмотрели планы, скорректировали их с учетом времени и возможностей – чтобы опять пускаться в пустые разговоры и откровенное пьянство. И в этом абсурде… они все равно находят радость. Танцуют, смеются, пьют. Потому что иначе – просто невозможно.
   В зале зазвучала новая мелодия – медленный джаз. Саксофон взял низкие, тягучие ноты, которые словно обволакивали каждого гостя. Освещение стало еще мягче, тени удлинились, создавая атмосферу интимности и тайны – словно весь мир сузился до этого зала, где время замедлило свой бег.
   Сьюзи тихо посмотрела на Ларея и чуть коснулась его руки:
   – Знаешь, иногда мне кажется, что именно такие вечера – когда все вокруг рушится, а мы все равно находим повод для улыбки – и есть настоящее сопротивление.
Ларей повернулся к ней. Взгляд смягчился, он накрыл ее руку своей.
   – Ты права. В этом есть, какая то магия: мы здесь, рядом, и ничто не может отнять у нас этот момент.
   Ларей встал и протянул Сьюзи руку. Пальцы чуть дрожали – то ли от усталости, то ли от волнения. Сьюзи вложила ладонь в его руку, и они направились к танцполу. Элиза и Ляховский последовали за ними.
   На танцполе пары двигались медленно, в такт музыке. Ларей обнял Сьюзи за талию – не слишком тесно, но достаточно, чтобы она почувствовала его тепло. Сьюзи положила руку ему на плечо, другой слегка коснулась его груди.
   – Видишь? – прошептала Сьюзи, почти касаясь губами его уха. – Даже в этом хаосе можно найти гармонию.
   Ларей улыбнулся и чуть крепче сжал ее талию.
   – Да. И, кажется, это самый лучший способ с ним бороться.
   Элиза запрокинула голову, прижалась  плотнее и смеялась – звонко, искренне. Ляховский смотрел на нее с восхищением, чуть прищурившись.
   – Знаешь, – сказала Элиза во время танца, голос легкий, но в нем слышалась глубина, – иногда мне кажется, что именно такие моменты и спасают мир. Не революции, не реформы… а просто люди, которые решили быть счастливыми здесь и сейчас.
   Ляховский кивнул и прижал  ее, не отрывая взгляда.
   – Ты права. И пусть завтра будет что будет – сегодня мы танцуем!
   Музыка расслабляла, огни мигали, смех и голоса сливались в единый гул. На мгновение все зло и безумие мира отступили, оставив место только радости, дружбе и надежде. Сьюзи почувствовала, как напряжение покидает ее тело, как она растворяется в ритме музыки и тепле рук Ларея. Ларей, в свою очередь, забыл о тревогах – хотя бы на эти несколько минут.
   Поздняя ночь. Ресторан постепенно пустел. Официанты уже открыто намекали, что пора закрывать: один демонстративно вытирал стойку, другой собирал со столиков бокалы. Компания    Ларея, Сьюзи, Элизы и Ляховского оставалась одной из последних.
Ларей смотрел в окно на темную улицу, где редкие фонари бросали желтые пятна света на мокрый асфальт. Голос звучал тихо, задумчиво:
   – Странный был вечер. Полный тревог, споров… и все же – счастливый.
   Сьюзи прижалась к его плечу. Ее голос звучал мягко, почти сонно:
   – Потому что мы были вместе. И потому что не позволили поддаться внешнему, негативному,  воздействию.
   Элиза вздохнула .
   – Возможно, в этом и есть ответ. Не ждать, пока мир станет лучше, а делать его лучше здесь и сейчас – своими словами, поступками, улыбками.
   Ляховский взял ее под руку. В голосе звучала легкая ирония, но и искренность:
   – Будем продолжать наш маленький бунт против апокалипсиса?
    Ларей, проживший довольно долгую жизнь, любил рассуждать о происходящем – у него было с чем сравнивать. Сьюзи, Элиза и Ляховский жадно вслушивались в его слова, порой прерывая, чтобы уточнить для себя какую-то мысль или лучше понять позицию друг друга. В их компании отсутствие кого-то одного сразу создавало ощущение пустоты – словно выпадал важный элемент общей мозаики.
   – Все это напоминает мне одну старую притчу, – начал Ларей, задумчиво глядя в окно, за которым мерцали огни ночного города. – Представьте: люди долго жили в комнате с зашторенными окнами. Им говорили, что снаружи – только тьма и опасность. А потом шторы вдруг раздвинули…
   – И что они увидели? – тихо спросила Сьюзи.
   – Сначала – ослепительный свет. Потом – множество дверей. Одни манят яркими вывесками, другие пугают неизвестностью. Но главное – впервые за долгие годы можно выбрать. Не по разнарядке, не по талонам, а просто потому, что хочется.
    Элиза покачала головой:
     – Но ведь большинство не умеет выбирать. Их так долго учили ходить строем, что теперь, когда разрешили идти куда угодно, они просто стоят на месте и растерянно оглядываются.
    Ляховский усмехнулся:
   – А самые шустрые уже бегут к ближайшей вывеске. «Свобода! Демократия! Бургеры и джинсы!» – и хватают первое попавшееся, не разбирая вкуса и размера.
    Ларей кивнул:
    – Да, именно так. Страна завершает свой старый путь – дальше идти некуда. Люди погрязли в собственном безумии: вырубают виноградники и яблони, все, из чего можно сделать алкоголь, – в борьбе за трезвость лишают себя рассудка и критического мышления. Сидят перед телевизором или читают «Правду», которой уже нет, – остались только «Аргументы и Факты».
    Сьюзи вздрогнула:
     – Они похожи на людей, которые забыли, зачем вышли из дома. С лицами растерянными, с какой;то сладкой, истомной зевотой – как перед сном, который может продлиться сто лет.
    – А потом вдруг – яркий свет! – подхватил Ляховский. – «Вам все равно? Присоединяйтесь к нам!» – кричат зазывалы из партий, сект, бог знает откуда. И люди, едва живые от усталости, идут вперед, не спрашивая куда.
    Ларей продолжил:
     – Путь перестройки увел далеко от привычных лозунгов. Он оказался наряднее и соблазнительнее остатков былой роскоши. Никакой изгороди – можно подойти вплотную к окну в мир, который раньше был за «железным занавесом», и заглянуть внутрь.
    – «Входите, не заперто!» – Элиза изобразила радостный возглас. – «Добро пожаловать в мир свободы, демократии и… ну, в общем, всего остального!»
    – Население, которое знало мир только по телевизору, вдруг очутилось в большой, жаркой вселенной, – добавил Ларей. – С запахом настоящего импортного мяса, с этикетками на английском…
     – «Как, неужели это теперь все нам?» – подхватила Сьюзи. – «Если так, то скажите пославшим вас, что мы согласны… Не важно на что. Лишь бы „все было, а нам за это ничего не было“!»
    Ляховский вздохнул:
     – И вот они в новом мире. Пьют «золотое вино», которое на вкус – разведенный спирт с ароматизатором, но зато в бокале с гравировкой «Welcome to the New World». Танцуют под «Modern Talking», не понимая ритма. Ждут чудес, а получают бургер, который «на вкус как котлета из столовой, только в булке».
    – А потом? – тихо спросила Элиза.
    – Потом похмелье, – просто ответил Ларей. – Кто-то спорит, что «в социализме было больше души». Кто-то меняет партбилет на бутылку виски. Кто-то танцует на столе с флагом, где серп, молот и доллар. А кто-то просто смотрит и думает: «Неужели ради этого мы рушили стены?»
    На мгновение все замолчали. Где-то вдали послышался шум проезжающей машины, а от стойки бара донесся смех и обрывки той самой музыки – громкой, зажигательной, с басами и синтезатором.
     Сьюзи взяла Ларея за руку:
    – Но мы-то здесь и сейчас. И мы можем выбрать – не бежать за вывесками, а просто… быть. Вместе.
      Элиза подняла бокал:
     – За то, чтобы не потерять себя в этом вихре. За наш маленький остров здравомыслия.
     Ляховский улыбнулся:
    – И за то, чтобы, когда придет похмелье, у нас остались друзья, с которыми можно будет посмеяться над всем этим.
    Они чокнулись бокалами. Где-то за окнами снова кричали: «Смотрите, опять две луны!» Но здесь, в их маленьком кругу, было тепло, спокойно и по-настоящему. Музыка играла, но они ее почти не слышали – они слушали друг друга.
   – Знаете, – задумчиво произнес Ларей, – старый сторож у входа в архив (а до этого – клуб имени Ленина, а еще раньше – церковь) как-то сказал мне: «Все повторяется… Сначала ломка, потом веселье, потом похмелье. И опять по кругу. Только декорации меняются».
    – Значит, наша задача – не стать декорацией, – улыбнулась Сьюзи.
    – А остаться людьми, – добавила Элиза.
    – И друзьями, – закончил Ляховский.
    Они снова рассмеялись, и этот смех, теплый и живой, на мгновение заглушил всю музыку мира.
     – Если хотите, могу развить какую-то часть истории подробнее или добавить новые сцены с этими героями!
    – Продолжить! Отлично! Больше любви. Как правило с продолжением и страстью !
    – Разумеется все в пределах правил. К свободной любви. И всесторонними желаниями наслаждения.
     – В квартиру Сьюзи , где большая кровать , со всеми вытекающими ...
     Компания не спешила уединяться. Воздух был пропитан ощущением чего-то нового – не просто вечера, полного разговоров и танцев, а момента, когда границы привычного мира словно растворились, оставив место искренности и близости.
    – У меня дома еще осталось то старое бургундское, – предложила Сьюзи, чуть смущенно улыбнувшись. – И вид из окна с балкона… Сейчас он особенно хорош – огни, как россыпь звезд на асфальте. – Она  прижалась спиной, чуть согнувшись к Ларею.
   – Звучит заманчиво, – подмигнул Ляховский. – Особенно если учесть, что у нас с Элизой холодильник пуст, а душа требует продолжения банкета.
    Элиза рассмеялась:
    – Согласна. Только предупреждаю: я буду требовать полного удовлетворения, оставаться в серединке и чувствовать нежность и тепло , каждого тела.
    Ларей ласкал ладонями грудь Сьюзи – в ее глазах мерцали отблески уличных фонарей и что-то еще, более глубокое, теплое. Он кивнул:
   – Поехали. Кажется, эта ночь не собирается заканчиваться.
    Сьюзи включила приглушенный свет – мягкий, янтарный, отбрасывающий теплые блики на стены, украшенные картинами импрессионистов. Элиза тут же оккупировала диван , примеряя его ширину. Ляховский принялся разбирать бар, обнаружив не только обещанное бургундское, но и пару бутылок виски с многолетней выдержкой.
    Ларей подошел к Сьюзи, стругающей нарезку. Его рука легко коснулась разделяющей линии половинок и  опустилась далеко вниз.
– Как дивно, – тихо сказал он. – Ощущать  твои прелести, в момент , когда ты занята.
    Она повернулась к нему, и на мгновение мир вокруг перестал существовать. Только их взгляды, дыхание, едва ощутимое прикосновение пальцев.
    – Знаешь, – прошептала Сьюзи, – иногда мне кажется, что все это – хаос, перемены, тревоги – лишь фон. А главное – вот такие моменты. Когда рядом ты, кто видит меняя настоящую.
    Ларей наклонился и поцеловал ее – сначала нежно, почти невесомо, затем глубже, увереннее. Сьюзи ответила, обвив руками его шею, прижавшись всем телом. Время замедлилось, растворилось в тепле их объятий.
    Тем временем Элиза и Ляховский устроились на диване. Он налил ей какао, она в ответ протянула ему половину печенья, конечно, другую оставив себе.
    – Ты всегда был таким… – она запнулась, подбирая слово, – …галантным?
   Ляховский усмехнулся:
   – Только когда рядом кто-то, кто этого достоин.
     Он наклонился ближе, и их губы встретились. Поцелуй вышел легким, игривым сначала, но быстро набрал силу – страсть, сдерживаемая весь вечер, наконец, вырвалась наружу. Элиза запустила пальцы в его волосы, притянула ближе.
   – Кажется, мы немного отстаем, – шепнула она, оторвавшись на мгновение.
    Ляховский рассмеялся:
   – О, уверяю, мы наверстаем.
    Сьюзи потянула Ларея за руку в спальню. Большая кровать с шелковым покрывалом манила своей мягкостью. Он медленно расстегнул пуговицы на ее платье, целуя каждый открывающийся участок кожи. Сьюзи закрыла глаза, наслаждаясь этими прикосновениями – такими нежными, но в то же время полными желания.
   – Я так долго этого ждала, – выдохнула она.
   – И я, – ответил Ларей, снимая с нее платье. – Каждый раз, когда мы были рядом, я думал только о том, как хочу вот так – без спешки, без границ, просто чувствовать тебя.
    Они опустились на кровать. Шелк покрывала скользнул по коже, усиливая ощущения. Ларей целовал ее шею, плечи, спускаясь ниже. Сьюзи выгнулась навстречу, запуская пальцы в его волосы. Ее дыхание участилось, стало прерывистым.
    – Не останавливайся, – попросила она. – Пожалуйста…
    В соседней комнате приглушенно звучала музыка – кто-то из них оставил включенным проигрыватель. Мелодия переплеталась со, вздохами, шорохом ткани, тихими стонами наслаждения.
     Рассвет застал их всех в одной комнате – Сьюзи и Ларей на кровати, Элиза и Ляховский на диване, укрытые одним пледом. Первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, золотили волосы Сьюзи, разметавшиеся по подушке.
    Она открыла глаза, улыбнулась, увидев Ларея рядом. Он уже не спал – смотрел на нее с нежностью, провел пальцем по щеке.
    – Доброе утро, – прошептал он.
   – Самое доброе, – ответила Сьюзи, прижимаясь ближе.
   В дверях появилась Элиза – растрепанная, сонная, но счастливая. Она упала между ними,  посередине.
   – Кофе? – предложила она. – И, может, омлет?
    Ляховский, потягиваясь, сел на край кровати:
   – Идеальное предложение. Особенно если добавить к нему еще один такой вечер… или ночь.
    Все рассмеялись. За окном город просыпался – суета, пробки, спешка. Но здесь, в этой квартире, время словно остановилось, подарив им момент абсолютного счастья, близости и любви.
   – Знаете, – сказала Сьюзи, притягивая к себе Ляховского, – мне кажется, мы нашли свой способ противостоять хаосу. Не лозунгами, не протестами… а вот так. Вместе.
    Ларей обнял их сзади, прижал к себе. Элиза и Ляховский переглянулись и легли ближе, образуя маленькое единение– четыре человека, ставшие друг для друга опорой и источником радости в мире, который все еще пытался найти себя.
    Квартира Сьюзи наполнялась теплом и близостью – не только от приглушенного света ламп и аромата свежезаваренного кофе, но и от той особой атмосферы, что возникает, когда люди перестают прятаться за масками и позволяют себе быть настоящими.
    Сьюзи разлила бургундское по бокалам. Вино отливало гранатовым в свете торшера.
    – За нас, – подняла она бокал. – За тех, кто не боится быть уязвимыми.
   – И за тех, кто умеет ценить близость, – добавил Ларей, встречаясь с ней взглядом.
   Элиза улыбнулась, глядя на них:
    – Знаете, я всегда думала, что настоящая свобода – это не отсутствие правил, а возможность выбирать тех, с кем ты хочешь быть честным.
    Ляховский кивнул:
   – Именно. И если мы доверяем друг другу настолько, что можем разделить не только мысли, но и чувства, тепло, страсть – это и есть высшая форма близости. Без лжи, без масок.
   Они переместились в гостиную. Сьюзи села рядом с Лареем на диван, Элиза и Ляховский расположились напротив – на большом ковре. Музыка играла тихо, джаз с вкраплениями электронной мелодии создавал гипнотический ритм.
    Ларей взял руку Сьюзи, провел большим пальцем по ее запястью. Она закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается волна тепла.
    – Ты всегда так действуешь на меня, – прошептал он. – Один твой взгляд – и весь мир становится ярче.
    Сьюзи повернулась к нему, коснулась губами его щеки, затем нашла его губы. Поцелуй вышел долгим, глубоким, полным невысказанной нежности и желания.
    Тем временем Элиза, сидя на ковре, откинулась на колени Ляховского. Он провел рукой по ее волосам, медленно, почти невесомо.
    – Ты такая… настоящая, – сказал он. – Без притворства, без игры. Это завораживает.
    Элиза повернулась, их взгляды встретились. В ее глазах читалась благодарность – за то, что он видит ее, за то, что не пытается навязать свои ожидания.
   – Спасибо, – тихо сказала она. – За то, что ты здесь. За то, что ты такой.
     Их поцелуй был другим – более страстным, порывистым, но столь же искренним.
   Музыка сменилась на что;то более ритмичное. Ларей встал и протянул руку Сьюзи:
   – Потанцуем?
    Она кивнула, и они закружились по комнате – сначала медленно, почти не отрываясь друг от друга, затем ритм ускорился, движения стали свободнее. Сьюзи смеялась, запрокидывая голову, Ларей ловил ее взгляд, и в этих мгновениях было все: страсть, нежность, доверие.
    Элиза и Ляховский присоединились к ним. Теперь танец стал общим – они менялись партнерами, касались друг друга плечами, руками, взглядами, но каждый раз возвращались к своим парам. Это было похоже на игру, но игру честную, основанную на взаимном уважении и желании дарить радость.
    В какой-то момент они остановились, тяжело дыша, смеясь. Элиза опустилась на диван рядом со Сьюзи.
    – Знаешь, – сказала она, – я никогда не чувствовала себя настолько свободной. Как будто все запреты, все «нельзя» просто растворились.
    Сьюзи кивнула:
   – Да. И это не потому, что мы нарушаем правила. А потому, что создали свои.
Они сидели все вместе на большой кровати Сьюзи – кто-то укрыт пледом, кто-то прислонился к плечу другого. Кофе остывал в кружках, но никто не спешил его допивать.
    Ларей обнял Сьюзи за плечи. Она положила голову ему на грудь, слушая ровное биение сердца.

– Кажется, мы нашли рецепт, – задумчиво произнес Ляховский. – Не против хаоса мира, а для себя. Доверие. Честность. И люди, которые рядом.
    Сьюзи подняла глаза на Ларея:
    – Я так благодарна за эту ночь, за утро. За вас всех. За то, что мы можем быть такими – открытыми, живыми.
    Первые лучи солнца коснулись крыш домов, окрасили небо в персиковые и золотые тона. Город просыпался…

          Гл. 24.  Дело Вощагина: следственные будни. Ларей без сознания.

       – Если Вощагин действительно был убит, сейф и его содержимое придется осмотреть, – рассуждал Ларей, задумчиво постукивая пальцами по столешнице. Мысль скользила по краю пропасти подозрений, как канатоходец над бездной. – Но с этим, как и со многим другим, можно повременить. Вначале нужно зафиксировать обстановку, опросить свидетелей, составить протокол. Порядок – брат успеха, а поспешность – сестра провала.
     – Нет, нет! – суетилась жена Вощагина, нервно теребя край домашнего фартука так, будто от этого зависела ее судьба. – Я все понимаю. Нужно – так нужно. Я открою и покажу все, что вам будет угодно. Только… только давайте без лишних формальностей, хорошо? Будто эти формальности могли стереть следы невидимой угрозы, таящейся в воздухе.
     Ларей, старший следователь с глазами, видевшими слишком много лжи и правды, молча кивнул. Он уже привык к этой смеси страха и покорности в голосе родственников погибших – как к неизбежному аккомпанементу смерти. Рядом с ним, делая пометки в блокноте с сосредоточенностью часовщика, стоял криминалист – старый, дотошный, с вечно прищуренным взглядом, будто он видел сквозь стены, и заточенным карандашом за ухом, словно талисманом.
     Ларей направился к книжным шкафам. Разумеется, это всего лишь расхожая мудрость, будто человека можно узнать по книгам, собранным в его личной библиотеке. Но книги – это зеркала душ, пусть и мутные. Библиотека Вощагина свидетельствовала о том, что он предпочитал научную литературу и поэзию. И тем не менее…
     Осматривая полки, Ларей, к своему удивлению, увидел, что свою библиотеку директор фармацевтической фабрики подбирал по образцу библиотеки частного клуба – такого, конечно, который предоставляет возможность познания не с целью культурного обогащения, а науки ради, причем по высокой цене. Аккуратно расставленные на полках, здесь имелись самые непредсказуемые авторы – неоригинальный набор литературы хорошо образованного, культурного руководителя института, знающего, что следует читать, словно по списку обязательных к изучению книг.
    Криминалист тем временем аккуратно снимал отпечатки с корешков книг, предметов роскоши, особенно канцелярского бюро за массивным столом, бормоча себе под нос:
     – Странно… Никаких следов постороннего вмешательства. Все слишком… упорядоченно. Будто кто-то специально привел все в идеальный порядок после чего-то… нехорошего.
     – И что это значит? – бросил через плечо Ларей, не отрывая взгляда от корешков книг.
     – А то и значит, – пожал плечами криминалист, – что хозяйка крайне аккуратна. Уверен, что она уже за нами – протирает все, к чему мы прикоснулись. Эта, точно знает, где что лежит, кто и когда входит и выходит. В доме, где все на своих местах, даже пыль боится осесть не там, где надо.
     – Сколько человек имели доступ в эту комнату? – снова обратился Ларей к жене Вощагина. Казенная безликость кабинета, видимо, повлияла на него. Вопрос был сформулирован странно, чего даже он сам не мог не заметить, и жена Вощагина не преминула продемонстрировать свое презрение, скривив губы в едва заметной усмешке.
    – Доступ? Кабинет находится в доме. Мы его не запираем. Все члены семьи и их друзья имеют то, что вы называете доступом. Будто я должна вести журнал посещений, как секретарь или администратор!
   – И кто конкретно входил сюда последние, пару дней?
    – Точно не знаю. И даже не предполагаю. Память у меня, знаете ли, не для вашего протокола.
    В этот момент в дверь постучали – три коротких, резких удара, будто отсчитывающих последние секунды спокойствия. На пороге появился участковый – румяный, в форменной фуражке, с блокнотом в руках, словно гонец, с другой части света.
    – Товарищ следователь, – доложил он, – я опросил соседей. Двое видели, как вчера утром к дому подъезжала незнакомая машина. Темно-синяя, номера не разглядели. Еще одна свидетельница, пенсионерка, утверждает, что слышала какой-то шум в районе гаража примерно в то же время. Будто сама судьба подбрасывает нам ниточки, а мы не можем их связать.
     Жена Вощагина побледнела, словно из нее выкачали весь цвет жизни.
     – Гараж… – прошептала она. – Вы еще не осматривали гараж?
     Ларей переглянулся с участковым. Молчаливый диалог двух профессионалов: один взгляд – и тысяча мыслей.
    – Пока нет. Но теперь, похоже, придется. Иногда ключ к разгадке лежит не в самом очевидном месте.
    – Но ведь нам дверь открывали вы? – вернулся к допросу Ларей, пристально глядя на женщину.
     – Да, я открыла вам дверь. Что, этого делать не стоило? – ответила она и, помолчав, добавила с горькой усмешкой: – Наверное, вы не женаты.
    – А как вы сумели сделать такой вывод?
     – Ни одна женщина не позволит себе жить с человеком, который ее постоянно подозревает и, наверное, даже следит за каждым ее шагом.
    – А когда вы в последний раз видели Вощагина?
    – Третьего дня утром, без нескольких минут десять. Он зашел в кухню, чтобы собрать кое;какую еду, которую хотел взять с собой. Остальное время он проводил прямо у себя в рабочем кабинете. Чтобы вы смогли его всегда там застать. Даже ночью. Будто он знал, что его будут искать.
     Она повела их по выложенному кафелем коридору – плитка блестела, как чешуя змеи, – вниз по ступенькам, потом через  дверь – в заднюю часть дома. На пороге кухни остановилась, чтобы пропустить их, и, как всегда, осталась стоять у двери, сцепив пальцы на животе, – в ожидании оценки чистоты кухни. Будто это могло, как-то повлиять на ход расследования.
    Впрочем, опасаться ей было нечего. Так же, как кабинет, кухня была идеально чистой, но на удивление безликой, лишенной уюта, несмотря на то, что ее трудно было бы назвать неудобной или плохо оборудованной. Посередине стоял зеркально отполированный сосновый стол с четырьмя стульями вокруг, у стены – большая газовая плита, соседствующая с вытяжкой воздуха. Было очевидно, что на кухню в последние годы не слишком тратились – она выглядела так, будто ее законсервировали во времени.
     Сквозь приземистое окно виднелась нижняя часть стены, отделявшей дом от гаража. Единственным индивидуальным штрихом в кухне была красная герань в горшке, стоявшем на полке над мойкой, и рядом – второй горшок, с двумя черенками. Цветок, как одинокий свидетель чего-то, что осталось за кадром.
     Криминалист присел на корточки, разглядывая следы на полу с тщательностью археолога, раскапывающего древний город.
    – Здесь что-то стояло, – указал он на едва заметные царапины у окна. – И не один раз. Следы свежие. Будто кто-то что-то переносил туда-сюда, стараясь не оставлять следов.
     Ларей нахмурился.
    – Значит, кто-то занимается перестановкой… Не знаю, мебели, стульев. Или горшок с цветами ждал подходящего момента… – Он усмехнулся, но улыбка вышла горькой. – В этом доме слишком много «или».
     Он обернулся к жене Вощагина:
   – Вы уверены, что больше ничего не хотите нам рассказать?
     Та молчала, глядя в пол. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу – звук, отсчитывающий секунды до неизбежного.
     Ларей не находил в осмотре дома ничего интересного. К тому же он просто ждал, что вот сейчас либо приедут, либо позвонят – и весь этот «цирк» с расследованием придется свернуть. Мысли его то и дело возвращались к тому, как странно все складывается: слишком много «незаметных» деталей, слишком поспешные выводы. Он машинально провел рукой по корешку книги на полке – «Основы фармакологии», издание 1968 года, с золотым тиснением. Все слишком аккуратно. Слишком… правильно. Словно кто;то специально создал эту безупречную картину, чтобы скрыть что-то гораздо более мрачное.
    Криминалист тем временем аккуратно упаковывал в пакет несколько волосков, найденных возле камина.
     – Странно, – пробормотал он, – тут явно есть волосы другого типа. Не хозяина. И не жены, судя по всему. Надо отправить на экспертизу. В этом доме каждый волосок может стать уликой.
     Ларей только хмыкнул. Он уже знал, что экспертиза, если и состоится, то будет проведена формально. В этом деле слишком много «если».      В этот момент в прихожей раздался громкий стук – не в дверь, а скорее о косяк. На пороге кабинета появился полковник Ляховский – высокий, подтянутый, в безупречном кителе, с неизменной папкой в руках. Его лицо, молодое, сияющее белоснежной улыбкой, сейчас выражало плохо скрываемое раздражение.
      – Ну что, товарищи, – произнес он громко, обводя взглядом комнату, – заканчивайте тут.
     Ларей выпрямился.
     – Товарищ полковник, но мы только начали осмотр. Есть ряд не состыковок…
     – Никаких не состыковок нет, – отрезал Ляховский. – Версия руководства о самоубийстве всех устраивает. И вас, старший следователь, тоже должна устроить.
     Криминалист замер с пинцетом в руке, переглянулся с Лареем.
     – Но, товарищ полковник, – попытался возразить криминалист, – следы у окна, волосы у камина, показания соседей о машине…
      – Показания соседей – домыслы, – перебил его Ляховский. – Следы у окна – наверняка сами  домашние и оставили. А волосы… может, гость какой заходил. Вот с вас , между прочим , перхоть сыплется.  Не забудьте приобщить к  вещь докам. Все это не имеет отношения к делу.
Он подошел к столу, положил папку перед Лареем.
     – Вот вам, заключение предварительного осмотра рабочего кабинета. А вот заключение патолога анатома – Самоубийство. Причина – поражение электрическим  генератором. В кармане обнаружили записку. Короткая, лаконичная, но вполне достаточная.
     Ларей открыл папку. На бланке с печатью стояло: «Ухожу по своей воле. Никого не винить».     Подпись – размашистая, но какая то… неестественная. Будто писавший старался изменить почерк.
     – Вы это серьезно? – Ларей поднял глаза на полковника. – Эта записка… она не похожа на почерк Вощагина. Я видел его подписи на документах фабрики.
    – Старший следователь, – голос Ляховского стал ледяным, – вы сомневаетесь в компетентности экспертов?
     – Я сомневаюсь в том, что мы делаем свою работу, – тихо ответил Ларей.
Полковник вздохнул, провел рукой по лбу.
      – Послушайте, – уже мягче сказал он, – я понимаю ваше рвение. Но это дело… оно не для вас. Есть вещи, которые выше вашего понимания. Руководство приняло решение. И вы его выполняете.
    Он помолчал, потом отвел Ларея в сторону и тихо добавил:
     – К тому же, ты же понимаешь… Вощагин был не просто директором фабрики. Он был связан с очень серьезными людьми. И если мы начнем копать глубже, чем нужно, это может плохо кончиться. Для всех.
     Ларей сжал кулаки. Он знал, что полковник прав – в каком то смысле. Знал, что сопротивление бесполезно. Но что то внутри него противилось этой покорности.
     – Хорошо, – наконец произнес он. – Мы завершаем осмотр.
     Криминалист молча убрал пинцет в кейс. Его лицо было непроницаемым, но Ларей заметил, как дрогнули его пальцы, когда он застегивал молнию.
     – Соберите материалы, – распорядился Ляховский. – Протокол осмотра, показания жены, соседей. Все оформите по форме. Завтра утром жду на докладе.
      Он развернулся и вышел, оставив после себя запах дорогого парфюма и ощущение тяжелой неизбежности.
      Когда дверь за полковником закрылась, криминалист тихо спросил:
      – И что теперь?
    Ларей посмотрел по сторонам, на идеально расставленную мебель, на красную герань в горшке.
     – Теперь, – сказал он, – мы делаем вид, что верим в самоубийство. Но кое-что я все-таки проверю сам. Тихо. Без лишних глаз.
       Он достал из кармана блокнот и сделал для себя пометки.
      – Поможешь? – спросил он у криминалиста.
  Тот кивнул.
     – Конечно. Только давайте действовать по протоколу. Не стоит идти поперек...
      – Что, и даже гараж осматривать не будете? – возмущенно воскликнула жена Вощагина, всплеснув руками. – А ведь у нас еще и подвал имеется, и летний дом, и зимний сад, и бассейн! Что же это вы… Сразу и вдруг? Куда ваша прыть и ретивость подевались? Похоже, следователь вы только для галочки, да женщин кошмарить и третировать своими подозрениями!
      Ее голос звенел от негодования, эхом отдаваясь в пустоте дома. Она шагнула вперед, загораживая собой дверь, будто пытаясь физически остановить ход событий.
     Ларей почувствовал, что нужно срочно уходить – здесь становилось слишком жарко, а лишние эмоции могли только помешать. Он бегло огляделся, словно искал кого то или что то, что могло бы дать ему повод уйти. Взгляд скользнул по лестнице, по балкону, задержался на хозяйке, потом метнулся к окну.
     – Заканчивайте без меня, – бросил он куда-то, не глядя, и стремительно направился к выходу.
Криминалист, который как раз упаковывал последний образец для экспертизы, удивленно поднял голову:
    – Товарищ старший следователь, вы куда?
     – Мне нужно кое что проверить, – коротко бросил Ларей, уже выходя через парадную дверь. – Действуйте по инструкции. Оформите все как положено. Я свяжусь с вами позже.
       Жена Вощагина проводила его недоуменным взглядом, потом повернулась к криминалисту:
     – И что теперь? Вы тоже бросите все и уйдете?
     Тот вздохнул, захлопнул кейс и аккуратно поставил его на стол.
     – Мы обязаны следовать распоряжениям руководства, – сказал он спокойно, но твердо. – Но это не значит, что расследование закончено. Просто сейчас мы действуем в рамках правового поля.
     – Установленных рамок? – переспросила женщина с горечью. – Да вы понимаете, что они просто хотят все замять? Мой муж… с ним что то случилось, я это чувствую! И вы, вместо того чтобы искать правду, готовы закрыть глаза на все!
     – Я вас понимаю, – криминалист подошел ближе и заговорил тише. – Правда, важна. И мы ее найдем. Но иногда, чтобы добраться до истины, нужно действовать осторожно. Дайте нам время.
     Она сжала губы, потом кивнула – скорее не в знак согласия, а в знак того, что услышала его слова.
     Тем временем Ларей быстрым шагом шел по улице, стараясь собраться с мыслями. Он свернул в переулок, остановился у старой кирпичной стены и достал блокнот. Перелистнул страницы, нашел свою последнюю запись.
     «Гараж, – подумал он. – Почему я сразу не обратил внимания? … Что в нем такого?»
Он вспомнил, как сквозь окно кухни видел нижнюю часть стены, отделявшей дом от гаража.Что то в этом было неестественное.
     «Слишком близко, – отметил про себя Ларей. – И слишком удобно для кого то…»
     Он завел двигатель и выехал на главную дорогу. Его путь лежал обратно – к дому Вощагина, но теперь уже не через парадную дверь, а через черный ход, через сад, к гаражу.
     В зеркале заднего вида мелькнуло что то темное – машина, которая следовала за ним с самого выезда из двора. Ларей нахмурился, но не стал менять маршрут. Пусть следят. Возможно, это даже поможет вывести их на чистую воду.
     Он свернул на боковую улицу, сделал несколько лишних поворотов, проверяя, действительно ли за ним следят. Темно синяя машина повторяла все его маневры.
     «Так, – подумал Ларей, – значит, не показалось. Интересно, кто это: люди Ляховского или кто то еще?»
      Припарковавшись у  продуктового магазина, он вышел из машины и быстрым шагом направился в сторону дома Вощагина – теперь уже пешком, через дворы и переулки. Нужно было осмотреть гараж. И сделать это так, чтобы никто не заметил.
       Навстречу Ларею двигались двое оба в штатском, но походка и манера держаться выдавали в них людей, привыкших отдавать приказы. Поравнявшись, они остановились, преградив путь. Тот, что повыше, с седыми висками и жестким взглядом, окликнул его по званию и должности:
      – Старший следователь Ларей? Похоже, вы не очень любите выполнять приказы руководства.
     Второй, коренастый, с тяжелым подбородком, усмехнулся:
     – Не стоит пренебрегать доверием, оказанным вам второй раз. Третьего раза уже точно не будет. Поедете в Воркуту, северных оленей охранять!
      Ларей замер, но не отступил. Он выпрямился, посмотрел прямо в глаза седовласому:
     – Я выполняю приказы, – холодно ответил он. – Но я также выполняю свой долг. Расследование должно быть объективным.
     – Объективным? – Седовласый сделал шаг вперед. – Вы что, не понимаете, какое дело на вас завели? Это не ограбление ларька. Здесь все решено на самом верху.
     – Решено – не значит раскрыто, – парировал Ларей.
     Коренастый хмыкнул и покачал головой:
     – Вы упрямы, товарищ следователь. Это похвально в иных обстоятельствах. Но сейчас это может стоить вам карьеры. Или чего похуже.
    – Угрожаете? – Ларей слегка прищурился.
    – Предупреждаем, – мягко, но твердо поправил седовласый. – Есть вещи, которые лучше не трогать. Вощагин… скажем так, его деятельность выходила за рамки обычной директорской работы. Он знал слишком много. И, видимо, решил поделиться этими знаниями не с теми людьми. Руководство решило закрыть вопрос максимально аккуратно. Самоубийство – самый простой и безболезненный вариант для всех.
    – А если это не самоубийство? – настаивал Ларей. – Если его убили?
    – Если, – протянул коренастый, – то убийца уже далеко. И вы его не найдете. А вот проблемы себе обеспечите. Надолго.
     Седовласый достал из кармана портмоне, вынул карточку и протянул Ларею:
     – Вот телефон. Если вдруг появятся… неожиданные находки, звоните сразу сюда. До того, как докладывать кому-либо еще. Это шанс остаться на своем месте и не испортить себе биографию.
     Ларей взял карточку, мельком взглянул на нее – никаких имен, только номер и маленький значок в углу, похожий на печать.
     – Подумайте хорошенько, – добавил седовласый. – У вас есть сутки. Потом дело официально закроют. И любые попытки его реанимировать будут выглядеть… странно. Очень странно.
     Двое развернулись и пошли прочь, оставив Ларея стоять посреди улицы. Он сжал карточку в ладони, потом сунул ее в карман. Взгляд его стал жестким.
     «Сутки, – подумал он. – Значит, нужно успеть до полуночи.
    Оглядевшись по сторонам, Ларей быстрым шагом направился к машине. Он поднял голову и посмотрел на серое небо. Где то там, наверху, решения уже приняты. Но внизу, на земле, еще оставалась возможность найти правду. И Ларей был намерен ею воспользоваться.
                ***
 Ларей  ускользал , рассудок уступал место лишь бредовому сознанию, которое рисовало свою  картину его конца. Его Апокалипсиса. Глухой голос, подобный стону из бездны, пронзил тишину, разрывая вязкую пелену сна:
– Ты готов?
     В нем звучал призыв готовности , к испытанию – едкий, как кислота, разъедающий последние остатки надежды, капля за каплей. Ларей не мог двинуться, лишь ощущал ее присутствие – женщина в белом, стоящая рядом. Ее взгляд, мертвенно-спокойный, был устремлен в небо, которое не было небом. Это была бушующая панорама черных, свинцовых туч, клубящихся в преддверии апокалипсиса, словно сама бездна, готовилась обрушиться на землю. В ее глазах, лишь в те мгновения, когда жизнь ускользала из него, мелькал отблеск отчаянной борьбы – слабая искра, пытающаяся удержать ускользающую душу.
     – Конечно, – выдохнул Ларей; губы его были сухими, трескались, словно пересохшая земля. – Никогда не был, более готов.
      Он кивнул, вглядываясь в это кипящее небо, в этот свинцовый свет, где грохот и содрогание предвещали лишь вечную тьму. Пустота. Оставались последние штрихи. «Оно» было здесь – ощущалось каждой клеткой, как ядовитые иглы, впивающиеся в плоть. Скорее бы уже.
     Безмерное безвременье. Долина, сверкающая десятками столпов света, пронзающих черные тучи, словно последние отчаянные крики душ, не готовых смириться с забвением. Ветер выл над мертвыми полями, гудел в проемах покинутых алтарей, гонял мусор по заброшенным городам – здесь не было жизни, лишь эхо угасших криков и пепел былого величия, оседающий на руинах мира.
     Земля содрогнулась. Оглушительный хлопок, заложивший уши, заставил кровь застучать в висках, будто молоты древних богов. Ларей открыл рот, как рыба, сунул палец в ушную раковину, нелепо пытаясь избавиться от воздушной пробки. И замер.
      «Иной» явился.
      Тучи сдуло, как скатерть со стола. Небо обратилось в морду гигантской твари – изрытой язвами, усеянной сверкающими, уродливыми глазами. Владыка Небытия. Пожиратель Всего. Голодный Бог. Хозяин Пустоты – обладатель всех громких титулов. Наконец-то он добрался…
      Властелин расхохотался – звук, напоминающий скрежет металла по кости, режущий слух, словно нож по стеклу.
      – О, как трогательно, – прошипел он, и каждый слог обжигал, как кислота. – Жертва ради жизни? Ты действительно веришь, что я просто так отдам то, что мне принадлежит?
      Женщина в белом порывисто, но грациозно повернулась к Ларею. Даже сейчас она контролировала каждый жест. За годы их совместного пути – Ларей и его бесы – она ни разу не позволила себе слабости, не выглядела небрежно. Всегда безупречный наряд, идеальный макияж, непревзойденные манеры – настоящее чудо среди демонов оскверненного мира. Ларею всегда хотелось понять, чем он заслужил такую спутницу. И ведь именно из-за него она оказалась здесь, в человеческом облике, а не в виде эссенции.
     Все словно было предначертано. Владыка Небытия, чье имя было проклятием для всех живых и мертвых, преклонил колени перед ней. Но в его глазах не было ни почтения, ни страха – лишь жадная, голодная алчность, жажда поглотить то, что казалось недостижимым.
      Она стояла, словно статуя из мрамора, холодная и прекрасная, и в этот миг вся ее сущность раскрывалась не как призрак, а как душа, готовая к самопожертвованию.
     – Какая редкая добыча, – протянул Властелин, медленно обходя женщину кругом, словно хищник, оценивающий жертву. – Хранитель душ, добровольно идущая в пасть к Пожирателю. Ты думаешь, во спасение? О нет, это лишь отсрочка. Цена будет выше, чем ты можешь представить.
     Ларей чувствовал, опустошение, как его собственная душа, сжатая от ужаса, покидает тело.  Он не мог отвести взгляд от женщины. Что двигало ею? Была ли это любовь, преданность или нечто более древнее и непостижимое, что заставляло ее идти на такую жертву? Он видел в ее глазах не страх, а решимость – холодную, как лед, но горячую, как пламя, способное сжечь саму вечность.
     «Быть может, в ней бушевала страсть?» – пронеслось в голове Ларея. «Или вожделение? Как иначе объяснить, что он, поверженный перед ее прекрасной силой, протянул руку в немом приглашении?»
     Она ответила ему – видимо, тоже зачарованная. Она, по своей воле следовала за Властелином в портал, и при переходе, бросила в  Ларея его душу. В тот же миг ее тело начало распадаться – клочьями, будто ткань, которую рвут на части, растворяясь в воздухе, как дым на ветру.
     – Нет! – хрипло выкрикнул Ларей, протягивая руку, пытаясь ухватить ускользающее, спасти то, что уже не спасти.
     – Слишком поздно, – усмехнулся Властелин. – Ты получил то, что хотел. А я получил гораздо больше.
      Она словно оттолкнулась от Ларея и отступила, не отрывая взгляда от повелителя. Небо скомкалось, наступила тьма – Хозяин Пустоты распахнул врата, чтобы поглотить готовую жертву. Ее крик, полный боли и отчаяния, разорвал тишину, а затем стих – будто его и не было. Все ради этого момента.
     Ветер изменил направление, и Ларей почувствовал, как ноги отрываются от земли, как дрожат и поднимаются камни. Пожиратель приступил к трапезе, затягивая в себя прокаженный мир. Мир погрузился в кромешную тьму. Уши теряли слух под визг исчезающей материи. Тогда Ларей раскинул руки, вбирая в себя все, что успело исчезнуть, вырваться, – осколки мира, обрывки душ, эхо криков.
      Напротив, где-то во тьме, вспыхнул силуэт женщины – последний отблеск ее мощи рванулся к расколотым небесам, оставляя после себя лишь холодный пепел.
     Спустя миг Ларей очнулся. В груди, что-то горело – не душа, а пустота, заполненная эхом ее крика. Он выжил. Но какой ценой?
       Его сознание металось в бредовых  лабиринтах , где реальность искажалась до неузнаваемости. Женщина в белом – его спутница, его спасительница – теперь была лишь призрачным эхом, растворенным в бездне. Он помнил ее взгляд, спокойный, как поверхность замерзшего озера, но в глубине, которого таилась бездна боли. Помнил ее руки, которые, казалось, могли остановить само время, но которые теперь рассыпались в прах, как песок сквозь пальцы.
      «Ты готов?» – этот вопрос, звучавший из глубин его подсознания, теперь казался насмешкой над его слабостью.
   
             Глава25. Тени забытых лабораторий

      Тьма не просто окутывала город – она пропитывала его, просачиваясь в щели между кирпичами, оседая на стеклах, проникая в души тех, кто осмеливался выйти на улицы после заката. В воздухе витало предчувствие беды: даже ветер, скользящий между домами, казался настороженным, будто боялся разбудить то, что дремало в глубинах забытых подземелий.
      Следствие по делу об убийстве Форнеля давно зашло в тупик. По распоряжению «сверху» расследование спустили на тормоза и закрыли с абсурдной формулировкой: психическое расстройство, приведшее к смерти двух и более человек. Официальная версия гласила, что Форнель, погруженный в пучину клинической депрессии, убил санитара, пациента и ассистента. Осознав, что он натворил, сам поразил себя воздействием электрических импульсов, исходящих из разработанного им генератора СВЧ. В приступе безумия он нашел способ превратить научный прибор в орудие самоубийства.
     Но Ларей не верил в эту сказку. Новое «самоубийство» Вощагина кричало о заказном убийстве – слишком много совпадений, слишком много нестыковок. «Контора» – безликая, всепроникающая сила – открыто пригрозила ему, предостерегая: остановись, или последствия будут необратимы. Но Ларей не мог остановиться. Не теперь.
     Вощагин, которого, как и Форнеля, поразили с помощью генератора СВЧ, имел друга – начальника своей охраны Роина. Тот знал слишком много: он был одним из немногих, посвященных в разработки Форнеля и Вощагина, прекрасно осведомлен обо всех действиях «Хим Био Фарма». Но Роин исчез – бесследно, словно его никогда и не существовало.
     Ларей давно знал о способностях Сьюзи проникать в чужое сознание и даже видеть некоторые события, как ясновидящая, и решил попросить ее помочь в расследовании загадочных убийств. Он привел Сьюзи в кабинет Вощагина. Комната хранила следы оперативного обыска: ящики выдвинуты, бумаги разбросаны, на столе – пятна, похожие от химикатов для обнаружения органических остатков веществ, принадлежащих человеку. Сьюзи коснулась пальцами стола, кресла, на котором сидел при жизни Вощагин, закрыла глаза… Ее дыхание участилось, виски начали обильную пульсацию.
      – Я вижу… – прошептала она. – Вижу вспышки боли, попытку крика, которые Вощагин не может совершить физически, он обездвижен. Вощагина не хотели убивать. Его долго и мучительно пытали высокочастотным генератором. Они… оно… буквально варило его мозг. Нечто… некто… хотел таким образом получить доступ к разработкам Форнеля. Но Вощагин не выдержал очередной нагрузки.
      Сьюзи вздрогнула, отдернула пальцы, словно обожглась.
       – Роин… Он был посвященным. Из его памяти почти стерли воспоминания настоящего. Кто-то поставил защиту – не просто блокировку, а печать, потому в его память нет входа никому. Я не смогу пробить ее. Словно кто-то шепчет мне: «Не лезь. Это не для тебя».
     Ларей молчал. Он понимал, что на Сьюзи не нужно давить: если она что-то решит, то сама, а если нет… Нет – так нет! Сьюзи не из тех, кто легко поддается панике. Если она говорит «не могу», значит, ситуация действительно ей не по силам.
     – Если мы не найдем Роина первыми… – тихо произнес он.
     – …его найдут они, – закончила Сьюзи. – Те, кто убил Вощагина и Форнеля. Они уже идут по его следу. И если доберутся до него раньше нас…
     Дорофеев и Вяткин выехали по ориентировкам, полученным от Ларея. Все, что смогли разгадать из того, что увидела Сьюзи. Она уловила слабый след – обрывок воспоминания, тень места, где Роин мог скрываться: пригород, склады, железнодорожные пути и речной порт, где располагались пункты транспортировки составляющих компонентов и готовой продукции.
     – Чувствую неладное, – пробормотал Вяткин, оглядывая мрачные очертания складских помещений. – Слишком тихо. Куда подевалась охрана?
     Дорофеев кивнул, на всякий случай посылая патрон в патронник ствола:
     – Да, тишина здесь какая-то… нарисованная.
    Едва заметные следы вели внутрь одного из складов. Пыль толстым слоем покрывала пол, паутина свисала с балок, но в воздухе витало странное ощущение – будто кто-то только что был здесь. Вяткин обратил внимание на отпечатки обуви – свежие, не запылившиеся.
      – Интересно, это Роин или нет? – прошептал он. – Причем совсем недавно.
      Но стоило им сделать шаг вперед, как раздался глухой щелчок. Пол под ногами дрогнул, и из стен выскользнули тонкие нити черного тумана. Они извивались, словно живые, и тянулись к ним.
    – Назад! – крикнул Дорофеев, но было поздно.
     Туман окутал их, и на мгновение все вокруг исчезло. Вяткин почувствовал, как сознание начинает расплываться, а в голове зазвучали голоса – шепот на непонятном языке, обрывки чужих мыслей, воспоминания, которые не были его собственными: «Операция «Феликс»… доступ к разработкам… хранит память… это слишком много…»
     Вяткин с трудом сопротивлялся охватившему его наваждению. Он схватил Дорофеева за руку:
     – Надо уходить отсюда!
     Они обернулись к выходу, но дверь внезапно захлопнулась перед их носом. Туман сгущался, накрывая их кромешной тьмой. Дорофеев зажег фонарик, и Вяткин увидел его лицо – пустое, без глаз, с улыбкой, растянутой слишком широко.
     – Мы не должны были сюда приходить, – прошипел голос Дорофеева, исходящий отовсюду сразу. – Но раз уж пришли… пойдем во мрак.
     Тем временем в кабинете Вощагина Сьюзи снова погрузилась в транс. Ее глаза закатились, губы беззвучно шевелились. Ларей стоял рядом, не решаясь ее потревожить.
     Внезапно Сьюзи резко выпрямилась и выдохнула:
     – Я вижу их! Они во временном пространстве. Роин, его сознание заперто в каком-то лабиринте, сотканном из чужих воспоминаний. Он находится там, не понимая, где реальность, а где иллюзия.
     – Где? – Ларей тронул ее за плечи. – Где они?
    Сьюзи открыла глаза, сосредотачиваясь:
     – Наверное, в бездне, созданной своим воображением. Может, это шахта, а может, тоннель? Может, это портал? Кто-то использует генератор, чтобы создавать временные воздействия на сознание, создает видения, иллюзии. Помнишь, как это происходило у нас с тобой в клинике, когда ты сам пришел к выводу, что все происходящее – плод нашего воображения?
     Ларей смотрел на Сьюзи и что-то соображал.
     – Черт! – он повернулся к Сьюзи. – Ты можешь провести нас туда? К этому порталу?
     Сьюзи кивнула, даже не удивившись просьбе Ларея.
     – Не стоит сомневаться. Но предупреждаю: то, что мы там найдем… не должно никуда выйти. Оно должно остаться там, где оно находится. Помни – ничто и никто не должен выйти из наших иллюзий.
      Сьюзи взяла Ларея за руку, и они, удобно расположившись на мягком диване, погрузились в небытие. Склад, вход в подземные лаборатории. Огромная тяжелая дверь. Сьюзи указала на едва заметный символ на стене – знак, который она видела у Ларея в блокноте. Ларей открыл страницу, Сьюзи приложила блокнот к стене. Символ как будто пульсировал и окрасился в неоновый синий цвет. Сьюзи взяла руку Ларея и жестом указала, что нужно коснуться двери. Перед ними открылся темный тоннель, из которого потянуло неприятным холодом, будто из могилы. Воздух стал тяжелым, пропитанным запахом серы и чего-то еще – сладковатого, тошнотворного.
     Они шагнули навстречу открытой бездне. При свете фонаря стены тоннеля пульсировали, словно живые. На них проступали тени – силуэты людей, застывшие в муках и крике.
     – Это не просто подземелье, – шептала Сьюзи. – Это память самого места. Оно помнит все, что здесь происходило.
     В конце тоннеля их ждал зал с огромным генератором сознания в центре. Вокруг него простирался едва мерцающий туман – тот самый, что привел сюда Вяткина и Дорофеева. А посреди зала, с контактами, закрепленными сеткой на голове, сидел Роин. Его глаза были открыты, но взгляд – пустой, остекленевший.
     Дорофеев, с лицом, с черными глазницами вместо глаз, лишь шевелил губами, а голос шел отовсюду, холодный, словно из покойника.
     – Вы опоздали. Операция «Феликс» уже началась. Скоро весь город забудет, что когда-либо существовали Форнель и Вощагин. А потом… потом забудут и все остальное.
     Ларей поднял пистолет, но Сьюзи схватила его за руку:
     – Нет. Стрелять бесполезно. Это не Дорофеев. Это проекция. Генератор являет эти проекции, оставляя их в нашем сознании.
     Роин вдруг поднял голову. В его глазах на мгновение мелькнуло узнавание.
    – Ларей… – прошептал он. – Они хотят забрать ее. Обменять на нас.
    Генератор загудел громче, и стены лаборатории начали искажаться. Сознание трещало по швам, открывая портал чего-то огромного, темного, ждущего за гранью…
    Генератор гудел все громче, его ритм напоминал биение гигантского сердца – зловещее, неумолимое. Стены дрожали, искажались, словно сознание пыталось вырваться из собственного организма. Тени на стенах оживали, вытягивались, протягивали к Ларею и Сьюзи длинные пальцы.
     – Что делать? – хрипло спросил Ларей, не отрывая взгляда от Роина.
     Сьюзи закрыла глаза, сосредоточившись. Ее голос зазвучал иначе – будто говорили сразу несколько человек, накладывая голоса друг на друга:
     – Генератор питается страхом, сомнениями, болью. Он превращает их в энергию, которая стирает границы между мирами. Чтобы остановить его, нужно добраться до ядра. Но оно защищено… защищено тем, что сильнее металла и заклинаний.
     – Чем? – Ларей сжал рукоять пистолета, хотя понимал: оружие здесь бесполезно.
     – Виной, – прошептала Сьюзи. – Виной тех, кто когда-то здесь погиб. Их страдания стали топливом для машины.
     Туман начал медленно приближаться. Не было никаких звуков, но воздух вокруг стал густым, вязким.
     – Ваше время уходит, – шевелил губами Дорофеев, голос менялся и становился похожим на скрежет ржавых шестеренок. – Вы уже часть системы.
     Роин вдруг в очередной раз дернулся, голова задымилась. Его взгляд остекленел.
     – Ларей! – вдруг шепнула ему Сьюзи. – Спасение… спасение в твоих воспоминаниях! Вспомни, как ты вернулся в последний раз?
     Ларей замер. Воспоминание вспыхнуло в сознании – женщина в белом бросила в него душу. Но он не понимал: как это должно произойти?
     – Сьюзи, она возвращается! – со страхом произнес он. – Моя душа!   
Сидя рядом с ним на диване, она кивнула, взяла его за руку. Их пальцы сжались. Ларей смотрел на Сьюзи, понимая, что что-то закончилось. Потому что они обрели реальность – боль сжатых вместе пальцев, тепло рук. Он прижал Сьюзи, еще не осознавая, что иллюзия закончилась. Ларей чувствовал, что его сознание все еще окутывает волна чужих воспоминаний. Перед глазами мелькали обрывки: Роин, указывающий на дверь; Вощагин, что-то записывающий в блокнот; Дорофеев, шепчущий: «Здесь ключ к разгадке…»
    Символ проявился ясно – три пересекающихся круга с руной в центре.
    – Я вижу символ! – выдохнул Ларей. – Он здесь, где-то в кабинете!
     Они начали осматриваться. Лампа замерцала, отбрасывая причудливые тени, и Ларей ясно увидел начертания. Он заметил их – выгравированный на полу, прямо перед столом. Ларей наклонился и начал его трогать.
    – Смотри! – он опустился на колени, провел пальцами по линиям. – Сьюзи, смотри! Нужно лишь замкнуть эту линию.
    Она опустилась рядом. Ее руки легли на то место, которое указал Ларей. В тот же миг кабинет вздрогнул, послышался звук закипающей воды. Видения Ларея начали окончательно рассеиваться, как дым на ветру.
    – Оно отключилось? – совсем тихо поинтересовалась Сьюзи. – Что ты видишь?
     Раздался телефонный звонок. Ларей очнулся, словно от оцепенения.
    – Алло! Ларей? Мы нашли его. Правда, он сейчас не в себе. Долго кричал, как неведомая зверушка – пронзительно, отчаянно, потом шарахнулся от нас, как от жутких призраков, и отключился.
    – Надеюсь, вы ему не причинили вреда?
    – Да нет. Все в порядке. Вяткин предлагает его увести в Баню, отмыть, накормить. Сам понимаешь, нужно и стресс снять. Страху-то, видать, натерпелся.
    – Да, до завтра можете отдыхать.
    Ларей положил трубку и поднялся на ноги. Он стоял над Сьюзи, довольный, пульсируя багровым светом. В его сердце, окруженная вихрем энергии, словно прибывшая из небытия, осматривалась Душа. Прозрачные искры с белого платья, отправленные от женщины в белом, внутри которого клубились тени – обрывки чужих воспоминаний, страхи, боль.
      Он поднял пистолет к виску.
      – Нет! – крикнула Сьюзи. – Не смей!
      Она бросилась к нему, ударила по щеке – маленькой, но хлесткой рукой. В этом ударе была вся ее боль, весь ужас от мысли, что он вот-вот исчезнет, растворится в этих тенях, оставит ее одну в этом кошмаре.
     – Это все твои бесы! – ее голос сорвался на крик. – Я выбью их из тебя к чертовой матери!
     Она била его снова и снова – не для того, чтобы причинить боль, а чтобы вернуть его, заставить почувствовать реальность, ощутить ее рядом.
     Ларей замер. Звук ее голоса, прикосновение ее руки – они прорвались сквозь пелену безумия. Он вдруг осознал, как близко она была к потере, как сама балансировала на краю.
     Он чувствовал ее взгляд. Чувствовал, как бьется ее маленькое испуганное сердце. И билось его – тяжелое, гулкое, будто отбойный молоток в груди.
     И вот дыхание Сьюзи коснулось кожи Ларея – прерывистое, теплое. Еще сантиметр… Он больше не мог сдерживаться. В последнюю секунду он резко привлек ее к себе.
    Губы Сьюзи встретились с его губами – и она ахнула, тихо, сдавленно. Все ее тело вздрогнуло и на мгновение замерло, словно она пыталась осознать происходящее. Пистолет выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол, но ни один из них не обратил на это внимания.
    Ларей не стал ее отпускать. Напротив, он придвинулся ближе и мягко, но настойчиво оттеснил Сьюзи назад, лишив ее возможности отступить. Его рука сама собой обвила ее хрупкую, почти невесомую талию, прижимая к себе еще теснее. Другая рука осторожно коснулась ее щеки, а пальцы нежно впутались в мягкие волосы у виска.
     Первый поцелуй был кратким – словно осторожный вопрос, проверка границ. Второй уже не был вопросом. Он стал ответом – ответом на все, что они только что пережили: на страх Сьюзи, на ее отчаяние, ее невыносимую, манящую беззащитность, которая так притягивала сейчас Ларея.
       Он целовал ее долго и жадно, словно путник, наконец добравшийся до живительного источника после изнурительного пути. Целовал и одновременно жадно скользил руками по ее телу – по плечам, спине, талии, ощущая каждый изгиб, впитывая тепло ее кожи.
      Сьюзи замерла в его объятиях, постепенно ее напряжение и скованность начали таять. Она ослабевала в руках Ларея, и это напряжение сменялось легкой дрожью, а затем – робким, почти неощутимым ответным движением. Ее руки сначала бессильно повисли вдоль тела, но спустя мгновение одна из них неуверенно приподнялась, коснулась его плеча, затем скользнула вверх – к шее, к волосам.
      Дыхание Сьюзи стало чаще, прерывистее. Она приоткрыла губы навстречу его поцелую, и в этом движении было все: страх, желание, доверие и та самая страсть, которую она так долго сдерживала. Ларей почувствовал, как ее тело полностью расслабилось в его объятиях – теперь она не сопротивлялась, а отвечала, отдаваясь моменту целиком.
       Он слегка отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза. В ее взгляде читалось все: удивление, радость, облегчение и та глубокая, затаенная страсть, которая всегда скрывалась за ее скромностью и сдержанностью.
      – Сьюзи… – хрипло произнес Ларей, едва касаясь губами ее виска. – Я больше не могу притворяться. Ты просто наваждение.
     Она не ответила словами. Вместо этого Сьюзи приподнялась на цыпочки и сама потянулась к его губам – на этот раз инициативно, уверенно, без тени прежней робости. Ее пальцы сплелись с его пальцами, а другая рука скользнула вдоль его шеи, притягивая ближе.
                ***
       Роин пытался отстраниться, но тело не слушалось – мышцы будто налились свинцом.
     – Что… что вы сделали? – хрипло выдавил он, с трудом размыкая пересохшие губы.
     Лия мягко улыбнулась, ее пальцы скользнули по его виску, и от этого прикосновения по коже побежали ледяные мурашки.
    – Тише, – прошептала она. – Все хорошо. Ты просто немного умер.
     Но взгляд Кет, застывший где-то над его плечом, говорил совсем другое.
     Роин сфокусировал взгляд на лицах подруг – они расплывались и снова обретали четкость, как в кривом зеркале.
     «Ну конечно, – вяло подумал он. – Если мозг поджарили, то хотя бы сделали это красиво».
    – Вы… – он икнул, – вы случайно не знаете, сколько градусов нужно, чтобы из человека получился тост?
    Лия фыркнула, а Кет закатила глаза, но в ее взгляде мелькнуло облегчение.
     – О, он жив, – констатировала она. – И даже шутит. Значит, все не так плохо.
      Роин почувствовал, как под пальцами Лии и Кет пульсирует странное тепло – оно проникало под кожу, растекалось по венам, вытесняя алкогольный дурман. Воспаленная кожа от ожога на голове перестала гореть, вместо этого возникло ощущение, будто кто-то осторожно перебирает нити его мыслей, распутывает узлы.
     – Что это?.. – прошептал он.
     – Просто лечение, – тихо ответила Кет, не поднимая глаз. – Мы не могли допустить, чтобы ты потерял то немногое, что у тебя осталось в сознании.
     Ее улыбка была слишком серьезной для шутки.
     Роин резко сел, оттолкнув руки подруг. Мир качнулся, перед глазами заплясали темные пятна, но он упрямо сжал кулаки.
    – Хватит! – голос прозвучал хрипло, но твердо. – Что за игры? Я помню… я помню свет. И боль. Вы что-то сделали со мной!
    Лия отпрянула, ее глаза расширились. Кет же, напротив, осталась неподвижной. Она медленно подняла руку, и в ладони вспыхнул крошечный шар сине-зеленого огня.
     – Нам тебя привезли бездыханного, – сказала она. – Но теперь, кажется, ты совсем не доволен, вернувшись к жизни.
     Тепло рук Лии и Кет постепенно пробиралось сквозь пелену опьянения, успокаивало, убаюкивало. Роин закрыл глаза, вслушиваясь в собственное дыхание – оно становилось ровнее, глубже. Воспаление в голове отступало, сменяясь приятной прохладой.
     Он не знал, сколько прошло времени – минуты или часы, – но почувствовал себя снова… цельным. Словно до этого он был разбит на осколки, а теперь кто-то бережно собрал их воедино.
    – Спасибо, – прошептал он, не открывая глаз.
    – Отдыхай, – донесся до него голос Лии, далекий и родной. – Теперь все будет хорошо.
    – Не советую тратить время на флирт, Вяткин. Сейчас между нами исключительно деловые отношения, – отрезала Сьюзи, рассматривая знакомые лица. – У нас серьезное дело и ни единой мысли, как его достойно закончить. Так что рекомендую всем включиться в работу.
     В ее голосе звучала серьезность, но Вяткин заметил, как слегка дрогнули уголки губ – будто она с трудом сдерживала улыбку.
     – Так точно, эксперт по наличию внутреннего состояния присутствующих! – иронизировал Вяткин. – Обещаю, с этого момента вести себя исключительно как деловой сотрудник. Хотя спинку я бы с удовольствием тебе намылил.
    – Очень хорошо, что ты сразу понял, – холодно реагировала Сьюзи. – Что мы имеем по существу проведенных мероприятий?
     – Убийство произошло в кабинете, – безразлично ответил Ларей, показывая Роину фотографии. – Орудие убийства, как ты видишь, генератор СВЧ и металлическая сетка с контактами. Никаких отпечатков. Жертва – директор «ХимБиоФарм» Вощагин. Свидетелей нет.
    – Кому принадлежит производство? – спросил он у Роина.
    – Государству, – ответил тот, явно обескураженный простым вопросом.
    – А Вощагин он был какой? – перебила Сьюзи. – На фотографиях я не заметила, чтобы у него были близкие партнеры.
    – Посмотрим, – Роин разложил на столе альбом с фотографиями.
    Он долго рассматривал альбомы, изъятые с работы и из дома Вощагина, и да, кроме жены, пары родственников, людей, похожих на «близких» партнеров, среди них не было.
    – Значит, и с Форнелем его ничего близко не связывало, – заключила Сьюзи. – Либо связывало то, что не требовало огласки.
      Вяткин подошел к парилке. За стеклом «банщицы» парились, регулярно добавляя пар. Он вошел – их горячие руки увлекли его в жар объятий. Он игриво пытался вырваться, но сильные руки «тружениц любви», привычные ко всякого рода «буйствам» клиентов, надежно удерживали его на полке и, прибавляя жару, парили Вяткина с новой силой, выгоняя безумство и «бесов» на вольный простор. В голове Вяткина еще крутились обрывки мыслей: разгром в квартире, исчезнувшие экспертизы, пустующие склады и безумие Роина.
    – Ларей, – обернулся он. – А как вы вообще узнали, что я нахожусь на складах? – поинтересовался Роин.
    Ларей замер, кружка с пивом чуть не выпала из рук.
    – Так… – он запнулся, устремляя взгляд на Сьюзи. – Так, так мы и работаем! Все тайное достаточно явно, если правильно смотреть!
   – Ну да, Ларей со Сьюзи посовещались – и вот ты здесь, а не в смертельной агонии на складах, – повторил Дорофеев. – Как и то, что и мы все здесь. Как и то, что Вяткин в парилке, а не в СИЗО. Все как-то так и получается. Думаешь все, а оно вон что да как. Ларей и Сьюзи – это, понимаешь, непредсказуемый дуэт. Сами поражаемся, как они вообще вместе? Как я в этой компании? Выглядит как какой-то бред, чувствую себя пешкой. А что делать? Вот ты живой – необъяснимо, но факт!
    Сьюзи скрестила руки на груди.
     – Я сама не знаю, как у вас получается: сначала не знаете, а потом находите и доказываете. Не из пальца же появляется информация, – сказала она. – Тебе ведь тоже предстоит многое вспомнить, вытащить скрытое в твоих архивах на обсуждение. Или ты хочешь уйти, унося с собой и свои тайны?
    – Я думаю о Роине, о том, что его, военного, хоть и бывшего, не так-то просто расколоть, – задался вопросом Ларей.
    – Вот и посмотрим, – заявила Сьюзи.
     Роин выглядел весьма собранным и спокойным. Он и глазом не моргнул, будучи полностью уверен в своей жизни. Никому пока не выгодно его исчезновение – слишком много заинтересованных в его личных архивах, спрятанных за скромной табличкой «Память».
     Сьюзи сидела напротив, пристально всматривалась, словно изучала Роина. Ларей ушел в парную, теряя интерес к происходящему. Спустя пару минут Сьюзи поняла, что этот номер с молчанием не пройдет.
    – Как ты оказался на складах? – она говорила ровно, пытаясь прочесть то, что отвечал мозг Роина.
    Он молча смотрел на нее, показывая, что ему нечего ответить. Сьюзи нисколько не смущалась, читая его оценивающие женщину мысли, понимая, что его сознание в каком-то промежутке времени блокировано.
     – Ты знаком с проектом «Феликс»? – решил вмешаться Дорофеев, сев на краешек стола и глядя уже вменяемому Роину в глаза. Он вспоминал Роина жалкого, истошно кричащего, напуганного и впавшего в небытие при их с Вяткиным приближении.
    – Нет, – сжимая зубы, цедил Роин.
    – Ладно, – продолжал Дорофеев, – ты не хочешь нам ничего говорить. Но видишь ли, есть проблема – убиты люди. Зверски убиты. И если мы не найдем того, кто это сделал, то вероятней всего найдем убитым и тебя.
    – Я стараюсь что-то вспомнить, – злобно взглянул на него Роин.
    – Да кому нужны твои старания, – давил Дорофеев, пытаясь разговорить Роина. – Всем известно, что если начинают «зачищать концы», то убирают всех, даже тех, кто косвенно мог что-либо знать. Сегодня мы обнаружили тебя на складах в состоянии клинической смерти. Ты это понимаешь? Как ты оказался на складах? Как видишь, у нас уже достаточно оснований исключать тебя из свидетелей! Может, ты и есть убийца?
   – Я не имею отношения к убийству Вощагина. На складах, я так полагаю, спрятаны какие-то улики. Скорее всего, я намеревался их найти. Больше я ничего не могу пояснить по поводу складов. Не помню!
    – Но ведь ты понимаешь, о каких уликах речь? И как ты связан с прибором? – оживилась Сьюзи, поддерживая беседу.
    – Слушайте, если я вспомню про улики, то меня и вас вынесут из этой бани вперед ногами. Так что, если вы хотите повесить на меня убийство, которого я не совершал, то пожалуйста. Лучше спокойно отсидеть в тюрьме, чем получить удар током в голову.
    – А в чем важность улик, за которыми ты отправился на склады? – упорствовал Дорофеев.
    – Я понятия не имею, что там за улики. То, что я участвовал в исследованиях, а возможно, и проводил опыты, это очевидно.
    – Дело в том, – налегал Дорофеев, – что никто толком не поясняет, о каком приборе речь. Возможно, что тебя успели «зарядить» заданием по уничтожению улик?
    Дорофеев попросил Сьюзи выйти на пару слов.
    – Бесполезно, – сказал он, когда они уединились. – Мы не расколем его. Во всяком случае, не так быстро. И что теперь? Отправить его в следственный изолятор? Гиблое дело. Пока будем выяснять, что за улики он искал на складах, если, конечно, они вообще существуют, Роина «грохнут».
    Вяткин уверял Ларея, раскрасневшегося, пышущего легкостью, распаренного и довольного, что они с Дорофеевым, кроме того что обнаружили на территории складов Роина, никуда не заходили и тем более в какую либо тьму.
     – С ума сойти, тебя словно розгами отделали, – Сьюзи гладила разгоряченного Ларея, посматривая на «банщиц», которые сидели за своим столом и уплетали рыбку с пивом. – Мы упускаем главное и единственно верное по делу. Тебя точно выгонят с работы, если дальше так будет продолжаться. Вяткин и Дорофеев не могли ничего найти на складах, потому как только мы знаем, где они находились и что делали. Заметь, что в их сознании нет ни малейшего намека на то, что происходило в нашей иллюзии. Только мы с тобой знаем точно, кто стер им воспоминания. Возможно, это и не так, но я бы придерживалась своей версии – воздействие генератора и изменение временного пространства. Потому мифические улики – может быть, ложный след. Или действительно дело настолько запутано, что тебе просто не дадут его раскрыть. А? Что скажешь, Ларей?
    – Сьюзи… – сочувственно смотрел на нее Ларей, ставя на стол кружку ароматного пенного пива. – Сьюзи, давай для начала перейдем к банным процедурам. Тебе нужно немного расслабиться.
    – Да, – рассмеялась Сьюзи, – а потом вы хором пригласите меня на свидание, которое закончится очередной групповой оргией? Я хочу тебе напомнить, Ларей, что между вами могут быть любые отношения! И если у вас возникло желание их исполнить, то у вас это уже хорошо получается!
    Сьюзи принялась раздеваться, чем вызвала немалое удивление Роина.
   – Сьюзи… – посерьезнев, заморгал глазами Ларей. – Нет ничего приятней, когда между коллегами установлена постоянная физическая связь. Мы должны лучше понимать друг друга. Кто знает, в какую переделку любой из нас может угодить. К случаю, хочу рассказать тебе одну поучительную историю: до того, как я оказался в участковых, ты знаешь, я был начальником
следствия, присланным из столицы. Мы вместе с Вяткиным и Дорофеевым знали обо всех наших привычках и слабостях. – Он покосился на «жриц любви». – Они тоже знали о нас все.
   – Как это помогало делу?
   – Очень просто. Когда мы работали в отделе организованной преступности, расследовали дело о крупном мафиози, Вяткина похитили. Никто не мог и представить, как и где это могло произойти, но всем было понятно, у кого он в плену. Мы даже не были уверены, что он жив. Три дня Вяткин не появлялся в отделе, как начали трубить тревогу, ища по всем окрестностям. Ни малейшего намека, ни зацепки, ничего, что могло бы нам подсказать, где находится Вяткин. И когда ситуация становилась тупиковой, Дорофеев вдруг вспомнил, что в трудную минуту, в минуту полного отчаяния, Вяткин любил посещать кабачок под названием «Рассвет». Это старая забегаловка, куда ни один нормальный человек не сунется. Но Вяткину там нравилось. Вульгарные бабенки, гопники – да и кого там только не было. А главное, сам кабачок находится далеко от центра. Гиблое место, которое мало кто привечает.
      Как только Дорофеев вспомнил про эту забегаловку, то сразу же отправился туда, поговорил с местным барменом, выяснив, что Вяткин незадолго до похищения появлялся. Даже не просто появлялся, а его именно там и схватили. Бармен сказал, что Вяткин пришел, заказал двести коньяку, ему постоянно кто-то названивал, но он не подходил к телефону. Видно было, что он и так находился в тяжелом положении, но догонялся серьезной выпивкой.
      Через пару часов к нему подсел какой-то ухарь, якобы на пару слов. Они выпили, причем так, что Вяткина погрузили в такси и увезли. Нашли таксиста, выяснили, куда увезли Вяткина, немного постреляли, заодно и главаря мафии, перебив всю его команду. К чему я это рассказываю? Да если бы Дорофеев не знал Вяткина достаточно хорошо, мы бы никогда его не нашли. Или не нашли живым. В такие моменты каждая секунда на счету, а зная привычки своих коллег, экономится уйма времени и сил. 
     – Занимательная история. Сьюзи  юркнула в парилку, и  уже в двери добавила, –  знаешь, Ларей, тебе психотерапевтом надо работать, а не следователем. Пока я греюсь… кстати, очень жарко улетно. Приходи , займемся массажем.
   – О, с удовольствием!
   – Так вот, пока я пила пиво и слушала твой рассказ, то забыла, зачем вообще я здесь нахожусь. Но мне дико интересно: за что Вяткина посадили?
   – Откровенно говоря, – уклонился Ларей, прикасаясь к ее разогретому телу, – я не хочу об этом говорить.
  – Выходит, ты склоняешь меня к открытости, а сам не хочешь ничего о других рассказывать?
   – Нет, вовсе не так. Дело, из-за которого он угодил в тюремную камеру, весьма темное. Похоже, его намеренно подставляют. Поэтому, ради твоей же безопасности, не хочу вдаваться в подробности. Лишние знания – лишние печали.
    – Ладно, так и быть. Не хочешь – не рассказывай. Но я хочу, чтобы ты понимал: наши отношения могут быть какими угодно – я принимаю тебя любым, особенно в приятной компании. В связи с этим я расскажу тебе свою историю.
     Будучи еще на стажировке, на тренингах по психологии, меня направили в отдел семейных отношений. Там я познакомилась с очаровательным преподавателем. Я была молода и неопытна, а он – настолько обаятелен, что я ловила каждое его слово, каждый взгляд, каждое движение. Он мне очень нравился.
     Позднее, конечно, я поняла: это были всего лишь манипуляции, не имевшие ничего общего с реальностью. Но тогда я влюбилась в него до потери сознания. Он это заметил и, разумеется, воспользовался ситуацией.
      Не могу сказать, что я сразу ему поддалась, но в итоге все привело к тому, что вместо практики мы при каждом удобном случае проводили время, занимаясь сексом.
     Помню один из таких случаев. Мы остались в аудитории после лекции. Он подошел ко мне сзади, положил руки на талию и прошептал на ухо: «Ты сегодня невероятно возбудима». Я почувствовала его дыхание на шее, и по телу пробежала дрожь. Он медленно провел пальцами по моей спине, расстегивая пуговицы блузки одну за другой. Я закрыла глаза, когда его губы коснулись моей груди. Мы упали на преподавательский стол, скинув на пол стопки бумаг. Он был грубоват и настойчив, я – податлива и жадна до его ласк. В тот день я впервые позволила себе полную потерю контроля.
     Вскоре на кафедре заметили выбранное нами направление: посещаемость тренингов упала до нуля. Меня едва не отчислили, пригрозив до конца практики отправить в какой-нибудь отдаленный колхоз.
      Порвав с ним, я спасла и свою, и его карьеру. А он после этого словно слетел с катушек: устроил драку с деканом, когда тот отпустил в его адрес саркастичное замечание по поводу заднеприводной ориентации. В итоге он отправился работать психологом при какой-то администрации.
     Более того, он еще долго наведывался ко мне – то с цветами, то с шампанским, всегда в нетрезвом состоянии. В одну из таких ночей он ворвался в мою квартиру. Я открыла дверь в халате, накинутом на голое тело. Он пьяно улыбнулся и шагнул внутрь, прижимая меня к стене. Его руки скользнули под халат, сжали мои бедра. Я чувствовала его возбуждение, но внутри росла только злость. Он попытался поцеловать меня – я оттолкнула его. «Уходи», – сказала я твердо. Он не послушался. Тогда я ударила его – не больно, а скорее для того, чтобы отрезвить. Он смотрел на меня несколько секунд, потом развернулся и ушел. Больше он не возвращался.
      Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы окончательно от него избавиться.     Так что, Ларей, сексуальные отношения рано или поздно становятся серьезным испытанием в работе. И если ты хоть сколько-нибудь принимаешь сексуальную разно плановость, то я не стану препятствовать появлению в нашей постели, других партнеров.
     – Бес мне в ребро! Я и слова не сказал против сексуальных ориентаций, – Ларей жадно целовал ее спину, массируя бедра, которые то и дело приподнимались в такт получаемому наслаждению.
      – Ясно. Ларей, думаю, пора поменяться местами. Можешь располагаться подо мной? Тебе же нравится, когда я сверху?
      – Нет проблем. Только чуть приоткрой дверь, не волнуйся, просто жарко, – Ларей устроился на полке, а Сьюзи села на него сверху.
       Она медленно опустилась на него – легко, плавно. Ларей смотрел на ее грудь, затем потянул Сьюзи за талию ближе к себе, помогая ей задать ритм. Убедившись, что ей удобно, он слегка покачивал ее, проверяя устойчивость.
       Дальнейшие минуты показали: Сьюзи действительно была хороша сверху – она легко подстраивалась под любой темп: то медленный, то быстрый, то резкий.
     – Возможно, это не все, на что я способна, – игриво произнесла Сьюзи. – Если кто-то не против, может присоединиться.
     – Присоединяются все, – с легкой иронией ответил Ларей. – Здесь можно устроить целый ипподром, с разными ставками. Вопрос только в том, кто, за кем и как. Что может быть ценнее азарта?
    – Страсть, – предположила Сьюзи. – А еще ценнее – страсть от результата. Возможно, за всем этим стоит то, что позволяет занять свое место среди участвующих. Получить удовольствие большее, чем просто прийти к финишу.
    – Так, нужно срочно действовать. Может, кто-то уже внедряет в нас то, что замешано во всех этих побуждениях.
    – Да, но еще нужно уметь правильно объяснить свои позиции, – Вяткин прижался к Сьюзи прохладным животом, обхватив ее горячую грудь.
    – Боюсь, если всякий раз нужно думать и объяснять, то не с кем будет договариваться.
     – Что ж, тогда поехали.
    Несмотря на то, что Вяткин навалился всем телом, Ларею удалось найти нужную позу. Он прижал Сьюзи к себе, помогая ей двигаться, положил руки на ее талию. И наконец достиг финала – под воображаемые аплодисменты, словно после триумфального выступления.
     Дыхание Сьюзи участилось, в воздухе повисла густая, почти осязаемая волна наслаждения. Она слегка откинулась назад, опираясь на руки Ларея, и ее волосы, рассыпавшиеся по плечам, коснулись его груди.
     – Знаешь, – прошептала она, – иногда мне кажется, что все на свете сводится к ритму. К тому, как мы дышим, как бьется сердце, как движемся.
     Ларей улыбнулся, провел ладонью вдоль ее спины, ощущая, как под кожей перекатываются напряженные мышцы.
     – Ритм – это язык тела, – ответил он низким, чуть хриплым голосом. – Он говорит больше, чем слова. И если слушать его внимательно, можно услышать музыку.
    Сьюзи медленно покачала бедрами, ее глаза блеснули в полумраке.
    – А если кто-то захочет подстроить свой ритм под наш? Вмешаться, нарушить мелодию?
    – Тогда мы просто изменим темп, – Ларей слегка приподнял ее за талию, задавая новый, более плавный ритм. – Или сменим танец. Главное – не терять связь.
    Вяткин молча пыхтел, располагаясь так, чтобы не сильно нагружать Ларея.
    – Вы оба говорите так, будто занимаетесь не любовью, а стратегическими маневрами.
    – В каком-то смысле так и есть, – Сьюзи повернулась к нему, ее губы изогнулись в лукавой улыбке. – Любое взаимодействие – это стратегия. Вопрос лишь в том, насколько хорошо ты знаешь партнера и насколько доверяешь ему.
    Ларей провел пальцами по ее щеке, мягко повернул ее лицо к себе.
    – Доверие – это когда ты позволяешь другому вести, даже если сам знаешь дорогу.
    Сьюзи на мгновение замерла, затем медленно пару раз качнулась и замерла окончательно. Она легла на грудь Ларея и расслабилась. Движения партнеров стали еще более плавными, почти медитативными – она словно качалась на волнах, ведомая двойным, внутренним ритмом.
    Вяткин осторожно гладил ее спину, коснулся ее плеча – легкое, почти невесомое прикосновение.
    – Нам продолжать? – тихо спросил он.
    Сьюзи улыбнулась, не отрывая взгляда от Ларея:
    – Конечно. Лови момент – здесь нет правил. Есть только мы и то, что чувствуем.
    Вяткин скользнул рукой вдоль ее руки, соединив ладони на ее груди. Его дыхание смешалось с их дыханием, а движения постепенно встроились в общий ритм – не нарушая его, а дополняя, создавая новую, более сложную мелодию.
    Ларей почувствовал, как внутри нарастает волна – не просто физического удовольствия, а чего-то большего: ощущения единства, слияния не только тел, но и мыслей, эмоций. Он закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом мгновении.
     Сьюзи издала тихий, прерывистый вздох – ее тело дрогнуло, затем расслабилось, словно освободившись от невидимых оков. Она опустила голову на плечо Ларея, ее волосы щекотали его шею.
    – Вот он, момент истины, – прошептала она. – Когда перестаешь думать и просто отпускаешь эмоции.
    Вяткин отстранился на миг, но затем снова вошел в нее. Пульсация закончилась, и Вяткин присел рядом, наблюдая за ними с легкой, задумчивой улыбкой.
    – Кажется, я начинаю понимать, о чем вы говорили, – произнес он. – Это действительно больше, чем просто удовольствие. Это… способ общения.
    Ларей обнял Сьюзи крепче, чувствуя, как ее сердце бьется в такт с его собственным.
    – Да, – тихо ответил он. – И самое главное – оно работает, только если все готовы слушать.
    Парная наполнилась тишиной, нарушаемой лишь их дыханием и редкими, едва слышными звуками между телами. Время словно остановилось, оставив их в этом маленьком, идеальном мире, где не было ни проблем, ни тайн, ни необходимости что-то объяснять.
    Только тепло тел, доверие и ритм, который они создали вместе. Жрицы любви – легкие, словно дым, грациозные, будто две танцующие тени. Их смех очаровывал, пар поднимался от брызг на горячих камнях, а движения были плавными, гипнотическими. Роин так увлекся происходящим, что не заметил, как втянулся в общее удовольствие.
    Сначала он лишь наблюдал – откинувшись на лавке, с кружкой пива в руке. Но воздух становился все гуще от ароматов благовоний и тепла тел, а ритм, заданный музыкой и дыханием, постепенно захватывал его.
    Кэт – стройная, с темными волосами, заплетенными в сложную косу, – подошла к нему. Ее глаза блестели в полумраке, а улыбка была теплой и приглашающей.
    – Ты все еще слишком далеко, – прошептала она, опускаясь рядом. – Разве можно оставаться наблюдателем, когда все вокруг дышит наслаждением?
    Роин хотел ответить, но слова застряли в горле. Она коснулась его плеча – легко, почти невесомо, – и это прикосновение отозвалось волной тепла во всем теле.
    Лия, светловолосая и миниатюрная, присела с другой стороны. Ее пальцы скользнули по его бедрам, затем опустились ниже, поглаживая его член.
    – Отпусти себя, – мягко сказала она. – Здесь нет правил. Есть только то, что ты чувствуешь.
    Он закрыл глаза, вслушиваясь в звуки вокруг: плеск воды, шепот, смех, ритмичное дыхание. Все сливалось в единую мелодию, которая вела его куда-то за пределы реальности.
    Ларей и Сьюзи, погруженные в свое удовольствие, на мгновение замерли, заметив, как меняется состояние Роина. Вяткин, наблюдающий за всем со стороны, усмехнулся и поднял кружку в молчаливом тосте.
    Кэт наклонилась ближе, ее губы почти коснулись уха Роина:
    – Доверься потоку, – прошептала она. – Он не унесет тебя – он покажет тебе, кто ты есть на самом деле.
    Роин глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение наполняет его тело. Он откинулся назад, позволяя жрицам вести – их руки скользили по его плечам, спине, животу, пробуждая каждую клеточку к жизни.
     Лия взяла его ладонь и положила себе на затылок, направляя его пальцы в свои волосы.
     – Чувствуй, – сказала она. – Не думай. Просто чувствуй.
     Постепенно он перестал сопротивляться. Его движения стали естественными, дыхание – ровным и глубоким, а сознание – ясным, но свободным от тревог. Он больше не был сторонним наблюдателем – он стал частью этого мира, где время теряло значение, а границы между людьми стирались.
    Жрицы двигались вокруг него, как волны, то приближаясь, то отдаляясь, создавая вокруг него вихрь ощущений. Их прикосновения были то нежными, то настойчивыми, то дразнящими, то успокаивающими.
    Роин открыл глаза и увидел, что баня словно преобразилась. Свет стал мягче, тени – глубже, а каждый звук – значимее. Он посмотрел на Ларея и Сьюзи, которая улыбалась ему, и в их взглядах читалось понимание. Вяткин подмигнул ему и сделал глоток из кружки, словно говоря: «Добро пожаловать в новый мир».
    Он глубоко вдохнул аромат благовоний, тепла и жизни и впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым.
    – Добро пожаловать! – тихо произнес он, не зная, кому именно адресованы эти слова.
    Кэт улыбнулась и провела пальцем по головке его члена:
    – Это только начало, – шепнула она. – Наслаждение – это путь, а не цель.
    Роин наконец расслабился и позволил себе просто быть – здесь и сейчас, в этом мгновении, где не было прошлого и будущего, только чистое, безграничное удовольствие. Партнеры сменились, их танец продолжался. Ритм становился то медленным, почти медитативным, то ускорялся, заставляя сердца биться чаще. Сьюзи раскрывалась навстречу желанным гостям – не просто впуская их в себя, но и открывая пространство для новых ощущений, новых связей, новых оттенков удовольствия.
    Каждый участник оргии, приносил с собой что-то свое: кто-то – легкость и смех, кто-то – глубину взгляда и неспешность движений, кто-то – энергию, от которой воздух будто искрил. Сьюзи встречала каждого улыбкой, жестом, взглядом – без слов давая понять: здесь ты свой.
     Ларей поглаживал бедра Вяткина, который входил в Сьюзи, дрожа от наслаждения. Его глаза блестели в полумраке, а на губах играла легкая улыбка. Он видел, как меняется пространство: баня переставала быть просто помещением с паром и лавками – она превращалась в живой организм, дышащий, пульсирующий, наполненный теплом и энергией.
    Вяткин прижал Сьюзи к полку и выгнул спину.
    – Ты словно дирижер, – тихо сказал он, приглашая Ларея войти в него. – Так управляй всем этим оркестром, наполни собой пустое пространство.
    Сьюзи рассмеялась, ее волосы рассыпались по плечам.
    – Я понял, – ответил Ларей. – Я лишь жду соответствующую тональность, чтобы каждый нашел свой тембр. Вам придется чувствовать дирижерскую палочку у себя всем телом – создадим общую мелодию, которую уже сочиняем вместе.
     Роин, уже полностью погрузившийся в происходящее, почувствовал, как его сознание расширяется. Он больше не отделял себя от остальных – он был частью чего-то большего: единого дыхания, единого пульса, единого потока ощущений.
    Дорофеев – высокий, с рыжими волосами и глазами цвета меда – подошел к нему. Его движения были плавными, почти кошачьими.
     – Тебе нужно лишь расслабиться, – сказал он, наклоняя Роина.
    – Да, – выдохнул Роин. – Это будет со мной впервые.
     Дорофеев улыбнулся и протянул ему руку:
     – Тогда пойдем сначала танцевать.
    Они двинулись в неспешном танце – не под музыку, а под ритм дыхания, биение сердец, прикосновения тел. Лия и Кэт, увлеченные игрой Роина и Дорофеева, отпускали в их сторону истомные взгляды, их тела и руки переплетались. Лия смеялась от щекочущих прикосновений, Кэт шептала что-то ей на ухо. Вяткин и Сьюзи наслаждались темпом, который задавал Ларей, входя в Вяткина.
    Сьюзи, наблюдая за всем этим, почувствовала, как внутри разливается тепло. Она видела, как партнеры находят точки соприкосновения, как исчезают барьеры, как рождается доверие. Это было не просто удовольствие – это было соединение, пусть на короткое время, но настоящее и глубокое.
    Вяткин положил руки на ее бедра и притянул ее так сильно, что она вскрикнула.
    – Ты просто удивительная, – шептал он.
    – Ларей – вот кто явился чудотворцем, – поправила Сьюзи. – Ты преображаешься под каждым его движением.
    Вяткин чуть отклонился на Ларея, давая ему больше свободы для глубины.
    – И что теперь? – спросил он.
    – А теперь… – Сьюзи закрыла глаза, вслушиваясь в многоголосие комнаты. – Теперь мы просто наслаждаемся. Пока длится этот момент. Пока звучит эта музыка. Пока мы здесь.
    Банный дух смешивался с ароматами благовоний. Свет от свечей дрожал на стенах, создавая причудливые тени. Партнеры продолжали двигаться, объятия становились то крепче, то легче, смех – то звонче, то затихал совсем.
    Роин на мгновение остановился, огляделся вокруг. Он видел лица – открытые, расслабленные, счастливые. Он чувствовал себя частью этого мира, где не было страха, не было прошлого, не было будущего – только настоящее, полное тепла, доверия и удовольствия.
    – Наверное, тебе пора, – произнес он, и на этот раз слова были адресованы Дорофееву, как мольба.
    Дорофеев улыбнулся ему через плечо, подмигнул, и вошел в него. Роин застонал. Кэт, увлеченная игрой на его члене, следила за каждым движением. Ее пальцы легко скользили по нему, а дыхание задавало тон всему происходящему.
    Сьюзи, уловив новый ритм, плавно высвободилась из-под Вяткина. Движения Ларея стали еще более направленными – Вяткин словно танцевал под эту волшебную мелодию, позволяя вести себя.
    – Заканчивай… – прошептала она, закрыв глаза, и взяла член Вяткина в рот.
    – Не двигайся, – Вяткин испустил стон, присел на Ларея и кончил, выплескивая сперму прямо в рот Сьюзи.
    Ларей, наблюдающий за ним, почувствовал, как внутри Вяткина что-то отзывается, пульсирует. Он медленно покачал бедрами, прижимаясь ближе, положил руки ему на плечи – и его дыхание стало частью их ритма.
    Роин, уже полностью погрузившийся в происходящее, заметил, как меняется пространство. Тени на стенах двигались в такт, свет от свечей пульсировал, а воздух казался густым, почти осязаемым. Кэт смотрела на Вяткина – ее глаза блестели, а губы слегка улыбались. Она кивнула ему, словно приглашая присоединиться.
      Вяткин отстранился от Ларея, который наблюдал за последними движениями. Он подошел к Роину, опустился рядом с Кэт на колени и взял в рот его член. Девушка улыбнулась.
    – Попробуй, – тихо сказала она. – Просто дыши и чувствуй.
    Сьюзи, широко раскинув бедра, подхватила этот ритм.
    Все были частью этого действа, все подчинялись общему потоку, который вел их куда-то за пределы обыденности.
    Сьюзи обратилась к Ларею, взяла его за голову:
    – Видишь? – ее голос звучал почти торжественно. – Это не просто удовольствие. Это ритуал. Мы вспоминаем то, что давно забыли: как дышать в унисон, как чувствовать друг друга без слов, как быть частью чего-то большего.
    Ларей кивнул. Он действительно чувствовал это – странное, почти забытое ощущение единства, когда границы между людьми стираются, а остается только поток энергии, тепла и доверия.
    Роин закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом потоке. Он больше не пытался анализировать, не искал смысла – он просто был. И в этом «быть» заключалось что-то невероятно важное, почти сакральное.
    Когда последняя волна наслаждения растаяла в воздухе, в бане повисла тишина. Но это была не пустота – это было насыщенное, глубокое молчание, наполненное всем, что только что произошло.
    Кэт улыбнулась:
    – Вот и все, – сказала она. – Или, может быть, только начало?
    Сьюзи рассмеялась, обняла Ларея и Вяткина, притянув их ближе к себе:
    – Начало, конечно. Разве может быть иначе?
    Пар от печи мягко окутывал фигуры людей, свечи догорали, отбрасывая причудливые тени на стены. Но в сердцах присутствующих ощущение продолжалось – тихая, вечная мелодия наслаждения, единства и свободы.
    – Что это было? – хрипло спросил он, глядя на Кэт и Лию. – Мое тело… словно не принадлежит мне.
    Кэт улыбнулась, поправив прядь волос, спадающих на грудь. Ее глаза мерцали в свете свечей.
    – Ты получил воплощение своих желаний, – тихо произнесла Лия. – Ты преодолел свой страх, чтобы получить то, что хотел. Ты ведь получил то, что всегда хотел, но не знал как? Верно?
    Роин замер, вслушиваясь в отголоски пробудившихся чувств.
    – Тьма… – прошептал он. – Я был там. Но что-то или кто-то словно стер мне память о моем пребывании.     Ларей, наблюдавший за происходящим, протянул бокал вина Сьюзи. Он всматривался в Роина, пытаясь понять, что с ним происходит.
    – Кто посещал Вощагина, кроме нас с Ляховским? Ты помнишь?
     Роин закрыл глаза, укладывая голову на бедра Дорофеева, пытаясь ухватить ускользающий, тающий образ. Дорофеев принялся массировать ему плечи. В голове мелькали обрывки: темное место, блуждающие тени непонятного происхождения, чей-то шепот…
    – Нет, даже призрачно не вспомню… – выдохнул он. – Знак на стене. Три черты, перечеркивающие круг.
    Сьюзи переглянулась с Лареем. В их глазах читалось расслабленное таинство.
    – Название «Феликс», – тихо сказала она. – Ты, Форнель и Вощагин создавали пациентам иллюзии, изменяя их реальность. Они не становились сумасшедшими. Вы точно знали, что делаете и чего хотите достичь.
     Вяткин, протирающий лицо влажным полотенцем, лег к Лии, положив голову ей на колени. Капли воды скатились с его волос, устремляясь к ее разгоряченной коже.
     – А кто были пациенты? Сьюзи, ты получаешь информацию из подсознания Роина, минуя его рассудок? Он еще не помнит – значит, он все еще не в теме?
     Дорофеев гладил голову Роина и легкими движениями пальцев массировал ему лицо. Его силуэт на фоне мерцающего света казался почти призрачным.
     – У меня есть идея, – произнес он. – Пусть его подсознание укажет место, где находится первый, пусть не такой мощный, опытный генератор. Но его может вполне хватить, чтобы… помочь Роину вспомнить все.
     – Ты, конечно, прав. Но пока неосознанное подсознание, этот архив и приемник его памяти, не выдает того, что ты просишь, – Сьюзи наклонилась и легко поцеловала Ларея. – Нужно подумать и о том, что, не зная частоты, не имея понятий об импульсах и времени, мы можем окончательно сломать ему мозг.
     – Риск есть, – признал Ларей. – Но без этого мы не узнаем, кто стоит за всеми этими опытами.
    Ларей посмотрел на Роина. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто вопрос. Это был призыв к пониманию.
    – Ты бы как поступил?
    Тот слегка пожал плечами:
    – Речь не о том, что правильно или нет. В моей жизни бывали моменты, когда для получения результата использовались и угрозы, и пытки.
     Сьюзи предложила Ларею посетить место, где Вяткин и Дорофеев нашли Роина.
     Долго искать не пришлось. Открытым оказался единственный склад. С виду он казался тесным помещением с низким потолком. Уже от тяжелого воздуха, пропитанного запахом сероводорода, ржавого металла и старой проводки, исходящего из пространства, скрытого тьмой, стало понятно, что они попали именно в нужное место. Внутри оно оказалось просто гигантских размеров. Стены явно не соответствовали тому, как они выглядели снаружи. Они двинулись уже привычным путем, словно были здесь в реальности. Лишь в темноте тени отбрасывали свои причудливые, устрашающие  образы. Генератор явно молчал.
      Внезапно пол под ногами дрогнул, и  темнота обрисовала фигуру  в длинном плаще. Он  указал в сторону приоткрытой  бронированной двери, за которой открывался проход в неизвестное помещение. Призрак растаял  и исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь запах озона.
     Вяткин первым пришел в себя:
      – Это был не человек. Или уже не человек.
      – Зато мы знаем, куда идти, – тихо сказала Сьюзи.
     Они двинулись в указанном направлении. Внезапно пространство расступилось, и они оказались в зале, напичканном аппаратурой, которая лишь отдаленно напоминала, когда-то действующую  лабораторию. Огромный слой пыли, не убранный годами, а может, и десятилетиями, покрывал все, а паутина свисала, словно траурные ленты. В центре возвышалась массивная конструкция с медными катушками и стеклянным куполом. Внутри купола находилось кресло, опутанное проводами и контактами.
     – Интересно, – удивился Дорофеев. – Выглядит как саркофаг, который замурован навеки.
     Роин, коснувшись кресла, вдруг дернулся и схватился за голову. Перед его внутренним взором пронеслось чужое воспоминание: женщина в белом халате, склонившаяся над кем-то, кто был привязан к этому самому креслу. Она успокаивала  кого-то и повторяла: «Расслабься. Ты совершенно спокоен…». Женщина обернулась, и Роин узнал ее – это была Сьюзи.
     – Сьюзи… – выдохнул он, открывая глаза. – Ты была здесь. Это ты проводила опыты ?
     Сьюзи побледнела, но не отвела взгляд:
    – Я думаю, что место само по себе работает как генератор. Нужно торопиться, пока оно не лишило нас рассудка.
     Пальцы Роина ловко скользили по проводам, явно знакомые с устройством. Он распутал сетку с контактами и надел на голову.
    – Сьюзи, сможешь ли ты уловить мои воспоминания, когда я буду их переживать?
    – Ничего не обещаю, – кивнула она, беря Роина за руку. Его ладонь была холодной, но в этом прикосновении она ощутила странную, пульсирующую страхом энергию. – Но предупреждаю: если генератор начнет затягивать мое сознание…
   – Я отключу питание, – оборвал ее Ларей, положив руку на рубильник. – Вяткин, следи за всем. Записывай. Дорофеев, запускай.
    Генератор загудел, купол вспыхнул синим, отбрасывая призрачные блики на стены. Роин закрыл глаза.
    – Вижу людей… – прошептал он. – Военные. Да, это ящики с чем-то  тяжелым .Они  явно осторожно переносят их , не вижу куда, он затих, не в состоянии комментировать происходящее.
   Сьюзи вздрогнула.
   – Я вижу! Это Форнель. Да, с ними Роин и Вощагин. Кажется, какой-то генерал?!
   Роин побледнел, издал достаточно внятно.
   – Это ошибка, – холодно произнес он. – Меня там быть не могло.
   Он замолчал, но Сьюзи читала его мысли дальше. Внезапно генератор задергался, купол замерцал, словно энергия иссякала. Из ниоткуда вырвался луч света, ударивший в Роина. Он вскрикнул, хватаясь за голову. Ларей вырубил рубильник и рванул Сьюзи к себе.
    – Они знают! – хрипел Роин. – Они знают, что мы здесь! Это конец!
   Ларей схватил Сьюзи за руку.
   – К выходу! Вяткин, тащи Роина! Дорофеев, вперед!
   Дверь за ними с грохотом захлопнулась. На выходе их встретили фигуры военных.
   – Вас не должно быть здесь, – произнес один из них. – Проект «Феликс» не терпит свидетелей.
   Внезапно взрыв внутри запертой лаборатории сотряс помещение склада. В наступившей темноте Ларей услышал голос Сьюзи:
   – Там есть еще проход. Я видела его в прошлый раз, в видении, когда Вяткин и Дорофеев оказались заперты здесь в темноте. Мы не знаем, куда он ведет, но куда-то ведет.
   – Тогда вперед, – Ларей устремился за Сьюзи, которая, казалось, видела в темноте, словно кошка.
     – Выбора не остается. К ним в лапы мы всегда успеем.
    Они выбрались наружу через люк вентиляционного колодца, расположенный далеко за территорией складов. Ночь была холодной и ясной. Где-то вдали гудел поезд – тот самый, что перевозил логистические грузы.
  – Куда? – спросил Вяткин, кивнув в сторону потока спецмашин с мигалками. – Склады там, и ответы – тоже.
   Роин, иногда останавливался , пошатывался в нерешительности , его голос звучал хрипло, но осознанно:
   – И еще одно… Я вспомнил. Того, кто нас застал в подвале.
   – Говори, – выдохнула Сьюзи, стискивая его руку.
   – Генерал Яковенко. Начальник управления безопасности «Внесистемными Средствами Поражения Предполагаемого Противника».
    Ларей и Вяткин переглянулись. В их взглядах промелькнуло понимание: игра стала смертельной.
    – Значит, нужна легализация, – сказал Ларей, стиснув зубы. – И на этот раз – без иллюзий.
    В этот момент раздался новый взрыв. Взрывная волна швырнула всех на землю. Ларей, падая, прикрыл Сьюзи своим телом, и в этот момент что-то горячее вонзилось ему в ногу. Когда пыль осела, воздух наполнился запахом гари и пороха.
    – Ларей?! – Сьюзи вырвалась из-под Ларея, лежащего на диване без движения, вскочила на ноги.
    Он лежал, прикрывая лицо рукой, но глаза его были открыты.
   – Живой, – хрипло выдохнул он. – И, кажется, пути погони кто-то отрезал навсегда.
    Дорофеев, чертыхаясь, подошел к столу, налил пол стакана Коньяка, выпил .
    – Ну вы ребята   точно не из мира сего.
     Роин сидел  не шелохнувшись, его взгляд был пуст, но голос тверд:
    – Сьюзи , ты меня чуть не убила! Я еще думал , откуда я тебя знаю? А ты была там, когда мне  блокировали память , да похоже , что и им тоже. — Он указал на Вяткина с Дорофеевым.– Яковенко… Я должен был догадаться.
    – Выясним, – кивнул Ларей, стискивая зубы от боли.
    Сьюзи осторожно прикоснулась к его ране. Полученной в результате его неудачного падения «От взрывной волны».
    – Нужно перевязать.
    – Потом, – отмахнулся он, поднимаясь. – Сначала – убедиться, что мы все правильно поняли .Без этих иллюзий и видений!
    Лия и Кэт , что-то весело обсуждали , они не видели того, что произошло в течении пары минут , потому не обратили внимание, на  смену настроения в Бане.
     Вяткин смотрел на них, прислушался.
     – Они  если что то и  слышали из того, что  вы бормотали и стонали . – он усмехнулся,– то, оценили так , как есть , а не так , как вы представляете.
    – Тогда складываем череду событий, – сказал Ларей, обнимаясь  с  Сьюзи, словно убеждая себя, в этой реальности. – И быстро.
     Они пили пиво и рассказывали , теперь без ужаса, а с юмором и  сарказмом, как  они скрылись в тени заброшенных ангаров, а там , где то на складах, все раздавались крики и лай собак.
    Ночное приключение, как налетевший ветер, прохладой касался лиц, когда они возвращались к к своим переживаниям и чувствам. Среди воя сирен, пива  и  жаркой парилки, назревал главный вопрос: кто и как будет расследовать то, что  происходило в видениях?
    К утру, пришли к выводу, что без Ляховского и Элизы, им не обойтись.
   Ларей вышел в предбанник, который служил и комнатой администрации, нашел телефон и набрал номер. Гудки казались бесконечными.
     – Ляховский, слушай внимательно, – произнес он, когда на том конце ответили. – У нас тут такое… Ты нужен срочно. Приезжай в баню. И не один – Элиза тоже нужна.
     – Ларей, ты в своем уме? – раздался удивленный голос Ляховского. – Три часа ночи. Что за пожар?
    – Поверь, если бы можно было объяснить по телефону, я бы не звонил в такое время. Это касается проекта «Феликс» и Яковенко. И взрыв. Живы, просто чудом.
    Ляховский помолчал несколько секунд.
   – Будем через сорок минут. Но если это очередная твоя паранойя…
   – Это не паранойя, – перебил Ларей. – Это хуже. Торопитесь.
   Он положил трубку и повернулся к остальным.
   – Едут.
   – А теперь ждем, – вздохнула Сьюзи, растирая затекшую шею.
    В ожидании Ляховского Вяткин подошел к бару и достал початую бутылку виски. Разлил всем, кроме Роина, который все еще сидел с закрытыми глазами.
    – Ему нельзя, – тихо сказала Сьюзи, кивнув в сторону Роина. – Мозг и так перегружен. Спиртное может добить остатки памяти окончательно.
     Дорофеев взял стакан, но пить не стал – только смотрел на янтарную жидкость, кружа ее в руке.
    – Я так понимаю, – произнес он, – мы теперь в розыске? Или нас считают погибшими?
     – Ни то, ни другое, – ответил Ларей. – Нас считают свидетелями, которых нужно убрать. Разница есть. Свидетеля можно уничтожить, а розыск привлекает внимание.
    Сьюзи пошла в парилку. Она нагрелась  нестерпимо , потому Сьюзи подстелила простыню и  открыла дверь.
   – Тот призрак, который указал дорогу во тьме, – сказала она задумчиво. – Кто он?
   – Может один из раскаявшихся грешников, – отозвался Роин, открывая глаза. Его голос звучал устало, но осмысленно. – В моей голове теперь три слоя памяти: моя настоящая, та, которую стерли, и та, которую я украл у Сьюзи, когда мы были в контакте.
   – Украл? – переспросила Сьюзи.
   – Не нарочно. Генератор работает в обе стороны. Ты читала меня, но и я читал тебя. Тот эпизод с женщиной в кресле? Это было твое воспоминание, Сьюзи. Не мое.
    Сьюзи побледнела еще больше, но ничего не сказала.
    Вяткин усмехнулся:
    – Ну вот. Теперь мы все связаны одной памятью. Как семейка сумасшедших.
    – Как отряд, – поправил Дорофеев. – Сумасшедший отряд. Но это не меняет сути.
   За окном послышался шум подъезжающей машины.
   – Приехали, – сказал Ларей, направляясь к двери.
   Ляховский вошел быстрым шагом, за ним следом – Элиза, закутанная в длинное пальто поверх халата.
   – Выглядите вы… живыми, – оценил Ляховский, окинув взглядом компанию. – Что за взрыв вы мне устроили? Я проверил сводки. Ни одного происшествия на складах за последние сутки.
   – Не может быть, – выдохнул Вяткин. – Мы своими ушами слышали. И видели военных.
   – Видели? – переспросила Элиза, скидывая пальто. – Или вам показалось? В вашем состоянии грань тонка. Генераторы, видения, блоки памяти – это не водка с пивом. Это серьезное воздействие на психику.
   Она  расплылась в улыбке , увидев подругу , отдыхающую в парилке. Она сбросила халат и  улеглась рядом .
    – Элиза , только такого наслаждения сейчас мне и не хватало .Прохладненькая , нежненькая. Устраивайся удобней.
    Ляховский сел в кресло, взял со стола оставленный стакан виски, но лишь пригубил.
   – Объясни мне одно, – он вслушивался в каждое слово Ларея, лишь изредка прерывая его. – Как Яковенко связать с вашими видениями? Был бы взрыв, тогда другое дело, можно было как-то, что-то до выяснения, но арестовать за то, что у вас происходит в иллюзиях? И были ли вы целью взрыва? За такое короткое время невозможно рассчитать время, установить и тем более заложить взрывчатку. Здесь что-то другое.
    Роин поднялся с дивана, пошатнулся, но устоял.
    – Взрыв был не настоящим, – произнес он тихо. – Я понял это только сейчас. Когда вы вошли. Генератор создал иллюзию взрыва. Настоящими были только военные на выходе. А взрыв – это была ловушка для нашего сознания.
    – Что ты несешь? – не понял Вяткин. – Как иллюзия может сбить нас с ног?
    – Если она достаточно сильная, – отозвалась Элиза, – она может воздействовать на весь организм. Вы упали, потому что ваш мозг поверил в ударную волну. А рана Ларея – он ударился о край стола, когда падал. Никакой взрывчатки. Никаких осколков.
    Ларей машинально коснулся ноги. Боль была настоящей – но причиной была не взрывная волна, а угол стола, о который он ударился в тот самый момент, когда сознание зафиксировало «взрыв».
    – Значит, – медленно проговорил он, – нас не хотели убить. Нас хотели напугать. И заставить поверить, что мы – цель.
    – И вы поверили, – заключил Ляховский. – А теперь сидите здесь, напуганные, и готовы бежать куда угодно. В том числе – туда, куда вас направят те, кто устроил это представление.
    Сьюзи приподнялась из-за Элизы.
   – Там был призрак… – прошептала она. – Он  указывал нам путь в лабораторию. Он указывал нам путь к  ловушке?
    – Вот теперь начинается настоящее расследование, – сказал Ляховский, ставя стакан на стол. – Рассказывайте все. С самого начала. И без иллюзий – на этот раз буквально.
    – Ляховский, ты единственный, кому мы можем доверять, – Ларей смотрел на начальника, понимая: без его столичных полномочий никто не сможет распутать этот клубок и выйти сухими из воды.
   – Объясни мне одно, – Ляховский вслушивался в каждое слово Ларея, лишь изредка прерывая его. – Как Яковенко связать  с вашими видениями? Был бы взрыв, тогда другое дело , можно было как то   , что то , до выяснения, но арестовать за то, что у вас  происходит в иллюзиях? И были ли вы целью взрыва? За такое короткое время невозможно рассчитать время, установить и тем более заложить взрывчатку. Здесь что-то другое.
    Ларей помолчал, затем тихо произнес:
    – Никто, кроме нас, не знал, когда и где мы окажемся. Никто не мог позвонить, предупредить или передать наши намерения.
    Ляховский долго смотрел на них, затем кивнул:
    – Никто, а Кэт и Лия. Они не в счет?
   Внезапно Элиза, успевшая погреться со Сьюзи , обняла Ляховского и прошептала ему на ухо:
   – Об этой  своей догадке – никому! Понятно?
    Ляховский, ошарашенный ее  распаренным телом, усмехнулся:
   – Ну вот, а вы боялись, что мы не найдем общего решения.
     Ларей улыбнулся и протянул руку:
    – Партнеры?
    – Партнеры, – они пожали друг другу руки. – Без секретов. Совсем никаких.
    Над горизонтом уже занимался рассвет. Где-то за городской суетой, кричали птицы. Жизнь возвращалась в свое русло.
    – Кстати, – Ляховский вдруг озорно улыбнулся. – Может, отметим это дело, по-семейному? Я и Элиза на новеньких. Вы как?
    Ларей и оперативники пожали плечами:
    – Как и всегда. Думаю, никто не против.
    Роин вздохнул:
    – Да, в первый раз действительно страшно… Надеюсь, это скоро пройдет.
    Ларей обнял Сьюзи за плечи и, обращаясь ко всем, произнес:
    – Мы сделаем все, чтобы так и было.
    Они осушили бокалы, и  оставляя позади руины склада и тени прошлого, приступили к более приятным процедурам. Впереди их ждали отчеты, допросы и новые дела.

   Глава 26  Тайна генератора «Феликс»

    Ларей стоял в кабинете начальника управления, глядя ему прямо в глаза. Его голос звучал твердо:
   – Не стоит   закрывать дело, которое может принести вам выгодные  позиции. Если кому-то угодно , я могу отойти в сторону и продолжать  свое участие в расследовании, пусть не следователем , а  консультантом , по правовому  урегулированию .Такая штатная единица, меня устраивает. Более того, вы будете решать, что делать с результатами , а это ваши козыри в игре.
    Начальник, смотрел на Ларея и размышляя, провел рукой по коротко подстриженным , седым волосам . Он понимал: Ларей не тот человек, который переступает кабинет , без хорошо проработанной, предварительной подготовки.
    – Хорошо, – наконец произнес он хрипло. – Расследование продолжится. Но без сенсаций. Вы меня поняли? Генерал Яковенко арестован час назад. Проект «Феликс» закрыт. Но вы нужны нам живыми, потому что вы – единственные, кто может хоть как-то дать объяснение происходящему.
    Ларей кивнул. Он знал, что время работает на него.
    Допрос  генерала, проходил в закрытом режиме. Яковенко, в гражданском костюме и в наручниках, сидел напротив Ларея, Ляховского и следователя из комиссии – того самого, кого «контора» прислала наблюдать за ходом дела. На лице Яковенко играла усмешка, но в глазах читалась усталость.
    – Вы признаете свою причастность к проекту «Феликс»? – спросил следователь.
    Яковенко усмехнулся:
    – Причастность? Я его создал. От чертежа до последнего провода.
    Ляховский удивленно поднял на него глаза:
    – Зачем? Чтобы стирать память невинным людям?
    – Невинным? – Яковенко склонил голову. – Вощагин, тоже переживал , и после  убийства Форнеля, хотел свернуть проект. Он не понимал масштаба! С «Феликсом» мы могли бы…
    – Могли бы что? Стать богами? – перебил Ларей.
     – Стать гарантами стабильности, – резко ответил Яковенко. – Представьте мир без преступности. Без политических интриг. Где каждый знает свое место. Где нет сомнений, бунтов, хаоса. Мир, где прошлое не терзает, а будущее предсказуемо.
     – И вы решили, что имеете право решать за всех? – Ляховский, не любил подобных людей, смотрел на генерала с отвращением.
     – Имеем, – ответил Яковенко. – История всегда принадлежала тем, кто умеет ею управлять. Я просто хотел ускорить процесс. Избавиться от хаоса, который порождает страдание. Я видел в этом не зло, а благо.
     – Убивая людей? Подставляя следственную группу? Стирая память Роину? – произнес Ларей.
     – Жертвы, для того и существуют , – это неизбежность, – пожал плечами Яковенко. – Вы сами это знаете. Разве не вы использовали генератор, чтобы расколоть Роина? Разве не вы давили на него психологически? Вы тоже стремились к контролю. Просто использовали другие методы. Вы пытались проникнуть в сознание, я – переписать его.
    Ларей молчал, глядя на Яковенко. В глубине души он понимал: в чем;то тот прав. Каждый из них переступал черту. Но разница была в цене – или, возможно, в иллюзии будущей стоимости.
     – Но мы не стирали память. Мы не убивали, – прошептал Ларей, словно пытаясь убедить не только Яковенко, но и самого себя.
     – Пока не убивали, – усмехнулся Яковенко, бросив взгляд на Ларея. – Но вы шли по тому же пути. Копались в чужих мыслях, искали слабости, манипулировали страхами. Теперь, когда все раскрылось, вы хотите меня остановить? Чтобы продолжить свою игру?
     Следователь, сохранявший все это время невозмутимость, произнес:
     – Проект «Феликс» должен быть уничтожен. И все, кто причастен к нему, должны быть раскрыты.
     – Раскрыть ваше сознание? – рассмеялся Яковенко. – «Феликс» – это лишь название. Это идея. Ее нельзя уничтожить. Ее можно только принять или отвергнуть. А вы слишком боитесь принять. Вы боитесь раскрыть в себе ту же жажду власти, что привела меня сюда.
     Напряжение в комнате допросов, нарастало. Допрос только начинался, а уже было ясно: это будет долгая и тяжелая игра интересов , в которой одна сторона прекрасно  знает  свои возможности и соответственно свой интерес, в другая, даже не предполагает , какую игру ей предлагают .
     – Вы говорите об идее, – медленно произнес Ларей. – Но любая идея имеет последствия. Последствия «Феликса» – сломанные жизни, потерянные воспоминания, страх. Вы хотели создать рай, но построили тюрьму.
     – Тюрьму построили вы, – возразил Яковенко. – Ваша мнимая свобода – это иллюзия. Вы думаете, что ваш мир, полный боли и страданий, лучше моего, где каждый знает свое место? Вы просто боитесь того, что может быть достигнуто, когда человек перестанет быть рабом созданных вами инстинктов.
     Ларей почувствовал, что его взгляд на Яковенко меняется. Теперь он видел в нем не просто генерала, а человека, чье видение было искажено гордыней и величием.
     – Порядок, построенный на лжи и насилии, – это не порядок, а тирания, – сказал Ларей. – Вы лишили людей права на выбор, на ошибку, на рост. Вы хотели сделать их счастливыми, но сделали марионетками.
     – А вы, – усмехнулся Яковенко, – хотите сохранить их право на страдание? На саморазрушение? Вы считаете, что ваша диктатура – это благо? Что терпение и ожидание светлого будущего – необходимый элемент жизни? Вы просто боитесь взять на себя ответственность за осознание  невозможности  светлого.
     Ляховский вздрогнул. Слова Яковенко задели его за живое. Он видел в  глазах генерала не столько безумие, как отчаянную попытку человека, искренне верящего в свою правоту – способность изменить  раболепное сознание.
      – Мы не боимся ответственности, – твердо сказал он. – Мы поколение, которое не прибором , а своими поступками , доказываем способность менять  сознание  , которое  уже рушит иллюзии прошлого.
     – Иллюзия прошлого? – Яковенко рассмеялся. – А что есть ваша существующая реальность, как не коллективная иллюзия, которую мы вам  создаем? Я просто попытался изменить схему перехода из одного состояния в другое,  сделать ее более совершенной, быстрой, более управляемой. Избавить человечество от его худших проявлений, уже сейчас, а не в призрачном завтра.
     Ларей задумался. В его голове промелькнули образы мира без войн и преступности – мира, где каждый человек, часть единого целого. В этом видении было, что;то притягательное.
     – Но такой мир… – прошептал он, – такой мир лишен души. Он лишен свободы выбора, права на ошибку, которая делает нас людьми.
      – А что есть душа, как не набор чужих  воспоминаний и эмоций, которые можно контролировать? – возразил Яковенко. – Что есть свобода, как не бремя выбора? Я предложил человечеству избавление от этого бремени. Покой. Конец метаниям .
     – Проект «Феликс» – это не покой, а забвение, – вмешался следователь. – Это не свобода, а рабство. И мы не позволим вам навязать людям, вашу утопию.
      – Утопия? – усмехнулся Яковенко. – А разве не вы, господа, пытались создать свой рай на земле, используя свои методы? Вы просто боитесь признать, что я пошел дальше вас.
      Неделю спустя после ареста Яковенко команда оперов во главе с Лареем собралась в небольшом кафе неподалеку от управления. За окном шел дождь – монотонный, осенний, смывающий последние следы прошлого. Капли стекали по стеклу, будто слезы, а в зале царила редкая для последних месяцев атмосфера – не облегчения, нет, но хотя бы передышки.
    На столе дымились чашки жаркого из молодой баранины, стояло красное вино, лежали фрукты – простые радости, которые теперь казались почти запретными.
    Роин поднял взгляд на Ларея. В его глазах читалась тревога, почти отчаяние.
    – Что будет со мной? – тихо спросил он. – Вы остановили «Феликс», но… сколько еще таких проектов?
     Ларей ответил твердо, без колебаний:
     – Значит, будем искать заказчика. Того, кто дал Яковенко деньги и прикрытие. Генерал – всего лишь исполнитель. Настоящая цель все еще на свободе.
     Сьюзи улыбнулась – едва заметно, но в этой улыбке было что-то неумолимое. Она подняла бокал:
     – За будущее без иллюзий.
     Они чокнулись. Вяткин, уставший после всех потрясений, подмигнул Дорофееву:
     – Ну что, напарник? Готов к новым приключениям?
     Дорофеев усмехнулся:
     – Да. Мне нравятся приключения. Даже если они касаются моей задницы.
     Все рассмеялись. Впервые за долгое время они чувствовали себя свободными. Свободными от страха, от манипуляций, от чужих сценариев. Но эта свобода была хрупкой, как тонкий лед.
     Вяткин первым вернул разговор в деловое русло. Он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и обвел всех взглядом.
     – Давайте по порядку. А то у нас в головах каша. Кто, что, когда и с кем. Я хочу понять, где мы были на самом деле, а где – в иллюзиях.
     – Поддерживаю, – кивнула Сьюзи. – Систематизация – единственное, что спасает от безумия в нашем положении.
     Ларей поставил бокал и сложил руки на столе.
     – Начинай, Вяткин. Ты у нас самый дотошный.
     – Хорошо. – Вяткин загнул палец. – Первое. В подвал на складах мы спустились вчетвером: я, Дорофеев, Роин и Сьюзи. Ларей оставался наверху, страховал выход. Так?
    – Так, – подтвердил Ларей.
   – Когда мы нашли генератор, Роин надел контакты. Сьюзи держала его за руку. Ты, Ларей, стоял на рубильнике. Я записывал. Дорофеев запускал установку. Это было в реальности. Никакой иллюзии. Верно?
     – Верно, – ответил Дорофеев. – Я проверял проводку. Контакты были горячими. Генератор работал.
    – Тогда откуда взялся взрыв? – вмешался Роин. – Я помню ударную волну. Я упал. Ларей получил ранение.
    – А вот это, – Вяткин поднял указательный палец, – как раз момент, где реальность расходится с нашими ощущениями. Ляховский тогда в бане сказал: взрыва не было в принципе. Сводки пустые. Ни одного происшествия на складах.
    – Но я видел военных! – возразила Сьюзи. – Они стояли у выхода. Один сказал: «Вас не должно быть здесь. Проект «Феликс» не терпит свидетелей».
     – И я это слышал, – добавил Дорофеев. – А потом дверь захлопнулась. И только после этого – взрыв.
     Ларей потер переносицу.
    – А теперь внимание. Кто-нибудь трогал военных? Коснулся? Ударил?
    Все переглянулись. Тишина.
    – Никто, – сказал Вяткин. – Они просто стояли. И говорили.
   – Потому что их не было, – тихо произнес Роин. Он отодвинул чашку, и его руки слегка дрожали. – Я понял это позже. Когда Ляховский приехал в баню. Генератор не выключился до конца. Он продолжал транслировать слабый сигнал. И все мы, кто был в контакте с установкой, оставались под воздействием. Сьюзи читала меня, но и я читал ее. А генератор тем временем проецировал наши общие страхи вовне.
     – То есть военные – это мои страхи? – спросил Дорофеев.
     – Не только. Ларей боялся, что нас засекут. Вяткин – что нас возьмут. Я – что память никогда не вернется. Генератор собрал все это и выдал образ. Военные – собирательный образ угрозы. А взрыв – образ катастрофы.
     – А призрак? – спросила Сьюзи. – Тот, что указал нам путь к проходу? Он тоже иллюзия?
    Роин покачал головой.
    – Нет. Это было реальное существо. Но не человек. Или уже не человек.
    – Ты сам-то понял, что сказал? – усмехнулся Вяткин.
    – У генераторов есть побочный эффект, – добавил Роин. – Мы знаем это. Длительное воздействие создает фантомы, которые могут жить собственной жизнью в зоне покрытия. Их видно, с ними можно говорить. Но они не люди. Остатки сознаний тех, кого использовали в опытах.
    – И тот фантом знал, куда нас вести, – добавил Дорофеев. – Он указал на вентиляционный колодец. Реальный выход. Это не иллюзия.
    – Значит, – подвел итог Вяткин, – в подвале мы были в реальности. Генератор работал в реальности. Фантом – тоже реальность (как следствие работы генератора). А военные и взрыв – коллективная иллюзия, наложенная поверх.
    – И рана Ларея? – спросила Сьюзи.
    – Угол стола, – ответил Ларей, прикоснувшись к ноге. – Когда я падал, поверив во взрыв. Удар был реальным. Боль – реальной. Но не от осколка. Я сам себя покалечил.
     – Ну и веселая у нас работа, – вздохнул Дорофеев. – Там, где нормальные люди просто ломают ноги, мы умудряемся получить ранение от собственного испуга.
     Он налил себе еще вина и продолжил:
    – Ладно. Разобрались с подвалом. Идем дальше. Арест Яковенко. Кто его брал, когда и с кем?
    – Тут тайна за семью печатями, – ответил Ларей. –  Я думаю, что Управление собственной безопасности. Они  могли выйти на Яковенко по собственным наработкам . А мы ? Просто так совпало… Понятно, что арестовать генерала , без приказа «сверху»  не реально.  Но кто отдал приказ – неизвестно. Ляховский намекнул мне так : «Вас всех должны были убрать. Кто-то сверху дал отмашку «не трогать». Я не знаю кто».
    – То есть нас спасли? – удивился Вяткин.
    – Или оставили в живых как приманку, – холодно произнес Роин. – Чтобы заказчик «Феликса» сам вышел на нас.
    Сьюзи вздрогнула.
    – Ты думаешь, это ловушка?
    – Я думаю, – Роин посмотрел ей прямо в глаза, – что те, кто финансировал проект, не могли не знать о переменах «сверху». Если они позволили  арестовать Яковенко, значит, Яковенко стал им  нужен в ином качестве. Может быть, он «точка нового запуска»? Может быть,  начало действовать «новое мышление»? Его не убрали , а выставили  на обозрение, как альтернативный  способ , списать собственные неудачи или провал , на «призрачное воздействие генератора»?
    Дорофеев отставил бокал.
    – Тогда газетная шумиха – тоже часть плана? «Генерал-изгой», «Феликс – миф», «Никаких технологий стирания памяти не существует» – это же классическое прикрытие.
    – Естественно, – кивнул Ларей. – Власти создают версию, удобную для всех. Яковенко – козел отпущения. Проект засекречен окончательно. Документы уничтожены – по крайней мере, официально. А мы сидим здесь и гадаем, кто на самом деле заказал эту музыку.
    – Но я же взломал серверы, – сказал Роин. – Я вытащил доказательства финансирования из бюджета. Это не уничтожено.
    – И где эти доказательства? – спросил Вяткин.
    – На трех носителях. Один у Сьюзи. Один у меня. Один у  тебя. Если мы все трое будем живы – они всплывут. Если нет…
    – Если нет, – закончила Сьюзи, – их найдут те, кому я доверяю.  Я не назову имен. Но если меня не станет, они запустят публикацию сразу.
    Ларей поднял бокал.
    – За паранойю. Она нас пока что кормит.
    Все усмехнулись, но выпили молча.
    Вяткин вздохнул и откинулся на спинку стула.
    – Значит, картина такая. Яковенко арестован неделю назад. Мы свидетели , непонятно чего. Документы официально уничтожены, но кое что мы успели  сохранить. Пресса работает по указке сверху. Наш отдел расформирован. Нам предложили забыть все и уйти в отпуск. Ляховский исполняет обязанности начальника, но сам не в курсе, кто над ним. Роин дал анонимное интервью и публично выступил, после чего ему позвонили.
    – С пожеланием удачи, – поправил Роин. – Там было: «Ты молодец. Но теперь ты ходишь по лезвию. Удачи». Не угроза. Предупреждение.
    – А кто звонил? – спросил Дорофеев.
   – Не знаю. Не представились.
   – И ты не боишься?
   Роин посмотрел на свои руки.
   – Боюсь. Но страх – это тоже память. А память – это все, что у меня осталось. Без нее я – пустое место. И я не хочу снова стать пустым.
    Сьюзи накрыла его ладонь своей.
    – Ты не пустое. И никогда не был.
Дорофеев поднял бокал последним.
    – За то, чтобы следующая неделя была скучной. Без взрывов, без генераторов, без фантомов и без тайных заказчиков.
    – Не будет, теперь этого ничего не будет – усмехнулся Ларей.
    – Тебе что-то известно? Что? –  Вяткин удивленно посмотрел на Ларея, даже испуганно.
   Ларей  засмеялся снова, но тише. Дождь за окном не стихал, и каждая капля, стекающая по стеклу, казалась отсчетом времени до следующей бури.
        На третий день после отставки чиновников из окружения Яковенко в дежурную часть для Ларея доставили посылку. Внутри лежали видеокассеты с пометкой «Архив».

Ларей не стал ждать. Он вставил первую кассету в  видеомагнитофон – единственный, который приобрели на весь отдел. На экране замелькали помехи, а затем появились схемы. Компактный генератор. Мобильный. Способный работать автономно от любой сети.
     – Это не старый «Феликс», – сказал он, не оборачиваясь. – Это новая игрушка.
     Сьюзи подошла ближе. На следующем кадре замелькали имена – депутаты, журналисты, члены комиссии, которые формально расследовали дело Яковенко. Список целей. Десять фамилий. Все – живые. Все – работающие.
    – Они не собираются зачищать следы, – тихо произнесла она. – Они собираются менять реальность заново.
     Последняя запись заставила их замереть. Яковенко в камере – не в следственном изоляторе, а в какой-то другой, незнакомой комнате с бетонными стенами. Он смотрел прямо в объектив, и его голос звучал хрипло, но спокойно:
    – Вы думаете, это конец? «Феликс» уже среди вас. Он уже в вас.
     Ларей нажал паузу. Кадр застыл на лице генерала.
     – Они не просто запускают новую версию, – сказал он. – Они уже запустили. Просто мы об этом еще не знаем.
      Сьюзи занервничала.
     – Значит, назревает что-то серьезное.
     В кабинет вошел Вяткин с чашкой кофе, глянул на экран, затем на их лица и присвистнул:
    – Опять спасать мир? Ну что же… По крайней мере, теперь мы знаем: проблемы действительно существуют. А не только в наших головах.
    Дорофеев, до этого молча изучавший видео на экране, поднял голову. Его голос звучал напряженно:
    – И еще кое-что. Судя по таймкодам и служебным меткам, этот материал был создан… вчера. Не неделю назад. Не месяц. Вчера. Пока мы пили вино и вспоминали, как нас чуть не убили.
     Ларей бросил быстрый взгляд в окно. На парковку отделения въезжали три черных машины. Из них вышли люди в форме – не их форма, не полицейская, не военная. Какая-то гибридная. С серьезными лицами. С синхронными движениями.
     – У нас минуты две, не больше, – бросил он, поднимаясь. – Дорофеев, сейчас начнется изъятие всех документов. Все, что связано с «Феликсом», – в стол. Жесткие диски – в сейф.
     Вяткин присвистнул, но не двинулся с места – только допил кофе одним глотком.
     – То есть мы вам прислали материалы? Вы с ними ознакомились? Теперь возвратите обратно? Как-то нехорошо получается, а?
    – Хуже, – покачал головой Ларей, быстро скидывая кассеты обратно в посылку. – Они все знали. И покрывали Яковенко. Возможно, до сих пор покрывают. А теперь пришли посмотреть, сколько нам известно.
     По коридору застучали многочисленные быстрые шаги. Четкий ритм. Так ходят не оперативники – так ходят люди, привыкшие, что дверь перед ними открывают заранее.
    – Время вышло, кина не будет – Ларей спокойно сел за свой стол, сложил руки на столешнице и замер. Идеальное спокойствие. – Рабочая обстановка, не более того.
     В этот момент дверь с грохотом распахнулась – настолько резко, что ручка ударила в стену, оставив вмятину. В кабинет вошел человек в генеральском мундире. За ним – отряд в полном боевом облачении, с нашивками, которых Ларей никогда раньше не видел.
     Генерал не сел. Он встал напротив стола и молча показал удостоверение. Ларей успел прочитать фамилию, но не запомнил – мозг зафиксировал только звание и печать. Настоящая. Не подделка.
    – У нас есть к вам несколько вопросов, – произнес генерал.
    – Что ж, задавайте, – ответил Ларей, приглашая генерала жестом присесть. Тот не сел. Остался стоять. Это было давлением – чистым, незамутненным, без иллюзий.
     – Ларей, у нас к вам предложение, от которого вы не можете отказаться, – произнес генерал, и в его голосе прозвучала не просто угроза – уверенность приговоренного приговора.
    – Я вас слушаю, – ответил Ларей. Ни один мускул на его лице не дрогнул.
   Генерал выдержал паузу – ровно столько, чтобы напряжение в комнате достигло пика. Затем продолжил:
    – Дело в том, что убийства в клинике Форнеля и убийство Вощагина… – он внимательно посмотрел на присутствующих, переводя взгляд с одного лица на другое. – Сегодня мы нашли мертвым одного из главных подозреваемых по этому делу, а возможно, и заказчика. У него в кармане был клочок бумаги с вашим номером телефона и адресом. Поэтому расскажите нам: каковы были ваши взаимоотношения с Форнелем и Вощагиным?
    Тишина повисла такая плотная, что стало слышно, как за окном капает дождь – тот самый, что не прекращался уже вторую неделю.
    Ларей выдержал паузу – свою собственную, взвешивая каждое слово.
   – В принципе, я относился к ним с большим уважением, – сказал он ровно. – Но, буквально через пару дней мы выйдем на заказчика сами. Наверняка вы слышали историю Роина, который согласился на работу со следствием, чтобы до суда находиться под подпиской. В суде он выступит с обвинительными доказательствами и предъявит главные улики преступления, которые мы пока не разглашаем. Конечно, на нас давят и руководство, и пресса, требуя поделиться материалами расследования. У нас завязалась дискуссия с депутатами законодательного собрания на тему этичности подобного разглашения – вот и все. Это даже не предложение, я бы сказал, это обращение к общественности в условиях гласности отнестись к неразглашению с пониманием.
    Генерал выслушал, не перебивая. Затем кивнул – один раз, медленно, как будто ставя галочку.
    – Ясно, – произнес он. – Что ж, у нас пока нет к вам никаких вопросов. Скажите, можете ли вы мне позвонить, если решите обнародовать свои результаты?
    – Да, конечно, – ответил Ларей, поднимаясь и провожая генерала к выходу. – Если у вас возникнут еще вопросы, можете обращаться к руководству. Я попытаюсь ответить на них в меру своей осведомленности.
    Генерал вышел. Отряд за ним – так же синхронно, как и вошел. Дверь закрылась без стука – кто-то из них придержал ручку. Вежливо. Слишком вежливо.
    Вяткин выдохнул так, будто его держали под водой последние пять минут.
    – Это было… познавательно.
    – Это было предупреждение, – поправил Дорофеев. – Он не пришел за ответами. Он пришел показать, что знает, где мы живем, работаем и кого знаем.
    – Поедем ко мне, – попросила Сьюзи, когда шаги за дверью стихли.
    – Только сегодня садись за руль сама, – Ларей устало развалился на пассажирском сиденье и вытянул ноги. Впервые за день он позволил себе закрыть глаза – всего на секунду.
     Сьюзи завела двигатель, но не тронулась с места. Она повернулась к нему, и взгляд у нее был странный – внимательный, изучающий, почти чужой.
    – Ничего не хочешь мне сказать? – спросила она, застегивая ремень безопасности. – Знаешь, у меня такое чувство, что дело уже закончено. Обратил внимание, как в отделе тревожно после того, как к нам пожаловал генерал?
    Ларей не открыл глаз.
    – Не только тревожно. В глазах и отношениях есть нотки опасения. Мы стали источником негласного страха. Да, у меня такое бредовое осознание, – равнодушно произнес он. – Хотя виду стараются не показывать. Не забывай и про неприкосновенность. Генерал мог бы вышвырнуть нас без объяснения причин. Но своим бездействием создал из нас неприкасаемых. Специально?
    Сьюзи тронулась с парковки, выруливая на основную дорогу.
   – Но почему-то я этого не почувствовала, – продолжила она. – Я ожидала всего, но что именно так все и сложится – нет.
    – Думаешь, таким образом он пытается узнать о ходе расследования? Насколько далеко мы продвинулись?
    – Не думаю, – Ларей покачал головой, наконец открывая глаза. – Хотел бы что-то узнать – мог бы прижать сверху начальника или того же Ляховского. Думаешь, тот рискнет академией и скорыми генеральскими лампасами? Или дело утопили бы на самом дне архива.
   – Возможно, он просто не ожидал нашего внезапного спокойствия и растерялся.
   – А может, и генерал совсем не генерал! – Ларей произнес последнюю фразу так, словно в этот момент переместился в другое пространство. Голос его стал чужим.
    Сьюзи покосилась на него, но ничего не сказала. Только крепче сжала руль.
    – Если так, то нужно вынудить его действовать, не препятствуя дальнейшему расследованию, – рассуждала она, останавливаясь на красный свет.
     – Именно этого я и жду, – пояснил Ларей отрешенно. – Если он хоть как-то замешан в деле, то, заставив его нервничать, мы вынудим предпринять меры. Генералы и политики – щепетильные люди. Всегда стараются держаться в образе. Поэтому истинную их сущность трудно раскрыть.
     Светофор переключился на зеленый. Сьюзи нажала на газ. И в этот момент увидела грузовик – мчащийся с дикой скоростью, прямо на них, с правой стороны. Водитель даже не пытался тормозить. Он целился.
    – Держись! – крикнула Сьюзи, выворачивая руль.
   Но было поздно.
    Грузовик ударил в правую дверь – как раз в ту, где сидел Ларей. Удар был такой силы, что машину перекрутило вокруг оси. Стекло брызнуло осколками. Грузовик продолжил тараном давить автомобиль, вытолкнув его на тротуар, смяв капот, превратив бок в гармошку. Затем – резко сдал назад, объехал искореженное месиво и скрылся в неизвестном направлении. Даже номера не было – чистый борт.
    Тишина. Только шипение радиатора и капли дождя, падающие на разбитое стекло.
    Сьюзи пришла в себя через несколько секунд. Ремень безопасности врезался в плечо так глубоко, что она не чувствовала руки. Она дернула пряжку – заклинило. Еще раз. Еще. С третьего раза ремень поддался.
   – Ларей! – закричала она, перегибаясь через центральную консоль.
   Он был без сознания. Голова окровавлена – кровь текла из рассеченной брови и откуда-то из-под волос, собираясь в лужицу на плече. Руки и ноги сильно сдавлены искореженным металлом. Но он дышал. Тяжело, с хрипом, но дышал.
    – Ларей! Держись, родной, держись!
    Сьюзи дрожащими руками попыталась отстегнуть его ремень – тот не поддавался. Тогда она схватила осколок стекла, лежащий на приборной панели, и перерезала лямку одним резким движением. Ларей осел на нее, тяжелый, безвольный.
    Она осторожно приподняла его голову, стараясь удержать окровавленное лицо, и вдруг увидела тоненький ручеек крови на шее – там, где мелкий осколок засел под кожей. Неглубоко. Но кровь шла.
   – Скорую! Быстрее! – закричала она подбегающим прохожим. Кто-то уже бежал к телефонной будке. – И помогите мне его вытащить!
    Трое мужчин подбежали к машине. Они отжали дверь монтировкой, которую кто-то достал из своей машины, и  вытащили Ларея наружу. Он стонал, не приходя в сознание – единственные звуки после удара – и это было гласное для Сьюзи – Жив!
      Через несколько минут на месте уже были медики. Они аккуратно разрезали одежду, наложили временную повязку на голову, зафиксировали шею воротником . Затем уложили на носилки. Сьюзи не отходила ни на шаг – держала его за руку, сжимала так, словно если она отпустит, он уйдет навсегда.
     – Все будет хорошо, Ларей. Ты сильный. Ты справишься, – шептала она, пока носилки загружали в машину скорой помощи.
    Ларей приоткрыл глаза – мутные, невидящие. Губы шевельнулись, но звука не было.
   Дверь скорой захлопнулась. Сирена включилась еще до того, как машина тронулась с места. Сьюзи смотрела в маленькое окошко на лицо Ларея, бледное, в кровоподтеках, но живое.
    И в голове у нее крутилась одна и та же мысль: тот, кто заказал грузовик, знал, где они будут. Знал маршрут. Знал время. Значит, слежка была не за отделом. Слежка была за ней лично. Или за ним.
   – Вы только не забирайте, – сказала она вслух, обращаясь к небу, к дождю, к той сирене, что разрывала вечернюю тишину. – Не смейте забирать. Мы еще не закончили.   
     Пролежав четыре дня в реанимации, Ларей наконец пришел в себя и его перевели в  палату интенсивной терапии. Правая рука облечена в гипс и подвешена за шею. Несколько швов на лице. След от удара на переносице. На лбу пластырь. Под глазами синяки. Правая нога подвешена.
    – Рада видеть тебя в добром здравии! – войдя в палату, приветствовала Сьюзи.
Положив на тумбочку пакет с фруктами, Сьюзи подошла к кровати, поправила одеяло. Беглый осмотр давал слабую надежду – Ларей выкарабкается и, пусть не скоро, но пойдет на поправку.
    – Врач сказал, что через пару недель можно выписаться, – вздохнула она, сама себе не поверив. – Но, судя по виду, наверное, придется тебе задержаться здесь подольше. Да тебе и некуда торопиться, – улыбнулась Сьюзи и начала чистить апельсин. – На время больничного тебя отстранили от дела. Видимо, ты был прав насчет генерала.
     «И в услугах психолога тоже не нуждаются?» – подумал Ларей, пытаясь мысленно определить, в лифчике она или нет. Он так хотел почувствовать тепло Сьюзи. Глаза открывались с трудом – веки казались свинцовыми, но сознание уже возвращалось, пусть и рывками, как старая радиостанция, ловящая помехи.
     Сьюзи пересела к нему на кровать и положила его руку себе на голую грудь. Кожа была теплой, живой – такой контраст с больничной простыней, холодной и чужой.
     – Разумеется. Мы ведь вместе были. А дело… Вероятно, похоронят теперь в архивах. Будешь дольку? – Она аккуратно раздавила дольку апельсина Ларею в рот. Сок потек по подбородку, и она вытерла его салфеткой – нежно, как ребенка.
     «Сладенькая», – вздохнул Ларей. – «Лучше, конечно, коньяку. Для анестезии. Что за жизнь, Сьюзи? Мало того, голову подставляешь, так еще живи по правилам. Милиция получается нужна только чтобы мелкое жулье ловить. А крупную рыбу – не трогай. Ни в коем случае. Вот и думай теперь, что делать. Я уже не верю, что когда-нибудь мы будем жить как нормальные люди. Зачем, спрашивается, я нужен, если не могу посадить генерала и политика, преступившего закон?»
     Сьюзи растопырила его пальцы, положила его ладонь себе на грудь и пощипала пальцами Ларея свой сосок. Ее дыхание стало чуть глубже, но голос оставался ровным – она умела разделять тело и разговор.
     – Не переживай. Даже если кто и зайдет, что они могут понимать? – мягко сказала она. – Ты же сам говорил: «Не отчаивайся, Ларей. Что-нибудь придумаем». Кстати, мне интересно: ты всегда действуешь, полагаясь на своих призраков?
     Ларей посмотрел на нее – насколько мог приподнял голову, но сразу опустил обратно на подушку. Чуть улыбнулся – той улыбкой, которая появляется, когда человек знает что-то, чего не знают другие.
     «А что? Если мы будем действовать строго по уставу, то никогда не раскроем ни одного преступления. За исключением хулиганских драк да бытовой поножовщины на горячую голову» – посылал он свои мысли Сьюзи.
    Она кивнула – будто услышала. Или не будто. Она действительно слышала. После всего, что случилось в подвале с генератором, граница между «вслух» и «про себя» для них двоих стала почти прозрачной.
    – С другой стороны, – возразила Сьюзи, разминая следующую дольку, – если мы всякий раз будем нарушать закон, тебя попрут с работы.
     «Видишь ли», – уже мягче думал Ларей, – «свод законов – это плод воображения депутатов Государственной думы. А у половины из них переписаны уже и заводы, и фабрики, и рудники, и прочие предприятия. Личные интересы – понимаешь? Да что там говорить – любой из них может спокойно торговать наркотой, оружием, научными разработками, и ничего ему за это не будет. В их власти корректировать законы, как душе угодно»…
     Сьюзи дочистила второй апельсин, разделила на дольки и снова выдавила сок, приоткрыв губы Ларею:
    – Глотай давай. Тебе силы нужны.
    Он с трудом сделал глоток. Апельсин обжег горло – не так, как коньяк, но хотя бы живой вкус.
    «Спасибо», – тихо подумал он. – «Иногда мне кажется, что мы бьемся головой о стену. Но я не могу иначе. Основа моей профессии – правосудие, справедливость, добросовестность. Я сам выбрал этот путь. По-другому никак».
    Сьюзи сжала его руку – сильно, с той силой, которая говорит больше, чем любые слова.
    В этот момент дверь приоткрылась, и в палату заглянул Вяткин. Увидев, что Ларей в сознании, он расплылся в улыбке – такой искренней, что даже стены больницы, казалось, стали чуть светлее.
    – Ну наконец-то! Я уж думал, придется тебя будить тумаками.
     Он подошел, осторожно пожал Ларею руку – ту самую, которую Сьюзи так и не убрала с груди. Вяткин сделал вид, что не заметил. Или заметил, но не подал виду.
   – Как ты, старина?
    «Жить буду», – Ларей лишь усмехнулся, а Сьюзи перевела его мысли вслух – автоматически, уже привычно. – «Хотя кое-кто тут пытается меня соблазнять апельсинами вместо коньяка».
     – Коньяк подождет, – строго сказала Сьюзи, но в голосе ее было тепло. – Сначала выздоравливай.
    – Ладно, – махнул рукой Вяткин. – Вижу, какие ты апельсины любишь. Зато я принес кое-что получше.
    Он достал из сумки книгу – потрепанный детектив с яркой обложкой. Но когда Вяткин открыл ее, Ларей краем глаза заметил: внутри вырезана ниша. И там – плоская фляга.
     – Вот, почитаешь, – подмигнул Вяткин. – Чтобы не скучал.
     Ларей рассмеялся глазами – впервые за долгое время искренне, от души. Он не мог говорить, но этот беззвучный смех был громче любого крика.
   «Спасибо, ребята. Без вас я бы точно пропал» – глаза его налились скупой слезой. Он отвернулся к стене на секунду, чтобы никто не увидел. Но Сьюзи увидела. И Вяткин тоже. Оба промолчали.
      Сьюзи поправила ему подушку, взбила ее так, чтобы шея лежала ровно. Вяткин отправил книгу в тумбочку и подмигнул Ларею. Затем вдруг ухватил Сьюзи за вторую грудь – и издал звук поцелуя, громкий, шутливый:
    – Мму… Целую твои ноги тоже.
    Сьюзи отстранилась – без резкости, но твердо. Шлепнула его по руке:
    – Вяткин, ты в больнице. Совсем совести нет?
    – А что? – он развел руками. – Он никогда не возражал.
    «Вижу, порадовал», – подумал Ларей, и Сьюзи прыснула от смеха, услышав.
    – Отдыхай, – сказала она, наклоняясь и целуя Ларея в лоб. Губы ее были сухими и теплыми. – Мы пойдем.
     Они направились к выходу. Ларей проводил их взглядом – насколько позволяла затекшая шея.
     «Спасибо, Вяткин. Коли так – настоящий товарищ», – подумал он, вспоминая флягу в книге.
    Дверь закрылась.
    В коридоре Вяткин остановил Сьюзи, взяв ее за локоть. Голос его стал серьезным – совсем не таким, как минуту назад в палате.
   – Сьюзи, мне нужно с тобой поговорить.
   – Говори, – она прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Усталость вдруг навалилась – вся, сразу.
    – Ты знаешь, как к нему относятся в отделе, – начал Вяткин, не глядя ей в глаза. – Для нас он чужой. Приезжий, который при первой возможности соберется и вернется в столицу. «Зрелый волк – сколько ни корми, все в лес смотрит». Так говорят за глаза.
    – Я знаю, – тихо ответила Сьюзи. – И что?
   – А то, что у него нет ни друзей, ни семьи. Только ты. И ваша связь… она многим кажется чем-то из ряда фантастики. Чудесным просветлением. Не страсть, не мимолетное влечение. Что-то мистическое. Загадочное. Необъяснимо – но факт.
    Сьюзи промолчала. Вяткин вздохнул и продолжил:
    – Ходят слухи, что Ларей связан с чем-то потусторонним. Что он не так прост, как кажется. И именно это заставило меня прийти к тебе, пока он лежит в больнице.
     Он наконец поднял глаза.
    – Я хочу уберечь тебя от непредсказуемых разочарований.
    Сьюзи посмотрела на него долгим взглядом. Потом покачала головой.
    – Вяткин, ты хороший человек. Но ты ничего не понимаешь.
    – Объясни.
    – Я была в его голове. Когда генератор работал. Я видела не слухи – я видела его память. Его страхи. Его выборы. Он не приезжий, который уедет. Он беглец, который, наконец, нашел, где остановиться. И если ты думаешь, что меня можно уберечь от разочарований, – она усмехнулась, – то слишком поздно. Я уже разочаровалась во всем, кроме него.
    Вяткин открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Только кивнул.
   – Понял. Извини.
   – Не извиняйся. Просто… – она положила руку ему на плечо. – Просто будь рядом. Ему. Нам. Ладно?
   – Ладно, – сказал Вяткин. И улыбнулся – той же искренней улыбкой, что и в палате.
    А в палате Ларей лежал с закрытыми глазами и слушал, как тикают часы на стене. Его рука все еще помнила тепло груди Сьюзи, а губы – вкус апельсина. Но сознание уже начало ускользать в другое место – туда, где не было больничных стен, где генераторы гудели в темноте и где кто-то шептал его имя.
    «Надо быстрее вставать», – подумал он, проваливаясь в сон. – «Иначе они без меня все испортят».
   Фляга в книге булькнула, когда тумбочку задел проходящий мимо санитар. Но Ларей уже не слышал. Он был далеко – и в то же время ровно там, где нужно.
      Сьюзи занималась с пациентами, слушала их истории, помогала им разобраться в себе. Но мысли все время возвращались к словам Ларея. Казалось, он, будто залез к ней в голову и продолжал вещать – не проповедь, а какой-то внутренний монолог о том, что нельзя смиряться.   Иногда она вспыхивала от негодования, шептала, что-то себе под нос, спорила с ним мысленно, доказывала свою правоту. А иногда просто стояла у окна, грея руки о чашку кофе, и смотрела вдаль, пытаясь понять, что с ними происходит.
     Ближе к вечеру в кабинет заглянул Вяткин.
     – Как дела? – по-простому спросил он. – Как там Ларей в больнице? Поправляется?
    – Скучает, – ответила Сьюзи, нервно крутя в руке сигарету. – Хочет поскорее вернуться на службу.
    – Ну, это он в своей манере, – усмехнулся Вяткин. – Слушай, Сьюзи, может, сообразим что-нибудь покрепче? У меня к тебе разговор есть.
    – Да, я всегда за, – засуетилась Сьюзи. Она открыла холодильник, встала на цыпочки, оперлась о край полки, оголив аппетитную задницу , под коротким  халатом. Обернулась к Вяткину.
    – О чем ты хотел поговорить?
    – Расскажи мне, как вы ладите с Лареем, – начал Вяткин, отрезая кусок ветчины и разливая вино по бокалам.
    – Ну… – призадумалась Сьюзи. – Не как все, ты же понимаешь. Я даже не могу это описать. Мы просто иногда живем вместе. Ты же знаешь, я если и общаюсь с вами, то ничего личного. Просто… развлечение, секс, отвлечение от проблем.
    – Ясно, – кивнул Вяткин, нетерпеливо ерзая на диване. – Я вот к чему. Видишь ли, Ларей не такой простой, каким кажется. С виду – забавный, при том жесткий, а внутри… сущий дьявол. Не стану отрицать, он отличный следователь, лучший из нас. Но человек он темный. Ни с кем не считается. Даже с тобой, Сьюзи. Ты и сама, наверное, замечала, что он держит дистанцию. Как волк, который всегда смотрит в сторону своего леса. Ты и не заметишь, как начнешь делать то, чего раньше никогда бы не сделала.
    Он сделал глоток вина и продолжил:
    – Вот, к примеру, расскажу тебе, что он однажды устроил на допросе. Приводят подозреваемого, а Ларей вместо нормального разговора часами задает один и тот же вопрос. На втором часу у мужика истерика, на третьем – он уже в слезах, бледный, умоляет остановиться. А Ларей все повторяет и повторяет. В конце концов, начальство вмешалось. А он потом говорит: «Зато я вытянул из него то, что никто бы не достал». Вытащил правду, можно сказать, душу из человека.
   – Понимаю… – сочувственно кивнула Сьюзи.
   – А еще был случай, – продолжил Вяткин. – Мы все версии проверили, ничего не сходится. Так Ларей ушел в запой. Где его только не носило, в каких притонах он не ночевал. А потом вдруг возвращается и выкладывает весь расклад, будто сам там был. Подозреваемый в шоке: «Тебя же там не было!» А Ларей только улыбается. В итоге тот подписал чистосердечное признание.
    – Так его за это отстранили? Из-за давления на подозреваемых? – спросила Сьюзи.
    – Нет, – вдруг посерьезнел Вяткин. – То, что он тогда сделал не по протоколу… За это его наказали, но не так, как ты думаешь. Я тебе всего рассказать не могу. Сам тогда несколько дней отходил. Хочешь, у Элизы спроси – у нее тоже темная история с ним связана. Хотя вы подруги, ты и так, наверное, что-то знаешь. Я тебе все это говорю, чтобы ты не увлекалась Лареем. Не втягивалась в его авантюры. Сама понимаешь – работы лишишься, а то и хуже. Ведь на его месте могла бы оказаться ты. Ларей водил машину всегда сам, это все знают. Ты меня понимаешь?
     – Да, конечно, – заверила Сьюзи. – Понимаю. Обещаю подумать. И знаешь… я как-то упустила, что грузовик ехал прямо на пассажира.
     Вяткин замер, посмотрел на нее внимательно и тихо произнес:
    – Вот именно. А пассажиром должна была быть ты. Или они знали точно, кто там будет? Или он знал, что произойдет?
     Сьюзи замерла, осознавая смысл сказанного. В голове будто щелкнул выключатель – все, что казалось случайным, вдруг сложилось в единую картину.
    – Ты думаешь… – она запнулась, – ты думаешь, это не случайность? Что грузовик целенаправленно ехал на Ларея?
    Вяткин медленно кивнул, отставил бокал и посмотрел Сьюзи прямо в глаза:
     – Именно так. И знаешь, что самое странное? После аварии никто из начальства не поинтересовался его состоянием. Ни звонка, ни визита. Словно его уже вычеркнули из списка живых.
   Сьюзи обхватила себя руками, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
    – Но кто? Кому это нужно?
    – Тот, кто боится, что Ларей знает все. Причем с самого начала, – тихо ответил Вяткин. – Он слишком близко подвел нас к разгадке «Феликса». Помнишь видеокассеты? Там были имена – влиятельные люди, которые не могут позволить, чтобы их планы стали достоянием общественности. Как думаешь, кто прислал эти кассеты? А ведь ты многое не можешь у него выпытать. Присмотрись, что и когда он тебе говорит.
    Сьюзи подошла к окну и уставилась на улицу. Дождь, который начался еще утром, превратился в настоящий холодный ливень.
    – А если ты прав? – прошептала она. – Если это действительно покушение… Что тогда? Мы же не можем просто сидеть сложа руки.
    Вяткин поднялся, подошел к ней и положил руку на плечо:
    – Мы и не будем. За нас уже решил Ларей.
    – Говори, – решительно сказала Сьюзи, поворачиваясь к нему.
    – Во-первых, нам нужно навестить Ларея. Во-вторых, нужно собрать все материалы по «Феликсу», которые у нас есть, и сделать копии. В-третьих… – он сделал паузу, – нам нужно поговорить с Элизой. Она тоже знает гораздо больше, чем говорит. Помнишь их историю? После того как она приехала, она ведет себя с нами как чужая.
    – Думаешь, она изменилась? – нахмурилась Сьюзи.
    – Уверен. И если мы сможем вернуть ее прежней, получим ключи ко всем делам. Думаю, нужно действовать через Ляховского. Он прямо влетел в наш мир.
   Сьюзи глубоко вздохнула, собираясь с мыслями:
    – Да, ты прав. Ты как всегда прав. Ларей наверняка уже все и за всех решил. Я прямо с нетерпением жду, когда он расскажет свои бредни. Вот где гений – парадоксам друг! Призраки знают все, нужно лишь уметь их слушать.
     – Разумное решение, – кивнул Вяткин. – Я переночую у тебя, надеюсь, ты не против? Возьмем с утра все, что может нам пригодиться, вдвоем ничего не упустим из виду. С этого момента мы создадим свою игру – напишем только свои правила.
    Он направился в ванну, но на пороге обернулся:
    – И еще, Сьюзи… Расслабься. Теперь они знают, чем мы располагаем.
    Зашумел душ. Сьюзи еще долго стояла у окна. Дождь за стеклом пошел с мокрым снегом, и в душе появилось тревожное предчувствие. Она вспомнила слова Ларея: «Правда – как рана: сначала больно, потом заживает. Но если ее не трогать, она гноится и отравляет все вокруг».
     «Пора вскрывать эту рану», – твердо решила она, отправляя в сейф папку, которую принес Вяткин, с документами по делу «Феликса».
     Быстро сбросив с себя остатки одежды, Сьюзи нырнула к Вяткину в душ.
    Она замерла, держа в руке чашку с горячим кофе. Слова Вяткина повисли в воздухе, словно тяжелый туман, который никак не рассеивался.
    – Ты хочешь сказать, – медленно произнесла она, – что Ларей нас выводит из игры?
    Вяткин отставил свой бокал. В его глазах читалась искренняя заинтересованность.
    – Я ничего не говорю, – тихо ответил он. – Он без сомнений хороший человек, Сьюзи. Но он… другой. Он видит то, чего не видим мы. И действует так, что никто не может влиять на его решения.
     Сьюзи стояла в ожидании. За стеклом кружился первый снег – редкие хлопья. Она вспомнила, как Ларей говорил о справедливости, о борьбе с хаосом, о том, что нельзя смиряться перед злом. Тогда его слова звучали как проповедь, но теперь они казались пророчеством.
     – Ты думаешь, он знал, что грузовик поедет именно на него? – спросила она, прижавшись к его спине.
     Вяткин помолчал.
     – Хотел бы я услышать ответ от самого Ларея, глядя ему в глаза, – наконец ответил он. – Когда он в деле, вокруг него начинают происходить странные вещи. Люди говорят, что он будто бы чувствует опасность заранее. Или… притягивает ее. А может, создает?
     Сьюзи повернула его к себе и прижалась всем телом, сомкнув ладони за спиной.
     – И ты пришел предупредить меня?
     – Да, – просто сказал Вяткин. – Ты хорошая, Сьюзи. Умная, добрая, светлая. Ты не должна втягиваться в его мир. Он… он как воронка. Затягивает. И не отпускает.
    Она стояла, чувствуя, как колотится его сердце, и смотрела ему в глаза.
      – А если я уже втянулась? – тихо спросила она. – Если я уже не могу без него? Не потому, что он сильный или загадочный, а потому что… он настоящий. Он не притворяется. Он живет. Даже когда все против него, от него идет запах живого человека.
     Вяткин вздохнул.
    – Тогда будь осторожна, – сказал он. – Очень осторожна. Потому что те, кто идет против системы, либо ломаются, либо исчезают.
    В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и в проеме показалась голова Дорофеева.
    – О чем шепчетесь? – весело спросил он, входя. – Заговор против начальства?
– Просто беседуем, – улыбнулась Сьюзи.    Дорофеев сел рядом, положил руки , на бедра Сьюзи.
    – У меня новости, – серьезно сказал он. – Пока Ларей в больнице, кое-кто начал шевелиться. Отдел «ХимБиоФарм» не просто расформировали – его пересоздали под новым названием. Доступ к архивам теперь еще строже. И… – он понизил голос, – кто-то начал избавляться от свидетелей по делу «Феликса».
   Сьюзи почувствовала, как внутри все сжалось. Дорофеев быстро освободил себя от  мягких кружевных трусиков и приложил ладонь к пульсирующему лону Сьюзи.
   – Что значит избавляются – Вяткин подал голос , откуда то  с потолка. Задыхаясь от удовольствия , которое ему доставляла Сьюзи своими  нежными , губами.
   – Один из тех, кто давал показания, исчез. Другой, попал в аварию. Третий внезапно уехал за границу. И это за неделю!
    Вяткин закрыл глаза и погладил Сьюзи волосы.
   – Слишком быстро, – пробормотал он. – Слишком открыто. Кто-то потерял  страх.
    Сьюзи встала, подошла к дивану и встала, наклонившись, призывая к началу первого  акта. Дорофеев , снимал с себя остатки  одежды, не вынимая  напряженного героя Вяткинских баталий ,  из  ненасытного рта.
    – Ларей был прав, – сказала она. – «Феликс» не остановлен. Он просто сменил форму.
    – И теперь они охотятся на тех, кто знает слишком много, – закончил Дорофеев с Вяткиным , и направился   на встречу Сьюзи , которая двигала бедрами,  расставляя половинки.
    В кабинете повисла волнительная тишина. Каждый находился в своей иллюзии, настраиваясь  и осознавая ситуацию.
   – Будем осмотрительнее. Торопиться не стоит, – Дорофеев  вошел не спеша в Сьюзи. – Примем решение , по существу. Иллюзия слишком утомительна, и не продуктивна. Это как питаться  нарисованной едой. Пока думал , чуть аппетит не пропал , а прикоснулся и почувствовал насыщение.
    Вяткин посмотрел на них с уважением. И расположился  так, чтобы массировать ее грудь , и целовать Дорофееву то , что нашло для себя приключение.
   – Ты точно уверена, что хочешь в это ввязываться? – спросил Дорофеев, ощущая  язык Вяткина , между ягодиц.
    Она улыбнулась – впервые за долгое время искренне, без тени сомнений, наслаждаясь  в предвкушении того, что ей ни с кем не придется делиться. Никого не  придется ждать. Два партнера, это уже верх блаженства, который распространяется на обе половины. Верх-Низ, Перед-Зад, Губы в Губы… Один в Один. Два к Одному. Это так волнительно!
    – Я уже ввязалась .Чувствуешь?
    Дорофеев хлопнул ее по ягодицам, от чего ее лоно сжалось и расслабилось. Он ее хлопал, а она сжималась и разжималась.
  – Вот это настрой! – воскликнул Вяткин. Раздвигая бедра  Дорофеева в стороны и  нажимая на кольцо ануса, он смазывал своими выделениями пульсирующее отверстие. – Остановись мгновение – ты прекрасно!
    Сьюзи чуть отступила,  ожидая, чтобы Вяткин занял  удобное место. Вяткин вытащил головку члена из пульсирующего отверстия Дорофеева и вправил  смазанный член, вибрирующий от напряжения, на весь размер.  Он замер, ощущая эрогированные толчки. Сьюзи качнулась, и «паровозик»  стал набирать обороты. 
    – Кажется, что член Дорофеева, стал в два раза длиннее. – Удивилась  она,  угадывая  нужную амплитуду, наблюдая , как Дорофеев , испытывает  несравнимое удовольствие.
    Вяткин  как стимулятор дополнительной энергии, находился в свободном  выборе темпа. Мог и расслабиться , чувствуя  как двигается Дорофеев, а мог и сам нагонять усиленный темп, приводя член Дорофеева, в огромную елду. Сьюзи , стонала и визжала от удовольствия.
    Наконец она выдохнула.
      — Я устала  сдерживать  вас обоих, давайте поменяем позу. Думаю, вы достаточно  меня разработали , для парного катания.
   Вяткин усмехнулся. Посадил Сьюзи на себя, а Дорофеев, пристроился сзади. Кольцо Сьюзи сместилось ,над огромным членом Вяткина, и Дорофееву пришлось несколько раз , поворачивать анус пальцами , обильно смазывая их своими выделениями . После нескольких попыток, они наконец встретились в полный рост , в теле Сьюзи.
   – Удобно всем ? – Сьюзи  легла Вяткину на грудь и расслабилась , принимая мощных мужчин, не утруждая себя больше , под ихней  тяжестью.
   – Кто кого  имеет? – задался вопросом Вяткин. По моему Дорофеев  имеет меня . Дорофеев лишь смеялся и кряхтел от  удовольствия.
   За окном снег шел все гуще, словно пытаясь скрыть от чужих глаз то, что вот-вот должно было произойти.

        Гл .27 Призраки знают все

       Ларей замер, вцепившись пальцами в край кровати. Перед глазами все поплыло, словно мир растворялся в густом тумане с запахом ладана и морской соли.
     А вокруг происходило нечто странное.
    Арабы в длинных бурнусах, перекинутых через плечо складками, скользили мимо, не касаясь пола. Их фески – красные, черные и вишневые – мерцали, будто изнутри освещенные огнем. Зеленые и белые тюрбаны, чалмы, плетеные из маисовой соломы, колыхались. Испанские колпаки покачивались над фигурами, а полуголые танцовщицы, черные и блестящие, с курчавыми волосами, танцевали – то появляясь, то исчезая.
     Матросы разных стран сидели отдельными группами, их стаканы не касались столов – они парили в воздухе, издавая тонкий звон. Разноцветные голоса доносились откуда-то издалека.
     И откуда-то доносились звуки гитары. Кто-то пел итальянскую песенку о девушке, собирающей бабочек. У одного из моряков был букет роз, а девушка танцевала и, подбегая к нему, просила:
      – Послушай, моряк, дал бы ты мне несколько монет…
     – Дам тебе монеты, если станешь танцевать здесь голая, – отвечал моряк, его губы шевелились, но звук шел не из горла, а из воздуха.
     – Пойди и спроси вон того безногого, – шептала девушка, и ее голос эхом отражался от стен.
    Вдруг все изменилось.
    Цветные моряки – шоколадные или оливково-зеленые – вдруг стали расти, вытягиваясь вверх, их маленькие сухие тела превращались в длинные тени с горящими желтыми глазами. Они кричали на гортанном языке, но слова не имели смысла. Их кривые тонкие ножи сверкали синим огнем.
    И тут появилась она.
    С открытой грудью, размахивая юбкой и гремя кастаньетами, она накинула на себя яркую мантилью с бахромой, которая струилась за ее юбкой. Она вытащила из волос веер, так что вся копна волос упала и прикрыла грудь. Взяла веер в зубы, подбоченилась и походкой, раскачивая бедрами, подошла к стойке бара. Ее силуэт мерцал, вокруг головы было слабое сияние, а тень на стене изображала не человека, а крылатое существо.
    Коротким движением она вытянула руку вперед. Ее пальцы светились.
     – Тебе здесь не место! – произнесла она, и ее голос прозвучал отовсюду – из стен, из пола, из дыхания Ларея.
    Пьяные и кричащие моряки застыли. Их тени сжались, превратились в маленьких существ, похожих на высушенных крабов. Один за другим они попятились к стене, прошли сквозь нее и исчезли, оставив после себя запах тлена и затихающий вой.
    Ларей почувствовал, что цепь, удерживающая его на крюках, слегка трясется. Он опустил глаза – и замер. Под ним стояла она.
    Она была воплощением чего-то древнего, забытого, того, что когда-то знал каждый ребенок, но потом все забыли.
    Губы ее были словно сотканы из рассвета. В глазах мерцали звезды. Ее смех звучал как звон серебряных нитей.
    Она подняла юбку и сняла чулки и бросила их в Ларея, так что они повисли у него на шее. Они не падали, а качались в воздухе, медленно поднимаясь к его лицу. Она поднялась на стол. Воздух между ними затрепетал.
    Ее пальцы коснулись его лба – мягко, почти невесомо. Ларей почувствовал, как ускоряется его дыхание, как мир вокруг теряет четкость.
   Она улыбнулась.
   – Ты искал меня, – прошептала она. – Теперь ты нашел.
   Ее рука скользнула вдоль его плеча, задержалась на ремне и потянула вниз. Ларей ощутил, как крюки отрывают от костей куски мяса, как внутри него что-то трещит и ломается. Боль пронзила его.
   Мир снова дрогнул. Туман сгустился, голоса затихли, огни погасли.
   Ларей моргнул.
    Он лежал в пустой палате. На тумбочке стояла чашка остывшего чая. За окном шумел обычный городской день.
    Только на соседней кровати лежал обрывок веера – ярко-красный с кружевами.
    Ларей пытался запомнить каждую деталь. Видение предстало перед ним – осязаемое, реальное, обещающее новые ощущения в новом пространстве.
     Сьюзи, Вяткин и Дорофеев пришли в больницу, где после аварии Ларей, собранный хирургами, лежал с подключенной головой и мутным взглядом. Его тело было сковано болью, а сознание – в тумане лекарств: недавнее видение еще цеплялось за края реальности, смешиваясь с голосами коллег и взволнованной Сьюзи.
    – Ларей, ты нас слышишь? – Сьюзи склонилась над ним, ее голос пробивался сквозь гул в ушах.
    Он попытался сфокусировать взгляд. Лица коллег расплывались, звуки наплывали волнами: то слишком громко, то почти неслышно. Вяткин начал объяснять что-то про улики, Дорофеев перебивал, уточняя детали, Сьюзи пыталась донести главное – но все сливалось в шум, от которого голова раскалывалась.
    Ларей закрыл глаза. «Чем больше ты узнаешь о жертве, тем ближе ты подходишь к убийце», – эта мысль всплыла из глубин памяти. Он заставил себя сосредоточиться.
    – Повтори, – хрипло попросила Сьюзи. – С самого начала. И медленнее.
    Ларей начал заново, подбирая мысли. Дорофеев слушал молчаливый  монолог Ларея, поправлял Сьюзи, додумывал за Ларея, дополнял. Сьюзи вставляла уточнения – и постепенно обрывки информации начали складываться в картину. Ларей вспоминал свои видения, цепляясь за детали. Он знал: он жив, пока работает сознание. Только в воспоминаниях можно было найти информацию, чтобы понять, кем была жертва, чем занималась и где оказалась в тот момент. 
                ***
    Темнота. Не та, что наступает ночью, а густая, вязкая. Где-то далеко, сквозь толщу воды, слышен звон металла. Скрежет. Удар. Боль в виске, она пульсирует, растекается по черепу. Он пытается вдохнуть – воздух не идет. Только этот звон, бесконечный, режущий.
     «Десять… вечер… жарко…» – мысль появляется и гаснет.
    Он чувствует влагу на коже. Не кровь – вода. Холодная. Она стекает по лицу, по шее, но жара вокруг не уходит. Асфальт горячий, стены домов отдают тепло. Но это жар от боли.
    «Вода… холодная… но тревога не проходит…» – он пытается удержать эту мысль, но она ускользает.
     В ушах – не только звон. Еще и голоса. Много голосов. Они перебивают друг друга, звучат то близко, то далеко. Он не видит говорящих, только чувствует их взгляды.
     «– Вы же следователь… там убийство…» – фраза врезается в сознание.
     Убийство? Какое убийство? Он пытается вспомнить, но память плохая. Он видит лицо – спокойное, с густыми бровями, полуоткрытые глаза, синяк. Мужчина в халате. Халат мокрый. Почему мокрый? И запах – сладковатый, как испорченные фрукты.
    «Запах… смерть пахнет так…» – он шепчет это про себя, но губ не чувствует.
     Он пытается пошевелиться, но тело не слушается. Только боль – она становится сильнее. Он стонет – или ему кажется, что стонет? Звук тонет в этом звоне.
    «Бумажник открыт… деньги на столе… не взял…» – мысль проносится. Он знает, что это важно, но не может понять, почему.
    Воспоминания приходят волнами. Он стоит под душем, вода стекает по телу. Он открывает дверь – голый, мокрый, не глядя, кто пришел. Он идет на кухню, чтобы заварить кофе, но вкус кофе уже забыт. Вместо него – металлический привкус во рту. Кровь?
    «Квартира… дорогая… вещи… нет ничего женского… холост…» – обрывки расследования. Но цепь рвется. Снова и снова.
    Он чувствует сквозняк – прохладный воздух касается влажных волос. Но это не ветер из окна. Это дыхание кого-то рядом. Он не видит, но чувствует – они здесь. Сьюзи, Вяткин, Дорофеев. Они говорят, но слова сливаются в шум.
    «Сьюзи… слышишь?… помоги…» – он пытается позвать, но голос – лишь шепот, который тонет в звоне.
     Внезапно – вспышка света. Яркий, ослепляющий. Он щурится, но не может закрыть глаза. Свет превращается в фонарь, освещающий открытую дверь квартиры. Толпа жильцов, тени на стенах, пожилой мужчина, показывающий рукой: «Вот сюда, пожалуйста».
     «Дверь открыта… открыта нараспашку…» – он делает шаг, но нога не слушается. Он падает – или это снова удар? Мир переворачивается, и он снова в темноте.
    Боль накатывает новой волной. Она уже не в голове – она везде. В ребрах, в спине, в руках. Он пытается закричать, но из горла вырывается лишь хрип.
    «Нужно понять жертву… кем она была… чем жила…» – мысль, как сигнал. Он цепляется за нее.
     И вдруг – тишина. Не та звенящая тишина, а мягкая. Боль отступает. Он чувствует чужую руку на своей – легкое прикосновение.
     «Он все еще там… внутри этого вечера… он пытается соединить детали», – слышит он голос Сьюзи. Он не видит ее, но знает – это она.
    «Одежда, бумажник, запах… он уже почти все понял», – говорит Вяткин. Его голос звучит увереннее.
    «Осталось только соединить точки», – добавляет Дорофеев.
    Ларей пытается улыбнуться, но не чувствует губ. Он чувствует только эту тишину.
    «Я почти… почти…» – шепчет он. И снова вспышка.
    Он стоит на кухне. Кофеварка шипит, бутерброд лежит на тарелке. Он смотрит на дверь, за которой – тьма и боль. Но он знает: он справится. Потому что они здесь. Они додумали за него. Они поняли.
     «Вы… поняли…» – он произносит это вслух, и в этот момент боль отступает.
    Он открывает глаза. Белый потолок, свет лампы, силуэты людей у кровати. Сьюзи улыбается. Вяткин кивает. Дорофеев выдыхает.
    «Мы поняли, Ларей. Мы все поняли», – говорит Сьюзи. И он улыбается в ответ.
                ***
    Ларей вернулся домой, около десяти часов вечера. В городе стояла невыносимая жара – асфальт дышал зноем, стены домов отдавали накопленное за день тепло, и все вокруг прогрелось, как в духовке. Обливаясь потом, он сбросил с себя одежду и встал под прохладный душ. Вода стекала по телу, смывая усталость, но не тревогу.
    Не прошло и пары минут, как раздался звонок в дверь. Прийти могли лишь свои , потому он голый, босой и мокрый, чувствуя, как по еще не остывшему телу стекают потоки воды и капают на пол, открыл дверь.
    Не оборачиваясь , не посмотрев кто пришел, он ненадолго вернулся под душ, затем, набросив толстое махровое полотенце, вышел на кухню , чтобы заварить кофе, сделать бутерброд и перекусить. Но чувство избавления от жары, не утихало –оно было не физическим, а каким;то внутренним, такое с ним происходило, в моменты когда ему не хватало информации, зацепки, которая бы замкнула цепь рассуждений.
    – Вы же следователь,– услышал он позади  себя ,– там убийство.
 На него  смотрело несколько пар глаз , которые он не сразу сообразил откуда взялись . Лишь потом , до него дошло , что это были те , кто звонил в дверь.
      Надев тонкую батистовую рубашку с коротким рукавом и светлые льняные брюки, он вышел из квартиры, и прошел вниз , увлекаемый наперебой  рассказывающими  об убийстве соседями. Легкий сквознячок , гуляющий сквозь раскрытые окна и двери, приятно обдувал лицо и влажные, еще не успевшие высохнуть волосы.
    Возле квартиры, несмотря на поздний час, в свете фонаря, освещавшего открытые окна, где еще недавно проживала убитая девушка, толпились жильцы.
   – Вот сюда, пожалуйста, – пожилой мужчина, приняв позу лакея, показал Ларею, куда пройти.
   Дверь  квартиры была распахнута, и из едва освещенной с улицы, желтым светом пространства тянуло сладковато;ядовитым запашком смерти.
     Мужчина лежал на спине. На нем был темно;коричневый махровый халат, подол которого был подмочен водой. Халат, не туго подпоясанный, на груди был распахнут, открывая густую  шерсть и верх впалого, с  отливающего кубиками мышц  живота. Лицо с крупными чертами и кустистыми черными бровями было спокойным, глаза – полуоткрыты. При жизни он был довольно приятным, можно даже сказать, красивым мужчиной. Волосы на его голове выглядели так, словно он не успел их высушить и причесать после мытья – они торчали в разные стороны, словно смазанные клеем. На лице образовалась лиловая с малиновым кровоподтеком гематома. Видно было, что кровь залила и белок полуоткрытого глаза рядом с областью гематомы.
     Ларей понимал, что с минуты на минуту сюда прибудут эксперт и фотографы, а потому постарался увидеть и понять как можно больше до их приезда. Он вглядывался в детали, пытаясь уловить настроение убийцы. Тот факт, что он действовал зло и жестоко, указывал на то, что жертву нужно было довести до этого состояния. И сделала это сама жертва.
    К тому же убийца был явно не алчным человеком. Открытый бумажник и  деньги в нем , находились на столе. Почему он не взял деньги? Или те же монеты, серебро, подсвечники? Значит ли это, что убийство было совершено из принципа?
     Одежда, вернее, почти полное ее отсутствие на телах обоих трупов, свидетельствовала о недвусмысленных отношениях. Вряд ли убитая заглянула к соседу, чтобы спросить соль или сахар, будучи лишь в халате, на  голое тело.
      Беглый осмотр квартиры показал, что она принадлежала небедному человеку: здесь не было ни одной дешевой вещи. Все, от мебели до безделушек, говорило о хорошем вкусе хозяина. И не нашлось ни одной вещицы, которая могла бы принадлежать женщине, – из чего нетрудно было догадаться, что убитый холост. Ларей выпрямился. В голове, несмотря на боль и усталость, складывалась картина. Он знал: чтобы найти убийцу, нужно понять жертву. Узнать, кем она была, чем жила, что привело ее в эту квартиру в тот роковой час.
                ***
        Темнота. Вязкая, глухая, как будто он погружен в густой кисель. Где-то на грани слышимости – шуршание. Шуршание листьев. Или это просто в ушах звенит? Он пытается сфокусироваться, но сознание – как зыбучие пески: чем сильнее стараешься выбраться, тем глубже увязаешь.
     «Август… парк… листья…» – мысль вспыхивает и тут же гаснет, словно спичка на ветру.
     Он чувствует прохладу, но не может понять, откуда она. То ли это воздух, настоянный на запахах грибов, то ли просто холодный пот стекает по виску. Перед глазами – размытые пятна цвета: красное, зеленое, черное. Они кружатся, сливаются, распадаются на фрагменты.
      «Красная куртка… алое платье… трава…» – обрывки образов, как кадры из сломанного кинопроектора.
      Сьюзи где-то рядом. Он не видит ее, но чувствует ее присутствие – как слабый, но устойчивый сигнал в бушующем море помех. Она ловит эти обрывки, эти хаотичные вспышки, словно ловит бабочек сачком.
      «Девушка… в траве… кусты…» – он пытается ухватиться за образ, но тот ускользает.
     Внезапно – вспышка. Не свет, а скорее ощущение: он стоит в парке. Под ногами шуршит свежая, мятая, еще не подгнившая разноцветная листва. Лужи кажутся наполненными черной, словно отравленной водой. Вековые деревья, окрашенные в цвета уходящего лета, стоят, словно готовые к новым мазкам художника. Но красота эта – обманчива. В ней таится угроза.
      Он видит ее. Девушка в легкой красной куртке, под которой застыло ее алое нарядное платье, лежит в высокой траве, спрятанная в кустах. Ее изящные ноги, обтянутые очень светлыми, под цвет кожи, чулками, отброшены второпях, создавая неестественность ее позы. Одной красной туфельки не хватает – она лежит далеко от тела. Огненные волосы девушки разметались по    зеленой траве, загорелое лицо выражает спокойствие. Открытый рот с размазанной на губах помадой, челюсть вывернута вправо, прямой нос, ровные, ухоженные брови над закрытыми глазами, свинцово-фиолетовые синяки на шее. Ее удушили.
      «Удушили… руками… не веревкой…» – мысль проносится в голове, как молния. Он знает это, но не помнит откуда.
     Боль пульсирует где-то за глазами, словно кто-то стучит молотком по наковальне. Он пытается вдохнуть, но воздух кажется густым, как сироп. Он чувствует, как его сознание снова начинает уплывать, растворяться в темноте.
    «Нужно… понять… детали…» – он цепляется за эту мысль, как за спасательный круг.
     «Красная туфелька… в стороне… сняли… или слетела…» – он видит эту деталь так ясно, будто она подсвечена прожектором.
     «Пурпурное платье… под курткой… свидание… не прогулка…» – еще одна деталь, еще один кусочек головоломки.
     «Синяки… на шее… физически силен… ярость…» – он почти видит этого человека, но лицо его размыто, как в тумане.
     «Помада… поцелуй… или борьба…» – вопрос повисает в воздухе, без ответа.
      «Вяткин…» – он пытается произнести это имя, но губы не слушаются. Он не знает, услышал ли его кто-то, но вдруг чувствует, как чьи-то мысли подхватывают его обрывки, достраивают их, придают им форму.
     Вяткин, словно читая его мысли, говорит: «Уже запросил показания знакомых и близких. Тут неподалеку два магазина. Может, повезет, и найдутся свидетели».
     «Дорофеев…» – снова пытается он, и снова его мысль подхватывается, словно подхваченная ветром бумажка.
    Дорофеев, словно услышав его, отвечает: «Осматриваю местность. Ищу следы борьбы, отпечатки обуви, окурки – все, что может указывать на присутствие кого-то еще».
      Сьюзи подходит ближе. Он не видит ее, но чувствует ее тепло, ее спокойствие.
     «Ты как? Выглядишь лучше», – говорит она, и ее голос звучит как луч света в этой темноте.
     «Я в порядке… наконец-то в порядке…» – он пытается сказать это, но слова застревают в горле. Вместо этого он чувствует, как туман в его сознании начинает рассеиваться, как будто кто-то раздвигает тяжелые шторы, впуская свет.
     «Парк… карта… каждая деталь… смысл…» – мысли становятся четче, словно фокусируется объектив камеры.
     «Не случайность… привели… специально… встреча…» – он выстраивает цепочку, и она начинает обретать форму.
     «С кем?» – этот вопрос звучит не его голосом, но он знает, что это его мысль.
      «Выясним…» – ответ приходит откуда-то извне, но он чувствует его как свой собственный.
     Он снова смотрит на девушку. Теперь он видит не просто жертву – он видит историю. Историю, которая началась задолго до этой ночи в парке.
     «Звонки… последние три дня… незнакомые номера… повторяющиеся контакты…» – он диктует это, не открывая рта, но знает, что его слышат.
     Темнота снова надвигается, но теперь он не боится ее. Он знает, что они здесь. Сьюзи улавливает его мысли, Вяткин и Дорофеев додумывают детали. Вместе они создают рассказ – связный, логичный, правдивый.
      «Мы поняли, Ларей. Мы все поняли», – слышит он голос Сьюзи, и в этот момент боль отступает окончательно.
      Он открывает глаза. Белый потолок, свет лампы, силуэты людей у кровати. Сьюзи улыбается. Вяткин кивает. Дорофеев выдыхает с облегчением.
     Он пытается улыбнуться в ответ. И на этот раз у него получается.
    Парк в августе выглядел красивым. Под ногами шуршала свежая мятая, сырая и еще не  подгнившая разноцветная листва, лужи казались наполненными черной, словно отравленной водой. Вековые деревья окрашивались  в  цвета уходящего лета и теперь стояли, словно готовые к  новым мазкам художника. Воздух, настоянный на запахах  грибов, дышал прохладой. Все вокруг напоминало о таинствах пробуждения.
     Девушка в  легкой красной курточке, под которой застыло ее алое нарядное платье, лежала в высокой траве спрятанная в кустах. Ее изящные ноги, обтянутые очень светлыми, под цвет кожи, чулками, были отброшены второпях , создавая неестественность ее позы. Одной красной туфельки не хватало – она лежала далеко от тела. Огненные волосы девушки разметались по зеленой траве, загорелое лицо выражало спокойствие. Открытый рот с размазанной на губах помадой, челюсть  вывернутая, вправо, прямой нос, ровные , ухоженные брови над закрытыми глазами, свинцовые-фиолетовые синяки на шее. Ее удушили.
    Ларей замер, вглядываясь в детали. Он знал: каждая мелочь шанс найти преступника. Нужно только услышать, что они говорят.
    Холодный утренний воздух пробирал до костей, но он этого почти не чувствовал. Голова все еще гудела после больницы, боль пульсировала где-то за глазами, но впервые за последние часы туман в сознании начал рассеиваться. Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание, медленно выдохнул – и вдруг все встало на свои места.
     «Я в сознании», – подумал он с внезапной ясностью. Не в бреду, не в полузабытьи после аварии, а здесь и сейчас, в этом парке, у тела убитой девушки.
      Он опустился на корточки рядом с телом, стараясь не тревожить улики. Взгляд скользил по деталям:
Красная туфелька в стороне – значит, ее сняли или она слетела в борьбе?
Пурпурное платье под курткой – наряд для свидания, а не для прогулки.
Синяки на шее – удушение руками, а не веревкой. Значит, убийца был физически силен и действовал в порыве ярости.
Размазанная помада – поцелуй перед смертью или борьба?
   – Вяткин, – тихо позвал Ларей, не отрывая взгляда от тела. – Проверь, были ли у нее в последнее время новые знакомые. Особенно кто-то из местных, кто мог видеть ее в этом парке.
   – Уже запросил показание знакомых и близких, – отозвался Вяткин, доставая блокнот. – Тут неподалеку два магазина. Может, повезет  и найдутся свидетели.
    – Хорошо. Дорофеев, осмотри местность. Ищи следы борьбы, отпечатки обуви, окурки – все, что может указывать на присутствие кого-то еще.
     Дорофеев кивнул и отошел в сторону, осторожно прочесывая территорию.
     Сьюзи подошла ближе, осторожно коснулась его плеча:
      –Ты как? Выглядишь лучше.
     Ларей выпрямился, провел рукой по лицу.
     – Я в порядке. Наконец-то в порядке. Голова ясная, мысли четкие.
      Он огляделся. Парк,раскрывался перед ним как карта. Каждая деталь приобретала смысл.
    – Слушай, – он повернулся к Сьюзи. – А что, если это не случайность? Что, если ее привели сюда специально? Парк в это время,  – не самое популярное место для прогулок. Значит, она шла сюда целенаправленно. На встречу.
–С кем? – нахмурилась Сьюзи.
– Вот это мы и выясним. – Ларей достал свой блокнот. –  Нужно определить кто она? Потом  определить ее звонки за последние три дня. Особое внимание – на незнакомые номера и повторяющиеся контакты.
     Он снова посмотрел на тело девушки. Теперь он видел не просто жертву – он видел историю. Историю, которая началась задолго до этой ночи в парке.
                ***
      В машине по дороге в отделение Ларей закрыл глаза. Не чтобы отдохнуть – чтобы выстроить цепочку. Но сознание словно покрыто рябью, как вода после брошенного камня: мысли расходятся кругами и теряются где-то на периферии.
      «Жертва… молодая… ухоженная…» – фраза вспыхивает, как неоновая вывеска в темном переулке, и тут же меркнет. Он пытается удержать ее, сжать в кулаке, но она ускользает, оставляя лишь смутное ощущение важности.
      Перед глазами – обрывки: алое платье под красной курткой, свинцово-фиолетовые синяки на шее, одинокая туфелька вдали от тела. Эти детали кружатся в голове, как листья на ветру, и никак не хотят складываться в единую картину.
      «Место… парк… поздно вечером… мокрый после дождя…» – он цепляется за эти слова, как за поручень в трясущемся вагоне. Парк был не просто местом – он был частью замысла. Кто-то убедил ее прийти сюда. Зачем? Почему именно здесь?
     «Удушение руками… эмоциональный… не спланированный…» – мысль проносится, как поезд, и он едва успевает ухватить ее за хвост. Это не хладнокровное убийство. Это вспышка ярости. Значит, мотив – не корысть. Значит, это что-то личное. Что-то, что горит внутри убийцы, как тлеющий уголь.
    «Отсутствие ограбления… не корысть… личные отношения…» – он повторяет это про себя, словно мантру, пытаясь закрепить мысль, чтобы она не растворилась в хаосе.
      «Связь с делом убитого мужчины… демонстративные… с намеком…» – этот фрагмент особенно упрямо ускользает. Он чувствует, что здесь ключ, но не может дотянуться до него. Два убийства. Две жертвы. Что их связывает? Случайность? Или чья-то извращенная логика?
    – Сьюзи, – он открывает глаза, и реальность на секунду обрушивается на него: шум двигателя, мелькание огней за окном, запах кожаных сидений. Но все это кажется далеким, ненастоящим. – Проверь, пересекались ли эти двое при жизни. Знакомства, место работы, места посещения.
     – Думаешь, они знали друг друга? – уточняет Сьюзи. Ее голос звучит где-то рядом, но словно сквозь толщу воды.
   – Не знаю, – он качает головой, и боль снова пульсирует в висках, как будто кто-то стучит изнутри.
    – Но если нет – значит, убийца связывает их в своей голове. И это еще страшнее.
     В окне машины мелькали огни города, но Ларей их не замечал. Они были для него лишь размытыми пятнами света, лишенными смысла. В его сознании уже разворачивалась картина преступления – пока фрагментарная, рваная, как старая кинопленка с обрывками кадров. Он видел алое платье в траве, видел одинокую туфельку, видел лицо девушки с размазанной помадой. Он видел руки, сжимающие шею, видел ярость в чьих-то глазах.
    Но между этими кадрами – пустоты. Пробелы, которые нужно заполнить. Он чувствовал, как Сьюзи ловит его обрывки мыслей, как Вяткин и Дорофеев додумывают недостающие детали, словно собирают пазл из осколков стекла.
     Он снова закрывает глаза. Боль отступает на секунду, и в этот миг все становится чуть яснее. Фрагменты начинают складываться. Не полностью, но достаточно, чтобы увидеть общий контур.
    «Они связаны… обязательно связаны…» – шепчет он про себя. И в этот момент он наконец чувствует себя в сознании. Не в бреду, не в тумане, а здесь и сейчас. Он – следователь. Он – на пути к разгадке.
      Машина мчится вперед, унося его к отделению, к бумагам, к фактам, к ответам. А в его голове уже звучит тихий, но уверенный голос: «Мы разберемся. Мы все поймем».
    В машине по дороге в отделение Ларей закрыл глаза, но не для того, чтобы отдохнуть – а чтобы выстроить цепочку.
     Жертва – молодая женщина, ухоженная, одета нарядно. Значит, встреча была важной.
     Место –  холодный , мокрый после дождя парк, поздно вечером. Не случайно. Кто-то убедил ее прийти сюда.
     Способ убийства – удушение руками. Эмоциональный, не спланированный заранее.
     Отсутствие ограбления. Не корысть. Значит, мотив – личные отношения.
     Связь с делом убитого мужчины? Возможно. Оба убийства – демонстративные, с намеком.
      – Сьюзи, – открыл он глаза. – Проверь, пересекались ли эти двое при жизни. Знакомства, место работы, места посещения.
     –Думаешь, они знали друг друга? – уточнила Сьюзи.
     –Не знаю. Но если нет – значит, убийца связывает их в своей голове. И это еще страшнее.
    В окне машины мелькали огни города, но Ларей их не замечал. В его сознании уже разворачивалась картина преступления – пока фрагментарная, но с каждым часом все более четкая.
    Он наконец был в сознании.
                ***
     Темнота. Вязкая, густая, как смоль. Где-то далеко, сквозь толщу воды, звучат голоса. Он пытается выплыть, но его тянет вниз – в этот бездонный колодец, где реальность смешивается с кошмаром.
   «Фотографии… выписки… схемы…» – мысль вспыхивает и тут же гаснет, словно свеча на ветру.
      Он чувствует под пальцами шершавую поверхность стола, но не может понять, где он. Перед глазами – размытые пятна: черное, белое, пурпурное. Они кружатся, сливаются, распадаются на фрагменты.
      Сьюзи рядом. Он не видит ее, но чувствует ее присутствие – как слабый, но устойчивый сигнал в бушующем море помех. Она ловит его слова, едва разбирая их, записывает что-то в блокнот. Ее рука дрожит, но она старается не упустить ни одного обрыва, ни одной бессвязной фразы.
     «Клуб… «Эклипс»… черная парча… мрамор…» – он бормочет это, не открывая глаз, и слова звучат как заклинание, способное открыть дверь в другой мир.
    Вяткин и Дорофеев где-то рядом. Он не видит их, но чувствует, как они разбирают услышанное от Сьюзи, осмысливают, выстраивают в логическую цепочку. Они – его якоря, удерживающие его между мирами.
      «Они не знали друг друга… но оба были связаны с одним местом…» – он произносит это вслух, и голос его звучит как чужой, словно доносится из глубины колодца.
      «Клуб «Эклипс»? Там были оба?» – голос Вяткина пробивается сквозь туман, и Ларей пытается ухватиться за него, как за спасательный круг.
      «Да… официантка… охранник… ушли за месяц до…» – слова вырываются из него с трудом, как будто кто-то вытаскивает их клещами из глубин его сознания.
       Темнота снова накрывает его с головой. Запах дыма, ладана и морской соли ударяет в нос, и он оказывается в таверне. Деревянные балки потолка, закопченные от вековых костров. Столы из грубого дуба, покрытые царапинами столетий. У стойки – фигуры в бурнусах, их фески мерцают, будто изнутри освещенные неведомым пламенем. По залу скользят полуголые танцовщицы, черные и блестящие, как вакса. Их смех звучит отдаленно, словно доносится из-под воды.
     Вдруг музыка обрывается. Тишина, густая и липкая. Ларей поворачивает голову – в углу комнаты лежит девушка в пурпурном платье. Ее шея неестественно вывернута, рыжие волосы разметались по полу. Рядом – мужчина в халате, на виске – лиловая гематома. На губах у обоих – монеты.
      «Это не просто убийство… это послание…» – шепчет кто-то за спиной, и Ларей хочет обернуться, но мир вокруг начинает кружиться, растворяться…
     – Ларей! Ты меня слышишь? – голос Сьюзи прорывается сквозь туман, как луч света в кромешной тьме.
     Он моргает. Перед глазами расплываются лица. Сьюзи, Вяткин, Дорофеев. Они стоят у кровати в больничной палате, склонившись над ним. Голоса доносились, будто сквозь толщу воды.
     – Он приходит в себя, – говорит Вяткин, и в его голосе слышится облегчение.
     – Ларей, ты в больнице, – мягко произносит Сьюзи, беря его за руку. – После аварии. Помнишь?
     Он пытается кивнуть, но голова раскалывается от боли. В висках стучит, перед глазами мелькают обрывки видения: пурпурное платье, монеты во рту, мерцающие фески.
    – Что… – он с трудом сглатывает. – Что вы сказали?
       – Мы говорим про убийства, – терпеливо повторяет Дорофеев. – Два тела. Мужчина и девушка. Ты должен помочь нам разобраться.
    «Те же самые… – проносится в голове Ларея. – Те, кого я только что видел…»
     Мысли путаются. Он закрывает глаза – и снова проваливается в темноту.
     Таверна. Та же комната. Но теперь Ларей стоит ближе к телам. Он видит детали, которых не заметил раньше: на платье девушки – капля воска, будто от свечи; монеты во рту жертвы – старинные, с выбитым символом: полумесяц и глаз; на полу – след ботинка, глубокий, будто человек стоял здесь долго, глядя на убитых.
     – Кто это сделал? – спрашивает Ларей вслух, и его голос звучит глухо, словно доносится издалека.
     Тени в углу смеются.
     – Тот, кто знает больше, чем ты, – шепчут они, и их голоса сливаются в единый хор, который звучит у него в голове.
     – Ларей! – голос Сьюзи снова прорывается сквозь туман. – Оставайся с нами.
      Он открывает глаза. Больничная палата. Сьюзи сидит рядом, в руках – блокнот и ручка. Она быстро записывает что-то.
    – Что… что ты делаешь? – хрипит он.
     – Ты говорил во сне, – тихо отвечает она. – Или не во сне. Описывал детали, которых мы еще не знали. Пурпурное платье. Монеты во рту. След ботинка.
    Ларей замирает.
     – Откуда… откуда ты это взяла?
     – Из твоих слов, – она показывает блокнот. – Ты бормотал это, пока был без сознания.
     В палату входят Вяткин и Дорофеев. В руках у Вяткина – папка с документами.
     – Слушай, – он трясет бумагами. – Только что пришли сводки с мест преступлений. И… это невероятно.
     Дорофеев выхватывает лист:
     – У девушки – платье пурпурного цвета. На плече – пятно, похожее на каплю воска. Во рту у обеих жертв – старинные монеты с символом полумесяца и глаза. Возле тела мужчины – четкий отпечаток ботинка 43;го размера.
    – Но ты не мог этого знать, – шепчет Вяткин. – Ты был в коме.
    Ларей закрывает лицо руками. Видения. Реальность. Где граница?
    Он снова проваливается в темноту, но теперь сознание цепляется за реальность. Он слышит голоса:
     – Может, он экстрасенс? – предполагает Дорофеев.
     – Или просто гениальный следователь, который подсознательно сложил картину, – возражает Вяткин.
     – А может, – тихо говорит Сьюзи, – он видит то, что произойдет… или уже произошло где-то еще.
     Ларей открывает глаза. В голове проясняется. Боль отступает, оставляя после себя холодную ясность.
     – Я знаю, где искать, – произносит он твердо. – Тот клуб с черными стенами и зеркальным полом. «Эклипс». Убийца там. Или скоро будет.
     Сьюзи переглядывается с операми. Вяткин кивает:
     – Раз так, едем.
      Ларей пытается встать. Ноги дрожат, но он держится. Видения больше не пугают – они стали подсказками.
     – Поехали, – повторяет он. – Пора поймать того, кто играет с реальностью.
      Машина несется по темным улицам, фары выхватывают из темноты мокрые тротуары – недавно прошел дождь. Ларей сидит на заднем сиденье, глядя в окно. Отражение его лица в стекле кажется чужим: осунувшееся, с темными кругами под глазами, но с неожиданно ясным взглядом.
     – Ты уверен, что готов? – оборачивается к нему Сьюзи.
     – Более чем, – кивает Ларей. – Теперь я понимаю, как это работает. Видения – не бред, а фрагменты реальности. Они показывают то, что уже произошло… или вот-вот произойдет.
     Вяткин, сидящий за рулем, бросает взгляд в зеркало заднего вида:
     – То есть ты видишь преступления до того, как мы о них узнаем?
     – Или после, – поправляется Ларей. – Но всегда – в момент, когда я на грани сознания. В коме, в забытьи, на грани сна и яви.
     Дорофеев, молчавший всю дорогу, наконец, произносит:
     – Если это правда, то ты либо гений, либо безумец. И я пока не решил, что страшнее.
                ***
      Сьюзи склонилась над ним, ее лицо то прояснялось, то снова расплывалось в тумане его сознания. Он моргнул – и вдруг увидел не больничную палату, а темный фасад клуба «Эклипс». Вывеска не горела, дверь была заперта. Вяткин достал рацию:
      – Проверь охрану у входа, – приказал он дежурному. – И запроси сведения о посетителях за последние три дня.
      Ларей подошел к двери, провел ладонью по холодному металлу. Пальцы ощутили едва заметную вибрацию – словно под этой поверхностью, под этой реальностью, пульсирует что-то еще. Внезапно перед глазами вспыхнули образы: та же таверна, но теперь он видит ее иначе – это зал клуба, замаскированный под старину.
     Девушка в пурпурном платье танцует с мужчиной в халате – охранником. Их движения плавны, почти нереальны, как в замедленной съемке. Они уходят в подсобку. За ними следует тень в черном плаще. Звон монет. Удар. Еще один. Монеты во рту жертв – не случайность, а ритуал.
    – Они были здесь, – прошептал Ларей, и его голос прозвучал где-то между мирами. – В тот вечер. И убийца тоже был здесь. Он следил за ними.
      Сьюзи быстро записывала в блокнот, ее рука дрожала, но она старалась не упустить ни одного слова. Вяткин и Дорофеев переглянулись – они не видели того, что видел он, но чувствовали, как воздух вокруг становится тяжелее, словно реальность на секунду прогнулась под тяжестью его видений.
     – Что еще ты видишь? – напряженно спросил Вяткин, и его голос донесся до Ларея, будто сквозь толщу воды.
     – Убийца… – Ларей закрыл глаза, пытаясь удержать видение, но оно ускользало, как песок сквозь пальцы. – Он знает этот клуб. Возможно, работает здесь. И он оставляет монеты как знак. Это не просто убийство – это послание.
      Дверь заскрипела и приоткрылась. На пороге стоял мужчина в дорогом костюме, с залысинами и цепким взглядом.
      – Чем могу помочь? – спокойно спросил он. – О, следователь Ларей? Слышал о вас. Правда, думал, вы еще в больнице.
     – Владелец? – уточнил Вяткин, доставая удостоверение.
    – Да, я управляющий «Эклипса». Что случилось?
     Ларей шагнул вперед. Видение пульсировало в сознании, подсказывая: «Он что-то знает».
    – Расскажите нам о своих сотрудниках, – медленно произнес Ларей и показал фото. – Особенно об этих. Они работали у вас. До того, как их убили.
     Управляющий побледнел. Всего на долю секунды, но Ларей это заметил.
     – Убиты? – переспросил управляющий. – Я… я не знал.
     – Не знали? – Сьюзи достала фотографии с места преступления. – Или не хотели знать?
     Управляющий отступил на шаг, но Ларей уже видел дальше. Видение вспыхнуло с новой силой: управляющий в кабинете, перед ним – папка с фотографиями. На одной – она, на другой – он. Рядом лежит мешочек с монетами. Голос, холодный и безжалостный: «Они слишком много знали. Нельзя оставлять свидетелей». Рука тянется к телефону…
     – Вы заказали убийства, – тихо сказал Ларей. – Потому что они узнали что-то о ваших делах. О том, что происходит в этом клубе по ночам.
    Управляющий помотал головой:
     – У вас нет доказательств.
     – Есть, – Ларей посмотрел ему прямо в глаза. – Я видел все. И вы это знаете.
    В этот момент за спиной управляющего появились двое оперативников – Вяткин успел вызвать подкрепление.
    – Вы арестованы по подозрению в организации двух убийств, – Вяткин говорил спокойно и убедительно, но в его голосе звучала усталость, как будто он уже знал, что эта история не закончится так просто.
    Управляющий обмяк, плечи опустились.
    – Я… я думал, это останется тайной.
      Ларей выдохнул. Призраки знают все. Но тут мир снова дрогнул, как старая кинопленка, и он снова оказался в палате.
     Он открыл глаза – перед ним стояла Сьюзи, ее лицо было близко, в глазах – тревога и надежда.
     – Ларей! Ты меня слышишь? – ее голос звучал так, будто она звала его из-за тысячи километров.
    Он моргнул, пытаясь понять, где он. Больничная палата. Белый потолок. Запах лекарств. Он помнил все: клуб, управляющего, арест. Но как он здесь? Ведь он только что был там, стоял перед преступником, видел его страх.
      – Сьюзи… – его голос был хриплым, чужим. – Как… как такое возможно? Я же был там. Мы его арестовали. Я видел…
    Она мягко улыбнулась, но в ее улыбке была печаль.
     – Расскажи мне, что ты видел, – попросила она, открывая блокнот. – Все, что помнишь.
     Он закрыл глаза, пытаясь ухватиться за ускользающие образы. Клуб. Управляющий. Арест. Но между этими кадрами – пустота, черная дыра, которая поглощает все.
    – Я не понимаю… – он сжал пальцами виски. – Я был там. Я говорил с ним. Мы его взяли. Почему я снова здесь?
     – Может быть, это еще не конец, – тихо сказала Сьюзи. – Может быть, тебе нужно увидеть остальное.
     Он посмотрел на нее, и в этот момент понял: то, что он видел, – это не прошлое. Это будущее. Или параллельная реальность, где он жив, здоров и идет по следу убийцы. А здесь… здесь он все еще борется за жизнь, и каждое видение – это мост между мирами.
    – Прочти… – он тяжело вздохнул. – Прочти, что я успел сказать. Я знаю продолжение. Но… неужели это буду опять не я?
     Сьюзи кивнула, ее рука заскользила по бумаге, и она начала читать то, что записала, пока он был в забытьи. Каждое слово звучало как ключ, открывающий дверь в ту реальность, где он – следователь, который идет по следу, где он побеждает, где он жив.
     Сьюзи читала, и каждое ее слово отзывалось в голове Ларея вспышками – как будто кто-то щелкал выключателем в темной комнате.
    – «…управляющий побледнел. Вяткин вызвал подкрепление. Арест. Управляющий сдался, прошептал: „Я думал, это останется тайной“…» – она подняла глаза. – Ты остановился на этом. Что дальше?
     Ларей сжал пальцами край одеяла. Ткань казалась грубой, почти колючей – и в то же время нереальной, как будто он ощупывал не ее, а собственное видение.
     – Дальше… – он зажмурился, и перед глазами снова возник зал клуба – но теперь он выглядел иначе. Не тусклый, припорошенный пылью фальшивой старины, а сияющий, ослепительно яркий, как сцена перед выходом артиста. Музыка – не та, что бывает в клубах, а странная, тягучая, словно кто-то тянет за струны, натянутые до предела.
     Он увидел девушку в пурпурном платье. Она больше не танцевала с охранником. Она стояла одна, посреди зала, и смотрела прямо на него. Ее губы шевелились, но звука не было. Только этот невыносимый звон в ушах, как будто рядом с головой крутился пропеллер.
    – Она что-то говорит, – прошептал Ларей. – Я не слышу… но это важно.
     Сьюзи быстро застрочила в блокноте.
     – Что? Что она говорит?
     – Не знаю… – он стиснул зубы. – Но она указывает… указывает на барную стойку.
     В его сознании барная стойка вдруг раздвинулась, как театральный занавес. За ней оказалась дверь – узкая, почти незаметная, с потускневшей латунной ручкой. Он знал: туда нельзя. Но он шагнул вперед.
     За дверью была комната. Не подсобка, не склад – кабинет. Тот самый, который он уже видел в видении: стол, папка с фотографиями, мешочек с монетами. Но теперь на столе лежал еще один предмет – старая книга в кожаном переплете. На обложке – тот же символ, что и на монетах: полумесяц и глаз.
     «Это не просто знак, – понял он вдруг. – Это печать. Знак принадлежности».
     Он протянул руку к книге, но в этот момент чья-то тень упала на страницу. Он резко обернулся.
     Перед ним стоял управляющий. Но это был не тот бледный, сломленный человек, которого увели оперативники. Этот был моложе, увереннее, с той же холодной усмешкой на губах.
      – Ты слишком любопытен, следователь, – сказал он. Голос звучал не из его рта, а откуда-то изнутри головы Ларея, как собственный внутренний голос, только чужой. – Ты лезешь туда, где тебе не место. Ты видишь то, чего не должен видеть.
     – Кто ты? – спросил Ларей, хотя уже знал ответ.
     – Я тот, кто пишет эту историю, – управляющий улыбнулся. – А ты… ты всего лишь персонаж. Призрачный свидетель, который иногда видит чуть больше, чем положено.
     Он поднял руку, и в ней оказался мешочек с монетами. Он развязал шнурок, и монеты посыпались на пол, звеня, как маленькие колокольчики.
     – Каждая монета – это страница. Каждая смерть – строчка в книге. И ты… ты – последняя глава.
    Ларей отшатнулся, но уперся спиной в стену. Комната начала сжиматься, как будто ее стены были резиновыми и кто-то их сдавливал.
     – Нет, – сказал он. – Это не так. Я не призрак. Я – следователь. Я иду по следу.
    Управляющий рассмеялся – звук был похож на скрежет металла.
     – По какому следу? Ты даже не знаешь, где находишься. Ты в коме, Ларей. Ты умираешь. И все, что ты видишь, – это бред твоего угасающего сознания.
     – Нет! – закричал Ларей.
     Он открыл глаза. Снова палата. Сьюзи рядом, ее лицо в слезах.
     – Ларей! Ты кричал. Что случилось?
      Он тяжело дышал. Грудь болела, как будто он действительно только что бежал.
     – Он… он сказал, что я не настоящий, – прошептал он. – Что я – просто видение. Что все это – бред.
     Сьюзи сжала его руку.
    – Это не бред, – твердо сказала она. – То, что ты видел… про комнату, про книгу… это важно. Мы проверим. Мы найдем эту дверь.
      Она повернулась к двери палаты, где стояли Вяткин и Дорофеев.
    – Вы слышали? Он говорит, что за барной стойкой есть дверь. И там – комната. И книга.
     Вяткин нахмурился.
     – Мы осматривали клуб. Там нет такой комнаты.
     – Значит, вы не там смотрели, – Ларей попытался сесть, но тело было тяжелым, непослушным. – Она скрыта. Замаскирована. Ищите механизм. Барная стойка – это не просто мебель. Это дверь.
     Дорофеев переглянулся с Вяткиным.
    – Ладно, – сказал Вяткин. – Мы вернемся. Если там что-то есть… мы найдем.
      Они вышли. Сьюзи снова повернулась к Ларею.
     – Отдыхай, – сказала она мягко. – Мы все сделаем. Ты только держись.
     Но Ларей не мог отдыхать. Он закрыл глаза, и снова увидел этот зал. Девушку в пурпурном платье. Управляющего с мешочком монет.
    «Я не призрак, – подумал он. – Я – следователь. И я дойду до конца».
    В этот момент он почувствовал, как что-то изменилось. Боль отступила. Шум в ушах стих. И он услышал тихий, ясный голос – не свой, но знакомый.
     «Найди книгу. Разгадай печать. И тогда ты проснешься».
      Он резко открыл глаза.
      – Сьюзи, – сказал он, и в его голосе прозвучала новая, твердая уверенность. – Когда они найдут комнату… пусть не трогают книгу. Пусть ждут меня. Я сам ее открою.
     Сьюзи кивнула. Она не знала, как это возможно, но она верила ему.
    – Хорошо, Ларей, – сказала она. – Мы будем ждать.
     Он снова закрыл глаза. На этот раз не для того, чтобы провалиться в темноту, а чтобы увидеть путь. Путь к той комнате. К той книге. К истине. И к пробуждению.   
                ***
   
   Сьюзи подошла к кровати. Показания были записаны, управляющий – отправлен в камеру. Все, что нужно было выяснить, – выяснено. Но в груди у нее тянуло так, будто она что-то упустила. Что-то важное.
      – Как ты это делаешь? – тихо спросила она, глядя на неподвижное тело Ларея. Голос ее дрогнул, и она на секунду замолчала, сглотнула. – Как видишь то, чего не видим мы?
       Ответа не было. Только мерный писк аппарата, отсчитывающего последние импульсы.
      Она вспомнила его слова – те, что он говорил еще тогда, когда мог говорить: «Раньше я думал, что схожу с ума. Теперь понимаю: это дар. Или проклятие. Но пока он помогает ловить убийц – я буду им пользоваться».
     Тогда он сказал это с улыбкой – легкой, усталой, но настоящей. Теперь этой улыбки не было. И не будет.
      Рассвет окрашивал небо в розовые тона, пробирался сквозь жалюзи тонкими лучами, ложился на лицо Ларея – спокойное, почти умиротворенное. Впервые за долгое время он выглядел… цельным. Как будто наконец-то перестал метаться между мирами, как будто все, что его мучило, осталось позади.
      Сьюзи сжала край одеяла. Ей хотелось сказать ему еще что-то, но слова не шли. Она просто стояла и смотрела, как угасает последний ритм на мониторе – ровный, потом рваный, потом… тишина.
      В палату тихо вошли Вяткин и Дорофеев. Они не стали говорить ничего лишнего. Вяткин опустил голову, Дорофеев сжал кулаки, потом разжал.
      – Поехали, – наконец произнес Вяткин, не глядя ни на кого. – Нужно оформить бумаги. А завтра… завтра будет новое дело.
     Сьюзи кивнула, но не двинулась с места.
     – Главное, чтобы ты был в сознании, – прошептала она, обращаясь к тому, кого уже не было рядом.
     Ей показалось, или в этот момент на губах Ларея промелькнула та самая улыбка – легкая, усталая, но настоящая? Она моргнула – и видение исчезло.
       Они вышли на улицу, навстречу новому дню. Город просыпался: где-то завелся двигатель, где-то хлопнула дверь, где-то засмеялся ребенок. Жизнь шла дальше.
     Дорофеев закурил, Вяткин посмотрел на небо.
     – Он все-таки довел дело до конца, – сказал Вяткин.
     – Да, – кивнул Дорофеев. – И даже больше. Он увидел то, что мы бы никогда не увидели.
      Сьюзи остановилась на секунду, обернулась на здание больницы. Ей показалось, что где-то там, в палате, все еще висит эхо его голоса: «Обещаю. По крайней мере, постараюсь».
Она улыбнулась сквозь слезы. И пошла вперед.

                Гл.28   Похороны Ларея. Ресторан ч.1   

       Город утонул в осени – той самой, что заставляет сердце сжиматься от тоски, а плечи невольно приподниматься, прикрывая шею и голову, словно пытаясь укрыться от пронизывающего ветра. Листва кружилась в медленном вальсе, опускаясь на влажный асфальт – словно прощальный экипажа для тех, кто слишком поздно спохватился. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахом сырости и прелой листвы. Казалось, сама природа скорбела, но делала это сдержанно, почти незаметно – как человек, не позволяющий себе отдаться во власть чувств.
      Городское кладбище преобразилось: теперь оно выглядело почти парадно. Вдоль широких аллей, словно в монументальной галерее, возвышались памятники – настоящие произведения искусства. Гранитные стелы с позолотой, изящные скульптуры, мозаики и барельефы ловили и отражали свет, сверкая даже в приглушенных тонах осеннего дня. Солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, бросало на них бледные лучи, отчего камни словно оживали, мерцая холодным, чужим светом.
     Центральная часть кладбища была отведена под участки «афганцев» и «братков» – здесь роскошь буквально кричала о себе. Широкие плиточные дорожки, аккуратные клумбы с еще не увядшими цветами, массивные ограды с витиеватыми коваными узорами – все свидетельствовало о желании друг друга превзойти. Казалось, каждый мемориал стремился затмить соседний размахом и пышностью: давнее состязание, некогда кипевшее в жизни, теперь застыло в камне и металле. И в этой застывшей гонке было что-то до боли нелепое – будто люди пытались что-то доказать тем, кто уже никогда не сможет их услышать.
      Между тем, аллеи становились ареной впечатляющего зрелища. Люди сновали между могилами, разглядывая лица усопших и живых с таким пристальным вниманием, будто оказались в музее, где главным экспонатом стал Ларей. Те самые люди, которые при жизни видели в нем лишь неудачника, доведенного, как поговаривали, до безумия и гибели, теперь старательно изображали скорбь. Их лица, искаженные лицемерной печалью, вызывали лишь сардоническую усмешку: как быстро меняется отношение, когда уже ничего нельзя исправить! Некоторые из почитателей, более «продвинутые», отходили полюбоваться на мраморные склепы и роскошные памятники – видимо, прикидывали, насколько смогут их собственные будущие усыпальницы соперничать с этими образцами пышности.
       Что же привело их сюда? Желание проститься? Или просто любопытство – жажда собственными глазами увидеть, кто и как провожает покойника в последний путь? Ляховского, пожалуй, единственного из всех, занимал именно этот вопрос. Насколько популярен был Ларей при жизни? По количеству людей, пришедших на похороны, всегда можно понять, насколько человек был интересен окружающим – значим, влиятелен, просто заметен.
     Холодный ветер, словно призрак, метался между деревьями, гоняя опавшие листья – потерянные души в осеннем вихре. Чистое до синевы небо и неожиданное тепло после проливных дождей и первого снега словно подчеркивали парадоксальность момента: природа демонстрировала ясность и чистоту, которых, возможно, так не хватало самому Ларею при жизни. Ляховскому казалось, что в этой странной ясности есть что-то зловещее – будто мир специально притих, чтобы дать ему услышать то, что обычно остается незамеченным.
     Ляховский, небрежно свесив ногу из открытой двери черного «Мерседеса» (не на красном же «Ягуаре» толкаться среди этих лицемерных масок!), наблюдал за траурной процессией, медленно выползающей из кладбища. Змея скорби, извивающаяся между могильных камней, казалась нескончаемой. Полковник привык подмечать темные стороны человеческой натуры, видеть тень там, где другие видели свет. Доброта в его профессии казалась чем-то эфемерным, почти призрачным. Он чувствовал, как в груди нарастает знакомое ощущение пустоты – то самое, что всегда приходило к нему на похоронах. Это было не горе, не печаль, а скорее осознание необратимости, понимание, что еще одна глава закрыта, и в ней осталось слишком много недосказанного.
      Он прибыл из столицы, чтобы расследовать одно убийство, но столкнулся с чередой смертей, которые, подобно лавине, втягивали в себя все новых и новых персонажей. Преступления, расследования, нескончаемые межведомственные распри – неприятности всегда были рядом, дышали в затылок, напоминая о себе. Но похороны всякий раз вызывали странное чувство – смесь гнетущей пустоты и немого освобождения, будто с уходом очередного человека из жизни исчезала хотя бы малая часть той тьмы, что окружала его.
      Процессия медленно приближалась. В поле зрения появилась Элиза. Всегда высокая, стройная, словно созданная для подиума, сейчас она казалась совсем другой. Черная вуаль, спадающая с головы тончайшим гипюром с едва заметными изящными узорами, окутывала хрупкие плечи, подчеркивая трагичность момента. Ее походка была медленной, почти невесомой, будто она боялась нарушить тишину, повисшую над кладбищем. «Жаль ее…» – мелькнула мысль, но Ляховский тут же отбросил ее: жалость была роскошью, которую он не мог себе позволить.
      Он закурил и с жадностью затянулся. Дым обжег легкие, на мгновение отвлекая от тяжелых мыслей. В зеркальной глади черного лака «Мерседеса» – автомобиля, одолженного на время церемонии, – отражались лица скорбящих. Настолько фальшивые, что, казалось, даже машина морщилась от их вида. Элиза заметила его и остановилась, развернувшись, будто ожидая кого-то из уходящей толпы. Ее силуэт будоражил воображение, и Ляховский едва заметно улыбнулся – не от радости, а от странного ощущения, что в этом море лицемерия есть что-то настоящее.
      В памяти всплыли похороны Форнеля и его ассистентки – их, как ни странно, похоронили в одной могиле. Тогда народу было значительно меньше. Возможно, причина в затянувшемся расследовании: бесконечные экспертизы, ворох вопросов, так и не нашедших ответов, заставляли людей быть осторожнее. А может, бесконечные допросы научили их не привлекать к себе лишнего внимания. Да и кто знает, насколько надежно то или иное учреждение – располагает ли оно нужным оборудованием, способно ли провести необходимые исследования…
     Чем дальше, тем сильнее Ляховскому не нравилась эта история с Лареем. Не нравилась странная цепь событий, в которую выстроились, казалось бы, рядовые убийства, никак не связанные между собой. И личность самого Ларея тоже не вписывалась в обычные рамки. То, что он убит, сомнений не вызывало. Но почему Ларей всегда утверждал, что в любом убийстве есть только две версии: личные мотивы или его неофициальная деятельность? Может, существует и третья? Версий, конечно, можно придумать сколько угодно… А что насчет Форнеля? Насколько здоровым был человек, проводивший запрещенные во всем мире эксперименты над людьми? Ляховский, присланный из столицы, чтобы закрыть дело об убийстве Форнеля, не верил в версию о «потере рассудка».
     На кладбище он приехал один – по собственной инициативе. Нужно было сначала самому разобраться в ситуации. Он чувствовал, как холодный ветер пробирается под пальто, но не обращал на это внимания – холод снаружи был ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри.
     – Сьюзи? – полковник легонько коснулся локтя изящной дамы, с головы до ног укрытой полупрозрачной вуалью. – Привет. Надеюсь, ты рада видеть меня в добром здравии. Ты ведь выросла в этом городе, знаешь почти всех присутствующих. Кто эти люди?
    – И что, мне прямо здесь составлять досье на каждого? Или тебя интересует кто-то конкретный? Сегодня, в такой скорбный день? – с легкой иронией ответила Сьюзи. Ее голос звучал ровно, но в нем проскальзывали нотки усталости – будто она уже утомилась от всего этого спектакля.
    – Здесь? Можем поехать ко мне. Куда угодно, но… признаться, мне совсем не хочется туда, куда не хочется. Я тебя стесняю?
    – Признаться, да. Разговор о покойниках – дело непростое, времени займет немало, – ответила Сьюзи, слегка приподняв вуаль, чтобы взглянуть ему в глаза. В ее взгляде читалось что-то еще – не то раздражение, не то скрытая тревога.
     Ляховский кивнул, соглашаясь.
    – Тогда, может, продолжим на поминках? – предложил он.
    – Какие поминки, бог с тобой! – удивилась Сьюзи. – Я здесь лишь для того, чтобы окончательно убедиться, что Ларей действительно мертв. Хочу услышать то, что слышал он, понять, о чем говорят и что чувствуют те, кого обычно не замечают. Именно в таких местах, как это, я, как и многие, даю волю своим чувствам. Люди разговаривают, делятся мыслями… Наверное, верят, что их могут услышать.
    Ляховский на секунду задумался. Ему показалось, что в ее словах есть что-то большее – какой-то скрытый смысл, который он пока не мог уловить.
    – Прости. Может, тогда найдем место повеселее? Ты не против, если с нами будет и Элиза? – спросила она, стараясь придать голосу легкость, которой на самом деле не испытывала.
     – Нет, я совершенно «за»! – Сьюзи окликнула подругу: – Элиза!
Ляховский был не просто полковником; он начальствовал над Элизой и был ее любовником, с которой едва не связал себя узами брака. Он органично влился в окружение Ларея, который, несмотря на суровый нрав и сдержанность в дружбе, каким-то непостижимым образом сумел собрать вокруг себя даже тех, кто прежде его ненавидел. Теперь же они испытывали к нему искреннюю привязанность – словно магия, которой обладал лишь он один.
       Элиза приближалась неспешно, будто каждый шаг отнимал у нее силы, а земля под ногами превращалась в вязкую, клубящуюся массу – словно сгустившиеся тягостные воспоминания. Она мельком взглянула на Ляховского, ненадолго задержав взгляд на его лице. В этом кратком взгляде оказалось больше смысла, чем в долгих, привычных им обоим допросах: там были и упрек, и вопрос, и что-то еще – едва уловимый отголосок истории, которую оба старательно избегали ворошить.
      – Ляховский, – произнесла она сдержанно, почти официально. Однако в голосе проскользнула та самая интонация, от которой у полковника всякий раз сбивался внутренний ритм. – Ты, как обычно, оказываешься там, где тебя меньше всего ждут.
    – Или там, где я нужнее всего, – парировал он, туша окурок о край дверцы «Мерседеса». Тут же мысленно обругал себя за этот жест: рядом с ее черной вуалью, с этим хрупким силуэтом, который, казалось, вот-вот растворится в осеннем воздухе, он выглядел вызывающе и небрежно.
     – Сьюзи как раз говорила, что пришла убедиться: Ларей действительно мертв. А ты зачем здесь?
Элиза едва заметно приподняла бровь – но этого хватило, чтобы он понял: вопрос был лишним.
     – Чтобы проститься, – просто ответила она. – В отличие от многих здесь, я знала его не по слухам, не как повод для сплетен, а как человека. Да, порой он был странным, пугающим, но… настоящим. А ты, полковник? Что привело тебя сюда? Уж не ради ли созерцания кладбищенского пейзажа?
     Ляховский усмехнулся – на сей раз без иронии.
    – Ради фактов, – ответил он. – Хочется сложить воедино все, что творится в городе, и найти этому хоть какое-то объяснение. И понять, почему вокруг одного странного человека вдруг возникло столько еще более странных обстоятельств… и людей.
     Сьюзи, до этого молча наблюдавшая за их почти откровенным диалогом, тяжело вздохнула – с едва заметным театральным надрывом. Но Ляховский слишком хорошо ее знал, чтобы поверить в наигранность.
     – Вы говорите так, будто Ларей был какой-то загадкой, – заметила она. – А он был просто человеком, который знал слишком много. И при этом мало заботился о том, чтобы это скрывать.
     – И что же он знал? – быстро спросил Ляховский, пытаясь унять вспыхнувшую внутри ревность – да, он ревновал Элизу даже к покойнику.
Сьюзи резко, нервно пожала плечами.
    – То, что не положено знать ни тебе, ни нам всем. То, что сделало Ларея мишенью. Или живым трупом – в зависимости от того, какие цели преследовали те, кто его использовал.
Элиза кивнула, словно соглашаясь с невысказанным, и на мгновение закрыла глаза – то ли от порыва ветра, то ли от нахлынувших воспоминаний.
    – Он ведь предупреждал, – тихо произнесла она. – Говорил, что если с ним что-то случится, то это не будет случайностью. Что у каждой смерти есть имя. Или должность.
     Ляховский ощутил внутри легкий толчок – не страх, а знакомое чувство, когда пазл начинает складываться, но одна деталь все еще не на своем месте.
     – И кому же он мешал? – спросил он, заранее зная, что ответа не получит.
     – Всем, – коротко ответила Сьюзи. – Тем, кто хотел, чтобы прошлое осталось в прошлом. Тем, кому не по душе, когда слишком глубоко копают в их делах. И даже тем, кто боится, что их маленькие тайны станут достоянием общественности.
      Она оглянулась на расходящуюся процессию – после нее оставался лишь шелест опавших листьев и запах сырости.
     – Посмотрите на них, – ее голос стал тише, почти шепотом. – Они пришли, потому что так принято. Потому что не прийти – значит вызвать подозрения. Или просто из любопытства. Но никто из них не скорбит по-настоящему. Никто, кроме…
     Она не договорила, лишь кивнула в сторону одинокой фигуры вдали от могилы. Высокий мужчина в длинном черном пальто стоял, опустив голову, и даже издалека было заметно, как он поднимает плечи , придерживая поднятый воротник.
    – Кто это? – тут же спросил Ляховский.
    – Вяткин, – ответила Элиза. – Единственный, кто так и остался для всех загадкой. Ларей иногда в разговорах со мной называл его «Пьеро». Правда, я так и не поняла, по какому принципу он раздавал людям такие определения.
     Полковник удивился. «Пьеро»? Еще один персонаж в этой запутанной истории. Еще одна ниточка, за которую можно потянуть, – и, возможно, весь клубок наконец распутается.
     – Кто знает, – неожиданно произнесла Сьюзи, словно прочитав его мысли, – каждый знает больше, чем кажется. И меньше, чем хотелось бы. Но и этого уже немало.
     Ляховский кивнул, мысленно прикидывая, как лучше подойти к одинокой фигуре. Нужно было не спугнуть, но и не упустить момент – время работало против него.
     – А вы? – он обернулся к девушкам. – Что будете делать дальше?
Элиза взглянула на него дольше и пристальнее, чем прежде. В ее взгляде читалось что-то такое, чего он не мог уловить, – будто она уже знала ответ на вопрос, который он еще не успел задать.
     – То же, что и всегда, – сказала она. – Постараемся жить. И, возможно, приняв жизнь такой, какая она есть, сумеем понять, что на самом деле произошло. Если, конечно, ты не откажешься присоединиться к нам в этом стремлении.
     В ее голосе прозвучал вызов – или, может быть, приглашение. Ляховский не был уверен. Чем глубже он погружался в этот клубок сомнений, тем меньше ему нравилось то, что он видел. Все вокруг напоминало ему лабиринт, где каждый поворот таил новую загадку, а каждая разгаданная тайна лишь открывала путь к следующей.
     – Помощь в поиске ответов никогда не помешает, – наконец произнес он, и в его голосе прозвучала редкая искренность, которую он обычно тщательно скрывал. – Особенно если она исходит от тех, кто знает больше, чем говорит.
Сьюзи коротко, насмешливо фыркнула – без злобы, скорее с легкой иронией.
     – О, мы знаем гораздо больше, чем ты думаешь, полковник. Вопрос лишь в том, готов ли ты услышать правду. Ту, что дойдет до твоего сознания лишь спустя время. Я не раз видела удивленные лица, когда правда, наконец, достигала своей цели.
     Ветер вновь взметнул листья в воздух, и на миг все трое оказались в осеннем вихре – словно в кадре старого черно-белого фильма, где каждый герой хранит свою тайну, а развязка еще далеко.
Ляховский сделал шаг в сторону одинокой фигуры, но обернулся.
     – Садитесь в машину, – сказал он. – Там тепло, печка работает, в бардачке есть все необходимое, чтобы скрасить ожидание. Уверен, у нас еще много вопросов.
     – Как всегда, – улыбнулась Элиза – впервые за день по-настоящему, тепло, но с горечью. – У нас их всегда много.
    Он не ответил. Просто пошел вперед, чувствуя, как с каждым шагом холод пробирает все сильнее – то ли от ветра, то ли от предчувствия того, что ему предстоит услышать.
     Вяткин курил, глубоко вдыхая дым, и не шевелился, пока Ляховский не подошел почти вплотную. Только тогда он поднял голову – и полковник увидел его глаза: чистые, ясные, пронзительные, словно два осколка льда, в которых отражалась вся боль утраты.
Они обнялись – долго, молча, словно пытаясь ощутить присутствие того, кого больше нет. Время будто остановилось, оставив их наедине с воспоминаниями.
    Вяткин наконец отстранился и кивнул.
    – Как сам? – хрипло спросил он. – Я знал, чем это закончится. Но ничего не сделал.
    – Почему? – коротко спросил Ляховский.
    Вяткин горько усмехнулся.
    – Потому что он никому не позволил бы вмешаться. Не говорил прямо, но всякий раз отстранял любого, кто приближался к его точке невозврата. Говорил, что если уйдет, то один. Но… – он
 запнулся, сделал глубокую затяжку и выдохнул тонкую струйку дыма. – Но он не должен был уходить. Не имел права.
     – Но ведь все уходят, разве нет? – осторожно уточнил полковник.
Вяткин взглянул на него – и в этом взгляде было столько боли и ярости, что Ляховский на секунду отступил. Казалось, эта боль была осязаемой, словно материальная сила, способная ранить.
    – Он должен был остаться, – прошептал Вяткин. – Потому что знал абсолютно все.
Ляховский выдержал его взгляд – и в этот момент между ними словно проскользнуло что-то знакомое, как эхо давно отгремевшего грома. Они оба знали: Ларей был не просто человеком – он был центром, вокруг которого вращались судьбы. И теперь, когда центр исчез, орбиты сбились, и все полетело в хаос.
    – Он знал все, – повторил Вяткин, и в его голосе прозвучала такая горечь, что даже ветер, казалось, притих, прислушиваясь. – И не только о делах, о тайных бумагах, о встречах в полутемных комнатах. Он знал людей. Видел их насквозь. И оттого они его и боялись. Потому что с ним нельзя было притворяться. Он сразу видел ложь – и улыбался. Так, будто это было для него чем-то вроде развлечения.
    Ляховский кивнул. Он помнил эти улыбки Ларея – короткие, острые, опасные, как лезвие бритвы. Помнил, как тот умел одним словом поставить человека на место, а другим – сделать его своим. Даже тех, кто его ненавидел, Ларей каким-то неведомым образом втягивал в свою орбиту. И они, сами того не замечая, становились частью его замысла.
    – Ты думаешь, это было спланировано? – тихо спросил Ляховский. – Его смерть?
Вяткин горько усмехнулся, стряхнул пепел с сигареты, хотя ветер тут же подхватил его и унес прочь, смешав с опавшей листвой.
    – Спланировано? О да. Все было спланировано задолго до того, как он вообще появился в этом городе. Он сам так говорил. «Я – часть плана, – смеялся он. – Только вот чей это план, я пока в раздумьях».
     Полковник нахмурился. Эти слова отдавались в голове, как эхо в пустом зале. «Часть плана». Чьего плана? И что за план такой, который требует смерти одного из самых проницательных людей, которых он знал?
      – Он ведь и с тобой был близок, – не то спросил, не то констатировал Ляховский.
Вяткин посмотрел на него – и в этом взгляде было что-то такое, от чего Ляховскому стало не по себе. Не вызов, не враждебность – скорее усталость, глубокая, всепоглощающая, словно он нес на своих плечах груз, который был слишком тяжел для одного человека.
     – Близок? – переспросил Вяткин. – А ты? И ты был для него… инструментом. Как и все. Он умел использовать людей. Но при этом… – он запнулся, словно подбирая слова, – при этом он их любил. По-своему. Странной, жестокой любовью, от которой порой хотелось сбежать, но… без нее становилось пусто.
     Ляховский молча кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал. Ларей умел быть притягательным. Он умел заставить людей идти за ним, даже если они сами не понимали, куда и зачем. И Элиза… она тоже была частью этого притяжения.
     Мысль об Элизе кольнула его, как заноза. Он вдруг отчетливо представил, как она жила рядом с Лареем, слушала его, смеялась его шуткам – и этот смех был адресован не ему, не Ляховскому, а тому, кто умел быть центром любой компании. Ревность, глухая и упрямая, снова шевельнулась в груди, но он тут же подавил ее. Сейчас было не время для личных чувств.
      – Что он тебе сказал перед смертью? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Вяткин потушил сигарету о надгробный камень – жест грубый, почти кощунственный, но в этот момент ему, похоже, было все равно.
      – Он вел свои расследования, даже находясь в коме, – ответил он, глядя куда-то вдаль, сквозь осенний туман, окутавший кладбище. – Говорил, что мы единственные, кто смог… – он усмехнулся, – все остальные слишком заняты собой.
      – И что? Он оставил что-то незаконченное? – осторожно спросил Ляховский.
Вяткин покачал головой.
    – Этого я не скажу. Нужно многое обдумать, осознать. Но если ты действительно хочешь понять, что он оставил, начни с того, что он знал. И с тех, кто больше всех боялся, что знания Ларея выйдут наружу.
     Он замолчал, и на несколько мгновений между ними повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далекими голосами: остатки процессии все еще бродили между могил, словно призраки, не способные найти покой.
    – Ты останешься помянуть со всеми? – вдруг спросил Вяткин, глядя на Ляховского в упор. – Ты ведь и сам что-то подозреваешь. Что-то, чего не скажешь вслух.
Ляховский выдержал его взгляд.
     – Не все будут рады моему присутствию, – ответил он. – Смотреть на них как на подозреваемых? Нет. Я не доставлю никому удовольствия, увидеть, что доказательств их вины у меня пока нет.
    – Доказательства… – Вяткин снова усмехнулся, и в этой усмешке сквозила горькая мудрость. – Ларей всегда говорил, что доказательства – это то, во что люди готовы поверить. А правда… Правда часто выглядит слишком некрасиво, чтобы ее принимать.
Он сделал шаг назад, словно собираясь уйти.
    – Если захочешь – присоединяйся, а нет – никто не неволит, – бросил он через плечо. – Но будь готов. Те, кто причастны, не остановятся из;за твоего отсутствия.
      И он зашагал прочь, растворяясь в осеннем тумане вместе с уходящей процессией, оставляя Ляховского одного среди могил.
     Полковник постоял еще немного, вслушиваясь в тишину, в которой словно звенела невысказанная боль, а затем повернулся и направился к машине. Элиза и Сьюзи уже успели тихо помянуть Ларея тем, что нашлось у запасливого Ляховского в бардачке. Они сидели напряженные, словно две струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения, и ждали его.
    – Ну что? – спросила Элиза, в приоткрытое окно, выпуская дым сигареты, едва он подошел ближе. В ее голосе звучала тревога, которую она тщетно пыталась скрыть за привычной холодностью.
      Ляховский посмотрел на нее – и вдруг понял, что не может рассказать ей всего, что рвалось наружу. Не сейчас. Не тогда, когда в ее глазах снова мелькнуло то самое выражение – смесь боли и вины, которое он слишком хорошо знал.
     – Спросил о поминках, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Я сказал, что воздержусь от коллективного лицемерия и неискренних слов.
Сьюзи фыркнула – коротко, насмешливо.
     – Ты всегда так говоришь, когда хочешь скрыть свои эмоции.
Он не стал спорить. Вместо этого открыл бутылку виски, плеснул себе немного и молча выпил.
     – Готовьтесь, – произнес он твердо. – Нам нужно поговорить. И на этот раз – без недомолвок.
Элиза переглянулась со Сьюзи, и в этом коротком обмене взглядами Ляховский уловил что-то, чего не понимал. Что-то, что они обе знали, а он – нет.
     – Хорошо, – наконец сказала Элиза, и в ее голосе прозвучало что-то новое – решимость, смешанная с отчаянием. – Но учти: то, что ты услышишь, может тебе не понравиться.
     Элиза устроилась на заднем сиденье, прислонившись к Сьюзи и чувствуя ее тепло. Двигатель заурчал, и машина плавно тронулась с места, оставляя позади кладбище, туман и тени прошлого.
     – Говорите, – сказал он, не отрывая взгляда от дороги. – Я готов услышать.
Элиза вздохнула тяжело, словно перед прыжком в ледяную воду. Она сбросила сапоги и начала массировать замерзшие пальцы ног.
      – Ларей не просто знал много, – начала она. – Он был частью чего-то гораздо большего. И он знал, что его убьют. Он даже… – она запнулась, сглотнула, – даже подготовил для этого почву.
      – Что значит «подготовил»? – резко спросил Ляховский, чувствуя, как внутри все сжимается.
      – То и значит, – вмешалась Сьюзи. – Он сам подставил себя. Потому что иначе… Иначе они бы добрались до нас. До всех нас.
     Ляховский резко нажал на тормоз, и машина остановилась на обочине. Он обернулся к ним – к Элизе и Сьюзи – и в его взгляде было столько ярости и боли, что Элиза невольно села прямо и прижала колени к груди. Она знала этот взгляд, знала, что сейчас последует взрыв. И все же она не отвела глаз – потому что любила его, несмотря ни на что, несмотря на их странные, запутанные отношения.
    – Вы что, хотите сказать, что он… что он сам спланировал свою смерть? – прошептал он, и в этом шепоте было больше боли, чем в любом крике. Элиза опустила глаза, но лишь на секунду. Потом подняла их снова, встретившись с его взглядом – и в этом взгляде была не только правда, но и любовь, и страх, и та самая ревность, которую она тщетно пыталась подавить.
     – Да, – тихо сказала она. – Именно это мы и хотим сказать. И да, я знала об этом. Не все, но многое. И не сказала тебе. Прости.
      Ляховский замер, словно его ударили. Он перевел взгляд с Элизы на Сьюзи, потом снова на Элизу. В его глазах мелькнуло что-то еще – не только боль, но и понимание.
    – Ты знала… – прошептал он. – И молчала. Почему?
    – Потому что боялась, – ответила Элиза, и голос ее дрогнул. – Боялась, что ты возненавидишь меня за то, что я была ближе к нему, чем к тебе. За то, что знала то, чего не знал ты.
      Сьюзи молча наблюдала за ними, чувствуя себя лишней в этой сцене, где слова были тяжелее свинца, а невысказанные чувства – острее ножа.
     – Хватит, – сказала она твердо. – Хватит этих игр.
     Ляховский резко выдохнул, словно из него выпустили воздух. Он посмотрел на Элизу – по новому, без гнева, без обиды, словно пытаясь прочесть в ее глазах то, что она не решалась произнести вслух.
     – Да, – сказал он тихо. – Я устал от этой игры.
    Ляховский наблюдал за подругами и молча завидовал. Он видел в зеркале заднего вида, как нежно, но неудержимо разгораются их чувства на заднем сиденье. Их переплетенные пальцы теперь казались продолжением друг друга. Взгляды говорили о том, что между ними вновь обреталось то, что уже начало исчезать – тепло, близость, понимание.
     Он видел, как они, словно две звезды в своей любви, обретали невесомость в своем небесном храме венчания, где каждый вздох был молитвой, а каждое прикосновение – священным обрядом. Сьюзи повернулась к Элизе, ее дыхание стало прерывистым, почти стоном. В ее глазах отражались блики солнца, но сейчас они казались лишь отблесками внутреннего пламени, которое разгоралось с новой, всепоглощающей силой. Она жадно, почти отчаянно целовала Элизу, и в этом поцелуе была вся боль их утраты, вся нежность их дружбы, и вся робкая, но такая желанная надежда на разделенную любовь, которая теперь перерастала в нечто большее.
     Это был поцелуй, который говорил больше, чем любые слова, поцелуй, который обещал утешение, понимание и начало нового – того, что могло исцелить их раны и наполнить их жизни смыслом, страстью, которая захватывала их целиком. Мелькали руки, скользящие по шелку платьев, по обнаженной коже, по локонам волос, а машина продолжала свой путь, унося их в неизвестность таинства страсти, где границы стирались, а желания становились единственной реальностью.
     Ляховский чувствовал себя неловко, будучи свидетелем столь интимного момента, но в то же время он не мог не восхищаться той искренностью и глубиной чувств, которые он наблюдал. Он понимал, что стал хранителем их тайны, и это накладывало на него определенную ответственность, но также и пробуждало в нем собственную похоть.
       Сьюзи отстранилась на мгновение, ее грудь тяжело вздымалась, а губы были припухшими от поцелуев. Она посмотрела на Элизу, и в ее глазах читалось не только желание, но и некое трепетное удивление перед силой собственных чувств. Элиза, в свою очередь, провела пальцами по щеке Сьюзи, словно пытаясь убедиться, что это не сон. Ее взгляд был полон нежности и той самой всепоглощающей страсти, которая теперь окутывала их обеих.
      – Я… я не знала, что это возможно, – прошептала Сьюзи, ее голос дрожал. Элиза улыбнулась, ее улыбка была одновременно робкой и уверенной.
     – Теперь знаешь, – ответила она, и ее пальцы скользнули ниже, к вырезу платья Сьюзи. Легкое прикосновение вызвало у Сьюзи дрожь, и она невольно подалась вперед, ища губы Элизы снова. Их поцелуи становились глубже, более требовательными. Руки уже не просто скользили, они исследовали, ласкали, открывали. Шелк платьев стал лишь тонкой преградой, которая лишь усиливала остроту ощущений.
      Ляховский, мельком взглянув в зеркало, увидел, как одна рука Элизы скользнула под платье Сьюзи, касаясь нежной кожи бедра. Сьюзи тихо застонала, прижимаясь к Элизе еще сильнее.
     Машина несла их дальше, сквозь город. Яркое солнце отражалось в стеклах, создавая причудливые узоры, но для Ляховского все внимание было приковано к тому, что происходило на заднем сиденье. Он чувствовал, как напряжение в салоне нарастает, как воздух становится гуще от невысказанных желаний и зарождающейся близости. Он видел, как их тела прижимаются друг к другу, как дыхание становится единым ритмом, как мир вокруг них сужается до размеров их собственных объятий. Это было зрелище, которое одновременно смущало и завораживало – агония страсти, которая была готова поглотить их обеих без остатка.
       Сьюзи  хорошо  были известны все  салоны красоты в городе и она , попросила Ляховского  остановиться около одного из них. Ляховский галантно помог подругам выйти из машины – подал руку Сьюзи, затем Элизе, глядя на них с теплой улыбкой.
     – Ну что, красавицы, тут мы ненадолго расстанемся, – сказал он. – Жду вас отдохнувшими и обновленными. Постараетесь восстановить силы?
     – Еще как постараемся! – рассмеялась Сьюзи, легко коснувшись его плеча. – Закрой глаза сейчас – и не узнаешь нас, когда вернемся! – Боюсь даже представить, насколько вы станете еще красивее, – шутливо вздохнул Ляховский, но в голосе звучала искренняя нежность. – Два часа, ладно? Я пока кое-что улажу – буквально пара звонков, – а потом буду ждать вас здесь.
      – Договорились! – хором ответили девушки и, переглянувшись, скрылись за дверями салона. Внутри пахло душистыми маслами и легким цветочным парфюмом. Их встретила мастер – высокая женщина с безупречно уложенной прической и строгой, но доброжелательной улыбкой. 
  – Ну, рассказывайте, что желаете обновить, – сказала она, оценивающе взглянув на девушек. – Вечер намечается важный?
     – Очень важный, – подтвердила Элиза. – Хочется выглядеть… а не казаться. Но у нас не так много времени. Еще кофе и что-нибудь сладенького. Утолить голод на, чуть-чуть.
     – Это не проблема, – кивнула мастер. – Сделаем все быстро и красиво. Присаживайтесь и располагайтесь , вас никто не потревожит.
Сьюзи чуть повернулась перед зеркалом, ловя свое отражение под разными углами, и на секунду задержала дыхание. Платье сидело безупречно: ткань томно облегала талию, чувственно подчеркивала изгиб бедер, а глубокий, но изысканный вырез открывал манящую грудь – вульгарно, так, что взгляд невольно задерживался, словно ее мягко удерживали невидимой нитью.
      Она медленно провела ладонью по гладкой ткани, и по телу пробежала горячая, тягучая волна – то самое пьянящее ощущение, когда в зеркале ты видишь не просто себя, а женщину, от которой невозможно отвести глаз: дерзкую, соблазнительную, полную невысказанного обещания. Пальцы задержались на резинке, которая явно не вписывалась в нежность бедер.
      Сьюзи моментально избавилась от белья и провела ладонью по бедрам. Это другое дело.

     Элиза, уже в кружевном платье с соблазнительно оголяющей спину до линии бедер, рассмеялась – звонко, раскованно, так, что воздух в комнате словно наэлектризовался. Поймав взгляд Сьюзи в отражении, она подмигнула – и в этом жесте читалось все: предвкушение, азарт, та опасная искра, от которой внутри все сжимается. Сегодня они не просто куда-то идут – сегодня они входят, и каждый взгляд в их сторону становится признанием их власти. Сьюзи опустила руку на ее задницу и с удовольствием обнаружила, что ничего не мешает наслаждению.
     Она коснулась пальцами мастерски депилированных губ: гладкая бархатистость, мягкие складки. Прическа, волосы – будто случайно растрепанные, но на самом деле выверенные до последнего локона – она ощутила, как внутри поднимается горячая волна удовлетворения. Не за платье, не за макияж – за себя. За то, как каждая деталь работает на общий эффект, за то, как легко и властно она теперь держится в собственном теле. Разрезы, голое тело, манящие вырезы, кружево – все это лишь обрамляло главное: ее уверенность, ее магнетизм, ее способность одним движением заставить мир замереть.
     – Ты выглядишь так, будто только что сошла с обложки, – прошептала Элиза, и в ее голосе не было ни тени зависти, лишь чистое, жадное восхищение.
     Сьюзи улыбнулась – медленно, чувственно, ощущая, как губы скользят по глянцевой, идеально подобранной помаде. Она знала, что Элиза права. Это было не просто преображение – это было пробуждение. Каждая мелочь – от томного блеска в глазах до того, как ткань едва слышно шелестит при шаге, – складывалась в образ женщин, которые знает себе цену и знают, что остальное время, они будут в центре внимания.
    Они выглядели так свежо и сияюще, что Ляховский невольно замер, любуясь ими. «Как мы выглядим?» – весело спросила Сьюзи. «Восхитительно», – мягко улыбнувшись, он взял каждой руку. – «Похоже, магия приумножила ваше великолепие. Пойдемте? Вас ждет незабываемый вечер». Он сменил строгий черный костюм на более расслабленный, но все еще элегантный образ – легкую куртку поверх рубашки. Тем не менее, его взгляд, устремленный на девушек, таил нечто большее, чем просто вежливое внимание: в нем чувствовалась нежность, предвкушение и искреннее восхищение.
     Ресторан окутал их вечерней тишиной, тихой музыкой и уютом, типичным для мест, где путники могли отдохнуть, привести себя в порядок или даже переночевать в гостинице того же здания. Осень ощущалась особенно ярко: под ногами шуршали опавшие листья, а в воздухе витал густой аромат опавшей листвы и грибов. Ляховский любезно предложил Элизе и Сьюзи столик у камина. Элиза с удовольствием сняла сапоги и вытянула ноги.
      Ляховский достал сигареты из кармана и предложил дамам, но обе отказались. «Итак», – начал он, протягивая женщинам меню,
     – Готовы к беседе? Что вы думаете об этих похоронах? Кто-либо привлек ваше внимание? Какое впечатление произвела на вас траурная процессия? Мне важна любая деталь.
     Сьюзи внимательно посмотрела на полковника, прищурившись от бликов пламени в камине. Она ждала, когда он обратит внимание на что-то иное: на женщин, пришедших сюда ради удовольствий. Ресторан создавал атмосферу приглушенного света, вина и изысканных блюд. К этому добавлялось внимание мужчин за соседними столиками, тоже ищущих продолжения вечерних радостей.
      О каких темах можно поговорить? О любви, о нежных прикосновениях. Открытые наряды намекали на близость. Ляховский опускал взгляд все ниже, а его мысли приобретали совершенно иной оттенок. Внезапно он, словно одурманенный, предложил выпить на брудершафт, касаясь талии, затем груди.  Поцелуй и ощущение отсутствия белья, на обеих дамах, было явно –осязаемым, чувством. Ляховский был растерян в своем смущении, едва сдерживая себя.
    – Меня привлек лишь генерал, – сказала Сьюзи. – Странно: обычно генералы всегда впереди, «на лихом коне», а этот… какой-то уставший, либо вымотанный бессонными ночами. Но держался с достоинством. А вообще, знаете, меня больше насторожило отсутствие искренней скорби. Все какие-то отстраненные, словно играют роль скорбящих. Как будто просто пришли отдать дань традиции. И это самое странное.
     – Вот и мне так показалось! – подхватила Элиза излишне наклоняясь , осматривала зал ,  давая возможность Ляховскому заглянуть  в «тайную» складку  обнаженных бедер.
    – Я, конечно, не знаю всех нюансов, – задумавшись, продолжила Сьюзи. – Но это продуманный до мелочей этикет – традиция проведения мероприятий. Разве нет? И мы с вами – ее участники, хотим мы того или нет. Статисты, массовка, как бы сказал Шнайдер.
     Элиза слушала Сьюзи, но ее мысли витали где-то далеко. Взгляд то и дело возвращался к Ляховскому – к его отточенным движениям, к его проницательному взору, и ей становилось не по себе от этой тягостной атмосферы. Ларей, каким бы он ни был скупым на проявление чувств, уже через несколько минут после официальных церемоний и пустых разговоров прекращал подобные мероприятия и отвлекался на более жизненные установки : Либо пить , либо е …ать, все что привлекает и радует.. Элиза закрыла глаза, и душу заполнили призраки прошлого: смутные воспоминания о попытке соблазнить разжалованного до участкового следователя, о собственном триумфе, когда она лично вывела комиссию на чистую воду, разоблачив непрофессионализм Ларея. «Боже, Ларей… Как же мне не хватает тебя!»
    – Вадим, – тихо прервала она их беседу, – давай больше не будем говорить ни о кладбище, ни о Ларее. Давай просто побудем вместе. Я устала от этой гонки за призрачным счастьем, от этих бесконечных пересудов. Если есть что-то конструктивное, что можно обсудить, я с удовольствием выслушаю.
Ляховский на мгновение замер, а затем на его лице расцвела искренняя, теплая, ничем не прикрытая улыбка.
– Ты нечасто называешь меня Вадимом, – произнес он. – А сейчас назвала. Почему?
Сьюзи, наблюдая за ними, не могла сдержать улыбки.
– Ну вот, – поддразнила она, – теперь и к имени вопрос? Любопытство – это порок, который нужно как-то уметь прикрывать.
– Я отвечу, – отозвалась Элиза, словно принимая вызов. – Вы заметили, что Ларея никто и никогда не называл по имени?
     Ресторан наполнялся, стало шумно  и даже жарко. За окном, будто в такт настроению, кружился золотой водоворот листьев, создавая атмосферу тихой, умиротворяющей идиллии. Сьюзи с удовольствием потягивала ароматный глинтвейн, погруженная в созерцание этой осенней феерии. Ляховский, откинувшись на спинку дивана, выглядел совершенно расслабленным и довольным.
     – Так что же тебя насторожило, Сьюзи? Помимо явного отсутствия искренних чувств? – спросил он, чуть заметно улыбаясь.
      Сьюзи задумалась, перебирая в памяти смутные детали похорон.
     – Знаете, во всем этом ощущалась какая-то фальшь. Будто все присутствующие играли плохо отрепетированную сцену. И еще… было стойкое ощущение, что они чего-то ждали. Или кого-то. Словно сами похороны были лишь предлогом для встречи.
     Ляховский нахмурился, задумчиво покрутив в пальцах изящную ножку бокала.
    – Интересно. А что скажешь о родне и близких, вернее, их отсутствии? – спросил он, переводя взгляд с Элизы на Сьюзи.
– Родня… Ничего не могу сказать, – пожала плечами Сьюзи, чуть склонив голову, словно прислушиваясь к внутреннему голосу. – У меня сложилось впечатление, что ее, по сути, и не было. Или она была… условной. Даже не декорацией, которую обычно готовят для спектакля.
    – Элиза, ты знала его ближе, – задумчиво произнес Ляховский. – У него вообще кто-нибудь остался?
     Элиза медленно провела пальцем по краю бокала, будто завершая невидимый круг. В ее голове постепенно складывалась картина – нечеткая, размытая, но пугающе логичная.
    – Может быть, я совсем не знала Ларея, – предположила она тихо. – И не просто не знала – я никогда ему не помогала. Я лишь создавала видимость близости. Мы все ее создавали.
     Ляховский и Сьюзи переглянулись. В этом коротком обмене взглядами было больше смысла, чем в любых словах.
    – Это сейчас имеет смысл? – спросил Ляховский, легко коснувшись ее руки. – Может, лучше выяснить, кто он на самом деле? И что было нужно от Ларея… его «призракам»? Ведь то, что он с ними общался, никто не отрицает.
     Он заметил взгляд Элизы – казалось, она читала его мысли – и едва заметно улыбалась.
    – Что ты там видишь? – мягко спросил он, наклоняясь к ней так, будто они и впрямь вели непринужденную светскую беседу.
     Сьюзи вздохнула, словно ее застали за чем-то запретным, но тут же взяла себя в руки. Она была психологом, а значит, умела владеть собой.
    – Да разве тебя так уже волнует личность Ларея, – уклончиво ответила она, переводя взгляд на Элизу. Та демонстративно отстранила руку Ляховского, встала, словно увидев знакомого, и о чем-то тихо заговорила с мужчиной в строгом, хотя и несколько старомодном костюме, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, среди этой пестрой публики.
     – Просто пытаюсь понять, что общего может быть у генерала с Лареем, – добавила Сьюзи, внимательно наблюдая за Элизой.
    Ляховский пожал плечами, но в его глазах мелькнуло что-то, чего Сьюзи не смогла распознать.
    – У всех нас есть общие точки соприкосновения, – произнес он с легкой улыбкой. – Иногда они оказываются весьма неожиданными. Скажем, общий портной или привычка пить кофе в одной и той же кофейне.
    Элиза, закончив разговор, подошла к ним. Ее взгляд на секунду задержался на группе людей, явно выделявшихся среди остальных посетителей ресторана – слишком напряженные спины, слишком внимательные взгляды. Затем она скользнула к Ляховскому. В ее взгляде читалось возбуждение и то самое недосказанное, что неуловимой нитью протянулось между ними.
    – Ты слишком много думаешь,Вадим, – сказала она, стараясь придать голосу беззаботный тон. – Генерал мог быть просто знакомым. Или, может, у них были какие-то дела. Ларей ведь занимался не только обычными расследованиями. Он любил… играть.
     – Да, конечно, – кивнула Сьюзи, но ее тон говорил о том, что Элиза, по сути, ее не волновала. – Генерал выглядел так, будто пришел не на похороны, а на совещание. Словно ждал, что вот-вот ему, наконец, дадут слово. Но, вдруг он среагировал так, словно раздался звонок и его срочно вызвали назад в Управление…
     Ляховский рассмеялся – легко, непринужденно, словно они обсуждали пустяки. – Может, так и было, – сказал он. – Звонок из преисподней! Как забавно…
    – Я рассказала все, что пришло на ум, – ответила Элиза, старательно выравнивая голос. – Но, возможно, я что-то упускаю. Или… не хочу пока замечать.
    Ляховский подал голос. Тон его был ровен, но в глазах горел острый, цепкий огонек следователя, не упускающего ни малейшей детали.
     – Сьюзи, ты необычайно внимательна и проницательна, – произнес он. – Тебе и не нужно ничего замечать, чтобы увидеть истину. Но я думаю, ты многое утаиваешь. И, наверное, это правильно – не все тайны стоит раскрывать. Иные лучше оставить погребенными.
    Сьюзи кивнула, но в ее взгляде плескалось полное равнодушие к словам Ляховского. Она чувствовала: за этой кажущейся простотой момента скрывалось нечто большее. Генерал, Ларей, их странное знакомство, о котором она не говорила ни с кем. Теперь же все произошедшее складывалось в мозаику, которую предстояло собрать.
     – Я понимаю, – сказала она, обращаясь к Ляховскому. – Но мне кажется, Ларей был не просто тем, кто занимался расследованиями. Он был частью чего-то другого. И, возможно, его смерть связана с этим. С чем-то… внесистемным.
     Элиза вновь задержала взгляд на Ляховском. Внутри все сжалось: она отчетливо понимала, что его присутствие здесь – не совпадение. Его пристальное внимание к событиям явно таило смысл. Но какая тут связь с ее подругой? Внезапно мелькнула мысль: это ведь Сьюзи позвала ее сюда, а не Ляховский. И стало ясно: он вовсе не намеревается делиться с ней тем, о чем собирается говорить со Сьюзи.
      – Возможно, – проговорил Ляховский, слегка постукивая пальцами по столу. Этот жест выдавал его внутреннее напряжение. – Но иногда самые простые объяснения оказываются самыми верными. Может быть, генерал просто пришел отдать дань уважения. Или, как ты выразилась, у них были какие-то дела. Деловые.
    Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицам гостей, словно он кого-то искал.
     – В любом случае, – продолжил он, – мы здесь, чтобы почтить память Ларея. И, возможно, узнать что-то новое о нем. Или о себе.
   Ляховский, молодой и чертовски удачливый, купался в лучах жизни. Дамы таяли от его внимания, а Сьюзи и Элиза прекрасно понимали, чего он хочет. Жениться? Нет, это не входило в его планы. Его мир состоял из острых ощущений, наслаждений и беззаботного веселья. И то, что эти две ослепительные красотки, были подругами, только упрощало дело – никакой надобности в притворстве. А выглядели они, надо признать, просто сногсшибательно, приковывая взгляды не только Ляховского, но и всех мужчин в зале, даже тех, кто пришел сюда со своими дамами.
    Эти наблюдения, эти вспышки красоты, так естественно вырывающиеся из рамок приличий, будоражили сознание полковника, помогая ему справляться с собственными, весьма бурными, страстями. Ляховский пригласил Сьюзи, а та, в свою очередь, предложила пригласить и Элизу в ресторан, чтобы обсудить похороны Ларея, не раз разделявшего, с ними постель.
      Неужели это могло случиться? Ляховский намеревался поговорить со Сьюзи, ведь она была последней женщиной, с которой жил Ларей, и к ней он испытывал такое сильное притяжение! Но какой же это был поворот вечера! Обе подруги выглядели так вызывающе, так откровенно, что Ляховского будто ошеломило! Его вся подготовленная страсть, весь предвкушенный накал, вдруг оказались под вопросом!
     Сьюзи, казалось, прекрасно уловила его замешательство, наблюдая, как он бегающими взглядами ищет спасения в соседних креслах. Но едва он поворачивался к ним, Элиза тут же приковывала его внимание! То она грациозно наклонялась за шоколадом, то за зажигалкой, и каждый раз ее грудь, будто грозила вырваться из-под декольте!
     Сьюзи едва сдерживала смех, наблюдая за этой игрой.
     – Вы только посмотрите на него, – прошептала Элиза, игриво поправляя подол. – Кажется, он в самом деле ищет убежище в соседних столиках!
    – Да уж, – фыркнула Сьюзи, наслаждаясь тем, как Ляховский, поймав их жест, удивленно приподнял брови, явно смутившись. – Слишком много красоты для одного вечера!
     – Ну что вы, дамы, – Ляховский откинулся, нарочито расслабленно перекинув ногу через ногу. – Я просто наслаждаюсь атмосферой! В этом зале столько всего интересного... Не могу оторвать взгляда!
Элиза вздохнула, притворно придерживая грудь:
    – Какая тонкая дипломатия! Видно, человек просто купается в жизни!
    – Именно так! – подмигнул он, и в этом жесте не было ни капли фальши, лишь легкое, беззаботное веселье. – Зачем ограничивать себя, когда вокруг столько великолепия?
     Сьюзи смеялась, наблюдая за ним. Он то и дело отводил взгляд, будто выискивал что-то захватывающее, лишь бы не утонуть окончательно в этом водовороте соблазнов. Но как только он снова поворачивался к столу – его взгляд, словно притянутый магнитом, снова цеплялся за нее!
    В воздухе повисло такое легкое, почти игривое напряжение – будто все трое были в курсе правил этой забавной игры и получали от нее удовольствие. И, как ни странно, Ляховскому тоже было весело. Этот вечер обещал быть долгим и, несомненно, жарким.
     Внезапно Сьюзи заметила, как похотливый взгляд Ляховского, устремленный на нее, стал сдержаннее; напряжение, созданное с Элизой, спало. Она понимала, как женский наряд способен создать атмосферу расслабленности, делая женщину неинтересной, чтобы отвлечься от важных дел. Ляховский, хоть и молод, но полковник, умел контролировать свои чувства, отвлекаясь на любую примету – даже на обычную компанию за дальним столиком.
     – Да, конечно, – согласилась Элиза. – Но мне все равно кажется, что что-то здесь не так. Что-то... расходится. – Она резко отбросила платье, поднялась и подошла, положив руку на плечо Сьюзи. Ее прикосновение было теплым и нежным. – Не думай об этом сейчас. Давай просто проведем время, расслабимся. А потом, когда останемся вдвоем, мы сможем поговорить обо всем. Честно. Без масок.
    Элиза кивнула, но ее взгляд был прикован к мужчине, стоящему в стороне и беседующему с кем-то из гостей. Он говорил ровно, но его жесты выдавали нервозность – слишком резкие движения, слишком частая смена позы.
    – Он знает больше, чем говорит? – выдохнула Сьюзи, и ее взгляд, острый, как бритва, впился в Ляховского. – Его присутствие здесь – не просто случайность!
    Ляховский, уловив их мысли, лишь усмехнулся. Он знал, что Сьюзи, словно опытный сыщик, не успокоится, пока не разберется в этой паутине тайн. И он был готов ей помочь. Или, может быть, изящно направить ее любопытство в нужную ему сторону. Время покажет.
     – Я изложила все, что смогла понять на данный момент, – Элиза говорила сдержанно, избегая смотреть на Ляховского. – Ларей был невероятно осторожен. Каждое его слово было взвешено. Но... – она запнулась, ища слова, – мне кажется, он все предчувствовал. Знал и готовился!
    – Готовился к чему? – резко спросил Ляховский, и в его голосе на мгновение мелькнуло то самое чистое, незамутненное удивление, которое он так мастерски скрывал.
    – К тому, что его уберут, – тихо прошептала Элиза. – Он говорил, что если с ним что-то случится, это не будет случайностью. Что у каждой смерти есть имя. Или должность.
      Брови Сьюзи сошлись на переносице, ее взгляд стал хищно острым. Она мысленно выстраивала нити, выискивая жуткую закономерность.
    – Имя или должность... – повторила она, и в этой паузе прозвучало больше, чем в любом прямом обвинении.
      Ляховский медленно поднес бокал к губам, но замер, не сделав глотка. Его взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы этого теплого, приглушенного зала, за пределы этой изысканной светской беседы.
      – Давайте сменим тему, – неожиданно предложил он. – Мы здесь не для того, чтобы плести паутину догадок. Мы здесь, чтобы отдать дань памяти человеку. И, возможно, немного отдохнуть.
     Он улыбнулся, и эта улыбка была настолько искренней, что Сьюзи на миг поверила – да, они просто друзья, собравшиеся разделить горе.
     – Не торопиться с выводами! – прервал ее Ляховский, и из его голоса исчезла вся та непринужденная легкость. Он подлил в бокал Сьюзи коньяка – янтарная жидкость плеснула, отражая тусклый свет ламп. – Мы не знаем фактов. Мы знаем лишь обрывки предположений. А предположения – это лишь тени истины.
     – Но это уже что-то! – возразила Сьюзи, отпив напиток. Ее взгляд, слегка расфокусированный, вспыхнул упрямой искрой. – И если генерал действительно был замешан, это меняет все! Меняет нас!
     Элиза бросила взгляд на Ляховского. В ее глазах мелькнула мольба, почти детская, и что-то еще, что она давно никому не показывала.
    – Вадим, – прошептала она, наклоняясь так, что пряди ее волос коснулись его плеча. – Если Ларей знал, что его уберут, то те, кто это устроил, могут думать, что знает кто-то еще...
      Она внезапно замолчала, словно пытаясь уловить отголоски своего собственного голоса, пытаясь понять, как это теплое вино разливается по венам, не давая ей почувствовать нарастающее напряжение.
     – Есть еще , кое-что, – с трудом говорила Сьюзи, нервно крутя на пальце кольцо, подарок Ларея. – Ларей перед смертью говорил: «Найди книгу. Разгадай печать. И тогда ты проснешься». Он утверждал, что эта книга – ключ, который все раскроет. Но я понятия не имею, что это такое. Я не успела спросить. Не смогла.
       Ее голос дрогнул, и она поспешно отхлебнула вина, отчаянно пытаясь скрыть накатывающую слабость.
Ляховский нахмурился, отстукивая пальцами по столу в каком-то тревожном, непонятным ритме.
    – Книга… – повторил он, словно это слово несло в себе угрозу. – Это может быть что угодно. А печать?
     – Или дело вообще в снах? – тихо прошептала Элиза, и их взгляды на мгновение встретились. В этом взгляде мелькнуло нечто ужасное, что они оба знали, но боялись произнести вслух.
     Наступила гнетущая тишина, и каждый погрузился в свои мрачные раздумья. Шум ресторана – звон бокалов, смех, музыка – все это создавало ложную картину праздника, что делало атмосферу еще более зловещей.
     Мужчина, словно почувствовав на себе пристальный взгляд Ляховского, обернулся. Его  глаза , ледяные, оценивающие, и Ляховскому показалось, что он видит в нем нечто жутко знакомое.     Того, кто знает слишком много, не пряча этого, кто не боится быть разоблаченным.
     – Нам нужно перечитать все, о чем бредил и говорил Ларей, – сказал Ляховский, не сводя глаз с этого человека. – Возможно мы хоть как-то поймем смысл его слов или хотя бы приблизимся к его призракам…
     – Я могу попытаться, – предложила Сьюзи, подавшись вперед. Ее голос стал почти шепотом, словно она раскрывала не план, а смертельную тайну. – Возможно, можно как-то связаться с самим Лареем. Пусть его призраки, которые меня знают, окажут нам услугу. Особенно если я попрошу… например, ночью, голой, приду на его  могилу?
     Она едва заметно улыбнулась – улыбкой возбуждающей страсть, от того  пугающей, встречей  с темными силами , мрачными видениями.
   – А я поговорю с Дорофеевым и Вяткиным, – произнесла Элиза, и в ее голосе прозвучала лукавая, неестественная игривость. – Может быть, кто-то из них знает о книге, и о печати, и не побоится выдать правду.
Она жадно уставилась в глаза Ляховскому, прижимая его лицо к своей груди.
    – Ты же не против, если я начну искать ответы? Шалунишка.
Сьюзи улыбнулась – насмешливо и отчаянно, и в этой улыбке таилось нечто слишком личное, слишком живое.
    – Мы ведь не собираемся искать без всякого риска, – сказала она, поднимая бокал. – Правда ведь, Элиза?
Элиза кивнула, и ее глаза блеснули лихо, а в глубине зрачков заплясали отблески страсти.
    – Правда, – подтвердила она. – Мы разожжем это пламя, вырвем эти страницы и поставим печать. Ради Ларея. И ради нас самих. Чтобы, наконец, выбраться из этого кошмара. – Она рассмеялась, но смех этот прозвучал как кипящий оргазм.
    Мужчина тем временем достал сигареты и направился к выходу. Его шаги были слишком размеренными, слишком уверенными, будто он уже знал, какой ужас настиг их всех. Ляховский не отводил от него взгляда.
    – Кто знает, может, они тоже следят за нами, а, Вадим? – спросила Сьюзи, отставляя пустой бокал. Ее щеки слегка порозовели от вина, и она выглядела сейчас тревожно хрупкой. – И чует мое сердце, что это история, написанная кем-то злым. Не зря Ларей упомянул книгу! И что самое пугающее – мы понятия не имеем, кто ждет нас за дверью?..
        Он оглядел стол, уставленный закусками, и вдруг подвинул к ней тарелку с пирожными.
     – На, съешь и мое, – предложил он. – Мне сладкого нельзя, но об этом никто не должен знать. Это наш маленький, опасный секрет.
     Сьюзи, словно повинуясь какому-то импульсу, схватила пирожное и быстро съела его,  намеренно испачкав губы кремом.
– Ну вот, – сказала Элиза, целуя и облизывая ей губы. – Как в  сказке: накормили, напоили, теперь остается  спать уложить. Утро – вечера мудренее. Только не спрашивайте ничего слишком страшного.
    – Приятное предложение, – сказал Ляховский, и его голос на миг вернул себе игривую легкость.
    – Чувствую, после сладенького нужно немного встряхнуться, – пробормотала Сьюзи себе под нос и протянула  руку Ляховскому. – Позволь мне пригласить тебя на танец.
     Он на секунду вопросительно уставился на нее, его взгляд задержался на ее груди, которая  заметно качалась в такт музыке. Улыбка на ее  разгоряченных губах стала более обворожительной.
    – Хватит растрясать мозговую активность, – с легкой насмешкой произнесла Сьюзи, слегка толкнув его. – Поднимай свою чувственную задницу. Я была готова ко всему, но чтобы ты ни разу за весь вечер не коснулся меня – это уже слишком!
     Ляховский смотрел на нее, пытаясь разгадать то, что скрывается за этими словами.
     – То есть тебя совершенно не беспокоит, что думает по этому поводу  Элиза? – осторожно начал он.
     – Точно так же, как и ее, – пожала плечами Сьюзи. – Хоть она и держит к тебе чувства, но, увы. Удержать тебя не сможет. Наваждение – это ведь не погоня за призраками, а их умелое использование. И с огромным наслаждением.
     Она взглянула на Вадима, прижимавшегося к ней, пытаясь скрыть от посторонних глаз свое внутреннее напряжение. Сьюзи чуть отстранила его и, как бы случайно, потянула за ремень. Вошедшей в джинсы рукой она расправила выпирающий орган, возвращая ему свободу.
Они танцевали, словно застыв в плену момента, их движения, полные фантазий, казались откровенно опасными. Сьюзи прижималась к Ляховскому, жадно впитывая его поцелуи. Она сжимала его бедра так, что он, казалось, морщился от боли, а ей от этого было почти извращенное наслаждение.
     Вадим и Сьюзи двигались как единое целое, их тела, словно в экстазе, рассказывали историю неистовой страсти. Каждый их жест был полон невысказанного смысла, каждый взгляд – дерзким обещанием беды. Его касания были мягкими, но настойчивыми, ее слова – легкомысленными и дразнящими. Их танец становился все более личной, тревожной игрой. Тела двигались в такт музыке, а дыхание становилось все более прерывистым. Сьюзи умело держала этот хаос под контролем, не давая Ляховскому расслабиться, поддерживая в нем огонь желания и одновременно управляя всей этой опасной ситуацией.
     – Ты ведь знаешь, – прошептала она ему на ухо, – что я не из тех, кто просто так остановится. Если хочешь меня – тебе придется побороться, напрячь свои возможности. Вадим чувствовал, как напряжение, сковывавшее его с самого начала, сменяется пьянящей свободой и ужасающим наслаждением. Сьюзи, словно играя с самой страстью, вела их танец, заставляя его сердце биться все чаще.
    – Прости еще раз, вопрос действительно пугающий, – продолжил Ляховский, опускаясь на стул. – Почему тогда никого не кремировали?
     – Ну, почему не кремировали – это понятно, – вздохнула Сьюзи. – Может, у кого-то в семье все по старинке, как от века пошло. А что там гроб не открывали – это просто: тела долго лежали, возможно, просто начали разлагаться. – Она неохотно посмотрела на Вадима. – И никто даже не задумался об этом. Хотя он должен был возникнуть. Ведь даже самые ужасные тела хоронят иногда открыто.
     Элиза наблюдала за Ляховским – только что он был так близко к Сьюзи. Пряча ревность, которая душила ее, она отчаянно жаждала той любви, которую сейчас, после этого откровенного танца, ощущала ее подруга. Элиза была измучена невыносимой усталостью. Смотреть на них, слушать эти деловые разговоры и понимать, что не она прижимается к бедрам Ляховского, было настоящим пыткой. Страсть разрывала ее изнутри.
     Сьюзи словно прочитала ее мысли: она села рядом, и Элиза, положив голову ей на грудь, тихо заплакала. Слезы текли по ложбинке груди. Ляховский сидел ошеломленный, не понимая, как себя вести. Сьюзи поманила его пальцем – приглашая разделить с ней эту боль, согреть Элизу тем теплом, в котором она так отчаянно нуждалась.
     Элиза всхлипывала, но постепенно успокаивалась, чувствуя руки Ляховского на своем теле. Сильные и нежные, они притягивали ее, отвлекая от горьких мыслей о своей ненужности, от чувства одиночества и от кошмара смерти Ларея. Она целовала их обоих – страстно, благодарно, всасывая всю сладость прикосновений.

        Гл. 30 . Версия , что покойники живы

      Вечер в ресторане словно пробудился от долгого сна. Перестройка будто открыла какой-то потайной клапан – люди, будто боясь упустить миг свободы, торопились выплеснуть наружу скопившиеся эмоции. Пространство наполнилось мягким, но ярким сиянием: тени, прежде царившие повсюду, отступили, и все вокруг будто заиграло новыми красками. В воздухе витала особая мелодия – робкие шепоты признаний сменились ритмом страсти, заставляющим сердце биться чаще. Разве бывает мгновение настолько волшебным?
    Элиза, словно повинуясь жесту невидимого дирижера, стянула с себя платье и, слегка покачиваясь, начала свое представление – ламбада! И тут же женщины, подхваченные вихрем эмоций, образовали дружный хоровод, в порыве страсти размахивая снятыми предметами белья. Мужчины, отбросив всякую сдержанность, срывали с себя рубашки, обнажая то, что прежде скрывалось за фасадом строгого контроля. Свист и аплодисменты наполнили зал – казалось, сама атмосфера решила устроить праздник безудержного веселья.
     – Хороший ход, – едва слышно кивнул Ляховский, но в его голосе, несмотря на кажущуюся легкость, звучало явное волнение. – Сьюзи, такие откровения могут выйти людям боком.
     – Мы говорим о том, что тебе действительно важно? – спросила Сьюзи, хотя ее взгляд выдавал сомнения. – Важно то, что ты чувствуешь! Люди устали скрывать свою страсть… – Она вдруг осеклась, словно удивившись собственным словам. – Правда, можно увлечься и зайти слишком далеко…
    Она замолчала и устремила взгляд в бокал. Янтарная жидкость, казалось, ловила не только свет ламп, но и какие-то едва уловимые вибрации, создавая иллюзию неземного уюта.
     – Знаешь, что меня поразило? – вдруг воскликнула она с ноткой изумления. – Почему сегодня я не наткнулась на призраков Ларея? В последнее время они вели себя так странно, будто готовили ему какую-то грандиозную встречу…
     Ляховский вздрогнул, словно от электрического разряда, и его лицо мгновенно побледнело.
     – Вадим, что случилось?! – воскликнула Сьюзи, и в ее голосе явственно прозвучала тревога.
     – Ничего, – поспешно отмахнулся он. – Рассказывай дальше, я слушаю. – И тут же его взгляд устремился в центр зала, где фигуры полуобнаженных людей извивались под ритмичные басы.
    Сьюзи наклонилась к нему, словно доверяя величайшую тайну:
    – Ларей уже давно был не в себе. Однажды он пришел ко мне за консультацией и спросил, можно ли как-то перестать видеть свое отражение в зеркале. Я пыталась убедить его, что это симптомы затяжной депрессии, возможно, психоз. Предлагала даже курс гипноза! Но он не соглашался. Упрямец! Мне кажется, в его голове поселилось что-то чужое, что-то, что сводит его с ума.
     – Да уж, с такими штуками я знаком не понаслышке, – усмехнулся Ляховский, невольно отбивая пальцами такт музыки. – Я разбираюсь в этих играх разума получше тебя. Ты ведь больше по теории, а я каждый день сталкиваюсь с этим – то мне их устраивают, то я кому-нибудь.
      – Добрый и злой, да? Эффектно давит на психику. И вроде как безопасно, – рассмеялась Сьюзи. Ее звонкий смех словно разогнал остатки полумрака в зале. Она откинулась на спинку дивана, позволяя себе расслабиться, и чуть изменила позу – так, чтобы Ляховский заметил то, что она прежде старательно скрывала.
     Он, кажется, уже догадывался об одном, но то, что открылось ему сейчас, стало настоящим потрясением. На мгновение он словно потерял дар речи, а затем, будто повинуясь внезапному порыву, опустился на колени, приподнял край ее платья и любовался тем, что, казалось, увидел впервые в жизни. И тут же припал к гладкому , депилированному месту, в страстном поцелуе. Сьюзи сжала бедра, и Ляховский, словно очнувшись, поднялся и сел обратно на диван.
     Он сделал большой глоток коньяка, пытаясь прийти в себя. Сьюзи, едва сдерживая смех, закатила глаза – Понимаю, – наконец кивнул он. – Только без загадок. Говори прямо. Нравится?
   – Боюсь, Ларей знал то, что опасно знать, – понизила голос Сьюзи. – Его, как и Форнеля с Вощагиным, убрали. Мне удалось добраться до Форнеля раньше тех, кто за ним охотился. И знаешь, что я выяснила? Он умел управлять чужим разумом.
Она небрежно пожала плечами – и бретелька платья соскользнула, обнажив грудь.
   – О чем ты? – в глазах Ляховского вспыхнуло искреннее, почти детское любопытство. Он придвинулся ближе, будто весь шум зала вдруг исчез.
В этот миг внимание гостей переключилось на Элизу. Извиваясь в танце, она резко вскинула руки     – и платье на миг сползло, приоткрыв грудь. Зал замер, а затем взорвался аплодисментами и криками. Элиза продолжала танцевать, словно наслаждаясь всеобщим вниманием, притягивая к себе гостей, будто в центре безумного карнавала.
   – Подумай, – продолжила Сьюзи, стараясь перекричать шум. – Кому выгодно было их убрать? Любая мелочь может избавить нас от долгого расследования.
К столику подошел официант.
  – Прошу прощения, вас просят подойти, – он кивнул в сторону дальнего угла, где один из гостей настойчиво подавал знак.
   – Я на минутку, – бросил Ляховский, не отрывая взгляда от происходящего. – Не скучай.
Он поднялся. Элиза завершала танец, эффектно кружась – и зал снова взорвался аплодисментами. Кто-то даже бросил в ее сторону снятую рубашку. Ресторан превратился в неконтролируемый хаос.
Мужчина, ждавший Ляховского, стоял на террасе, лениво выпуская кольца дыма. Его холодный, цепкий взгляд скользил по танцующим, будто он что-то высматривал и мысленно отмечал.
   – Не возражаете, что я оставил дам одних? – с легкой иронией произнес Ляховский, подходя ближе.
Мужчина неторопливо надел очки, словно желая разглядеть собеседника до мелочей.
   – Тише, – произнес он негромко. – Не привлекайте внимания.
Ляховский нахмурился. В воздухе повисла тяжесть – не только от дыма, но и от невысказанных слов.
   – Объясните, в чем дело, – он огляделся. – В этом городе невозможно спокойно зайти в приличное место.
Собеседник выпустил очередное облако дыма – и на мгновение его лицо, в этой дымной вуали показалось почти комичным.
   – Мы с вами приличные люди, – произнес он с едва уловимой усмешкой. – Уверен, вы и так все поняли.
   – Что именно? – резко бросил Ляховский.
Внутри поднялась волна раздражения, граничащая с гневом. Слова звучали как предупреждение. Или угроза.
   – Вы говорите загадками, – процедил он.
   – Вовсе нет, – мужчина стряхнул пепел и посмотрел ему в глаза. – Просто слушайте, пока вам дают советы. У вас только одно направление: закройте дело и возвращайтесь в академию. После нее – генеральские погоны. Большие дела, большие перспективы. Зачем вам эта провинциальная муть?
Слова звучали не как совет – как приказ. Или сделка.
   – Генеральские погоны, значит, – протянул Ляховский. – И все это – в обмен на молчание?
Мужчина чуть приподнял бровь, словно удивляясь наивности собеседника.
   – Вы драматизируете, полковник. Речь о здравом смысле. О понимании, где проходит грань между долгом и чрезмерным рвением.
Он сделал паузу, давая Ляховскому время осмыслить сказанное, и продолжил мягче:
   – Вы молоды, талантливы. У вас блестящая карьера впереди. Зачем вязнуть в этой трясине, выискивать то, чего, возможно, и нет? Академия откроет двери, о которых многие мечтают.
   – А совесть? – резко бросил Ляховский. – Ее тоже в академии научат отключать?
Собеседник вздохнул, будто устал объяснять очевидное.
   – Совесть – вещь полезная, но требующая разумного применения. Иногда она должна уступать место более важным вещам. Государственным интересам, например. Обернитесь – вон она, ваша совесть. Перестраивается под веяния времени.
В зале гремела музыка, заглушая любые тайные разговоры. Пара девушек, смеясь, пробежала мимо, едва не задев Ляховского. Он отступил, но взгляд не отвел.
    – Допустим, я послушаю вашего совета, – понизил голос он. – Закрою дело. Уеду. Но что потом? Через год появится другой следователь, который задаст те же вопросы.
Мужчина улыбнулся по-настоящему, без насмешки.
   – Вижу, вы умны. Это хорошо. Умных мы ценим. – Он наклонился ближе, и Ляховский уловил запах дорогого одеколона вперемешку с дымом. – К тому времени все будет решено. Те вопросы, что кажутся вам важными, утратят актуальность. А тот, кто придет следом, найдет другой интерес. Или поймет, что некоторые двери лучше не открывать.
   – Потому что за ними – пропасть? – с горькой усмешкой уточнил Ляховский.
   – Потому что за ними – то, что не предназначено для чужих глаз, – спокойно ответил мужчина.    – Мы охраняем стабильность. А она требует жертв.
Он посмотрел куда-то за спину Ляховского – и его лицо на миг стало настороженным. Полковник обернулся, но увидел лишь танцующих, огни и официантов, ловко лавирующих между столиками.
   – У вас есть время подумать, – произнес мужчина. – Правильный выбор открывает пути. Неправильный – закрывает их навсегда. И еще, – добавил он между прочим. – Та дама, которую вы оставили… Она ведь не случайно оказалась рядом с вами. Ларей никого близко не подпускал. Но личная связь оказалась уязвимым местом.
Ляховский почувствовал, как внутри все сжалось. Он не показывал этого, но слова ударили точно в цель.
   – Что вы знаете о нем? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Мужчина лишь улыбнулся.
   – Достаточно, чтобы посоветовать вам быть осмотрительнее. – Он взглянул на часы. – Меня ждут. Надеюсь, вы примете верное решение. Для вашего же блага.
    Развернувшись, он отошел к компании, которая словно и не заметила его появления. Ляховский остался на террасе один. Он вслушивался в шум музыки и смех – теперь все это казалось ему неестественным, фальшивым.
   Машинально он потянулся к карману за сигаретами, но тут же остановился. Вместо этого достал блокнот и быстро записал несколько строк – хотел зафиксировать каждое слово того странного разговора.
   «Стабильность требует жертв», – мысленно повторил он. И тут же добавил про себя: «Но не ценой же жизни».
    Резко захлопнув блокнот, Ляховский направился в зал – туда, где он должен был понять, насколько глубоко все это зашло. Насколько далеко простирается невидимая сеть, опутавшая город.
    Пробираясь сквозь толпу, он ловил на себе мимолетные взгляды. Казалось, каждый в этом зале знал о его разговоре на террасе. В воздухе витал сладковатый запах духов, смешанный с терпким ароматом алкоголя и табака. Свет ламп, преломляясь в хрустальных подвесках люстр, рисовал на стенах причудливые блики.
   Наконец он увидел Сьюзи. Она танцевала с партнером – их движения были страстными, почти вызывающими. Бретельки ее платья сползли, парень прижимал ее  обнаженную грудь, к себе слишком тесно. Сьюзи обвила его ногой, качаясь в такт музыке. Ее темные, глубокие глаза словно хранили какую-то тайну.
  – Вы долго? – произнес Ляховский. В его голосе прозвучала не столько обида, сколько тревога.
  – Надеюсь, ничего серьезного, – коротко ответила Сьюзи, отстраняясь от партнера и поправляя платье. – Она поцеловала его  в вытянутые трубочкой губы. Потом продолжим, если ты не против.
   Она чуть склонила голову, всматриваясь в лицо Ляховского, будто пытаясь прочесть то, что он пытался скрыть.
   – Ты бледный. Что-то случилось?
Ляховский огляделся. Неподалеку двое мужчин в дорогих костюмах, слишком внимательно следили за Элизой и теми, кто ее окружал. Они то приближались, то отходили, словно изучали ее, но было очевидно, что их интересует не эротика, а то, как воспринимали ее  другие. Элиза, не обращая внимания на взгляды, танцевала вместе с другими парами, размахивая предложенной рубашкой.
   – Пойдем, – Ляховский наклонился к Сьюзи и понизил голос. – Посидим, перекусим что-нибудь.
Она кивнула и без лишних вопросов взяла его под руку. Они двинулись к столику, минуя танцующих. Теперь движения гостей казались Ляховскому чрезмерными, наполненными взрывными эмоциями – словно все они исполняли какой-то одобренный свыше танец, где каждому была отведена своя роль, полная свободы действий и прикосновений.
     Оказавшись на диване, прохладном и будто отдохнувшем от разгоряченных тел, Ляховский почувствовал, как часть напряжения покидает его. Он глубоко вдохнул, посмотрел на Сьюзи – ее кожа блестела от капель шампанского, а платье было усыпано конфетти, – и только потом разлил вино по бокалам.
   – Кто бы мне объяснил, что происходит на самом деле? – спросил он прямо. – И почему мы оказались в этом ресторане именно сегодня?
Сьюзи на секунду замерла, но затем улыбнулась – спокойно, почти устало.
   – Ты ведь сам выбрал это место, Вадим. Или уже успел разочароваться в своем выборе?
Ляховский сделал глоток вина.
   – Так ты знакома с тем танцором?
   – Скажем так, я знаю, кто он. Как и то, что он тебе не нравится, – она отпила вина и сделала паузу, глядя куда-то вдаль. – И я знаю, что ты не послушаешь моего совета.
   – Почему ты так уверена?
   – Потому что иначе он был бы здесь, с нами. Сидел бы сейчас перед тобой и наигрывал какую-нибудь мелодию глубоко  согнувшись.
Она повернулась к нему, и в свете огней, разлетающихся по залу, ее лицо вдруг показалось ему полным интриги.
   – Вадим, ты играешь с огнем. Ларей как-то дал тебе совет: «Лучше дай то, с чем и так хочешь расстаться, и не жалей». Ты не из тех, кто прощает себе ошибки. Ты не терпишь, когда кто-то лезет в твои дела.
   – А ты? – он пристально посмотрел на нее. – Ты тоже такая?
Она вздохнула, словно решая, стоит ли говорить правду.
   – Нет. Я принимаю то, что может оказаться у меня в руках. И знаю, как получать от этого удовольствие, – она чуть приблизилась к нему. – Поэтому и предупреждаю: не отказывайся сразу. Пообещай подумать, пусть потом, но пообещай! Если хочешь получить желаемое, действуй умнее. Иначе тебя просто… уберут с доски.
Ляховский почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от ее слов – от того, насколько спокойно и буднично она их произнесла.
   – И что же ты предлагаешь?
   – Для начала – не делать резких движений. Пусть все думают, что ты принял их условия. А тем временем собирай доказательства. Тихо, незаметно. И не спеши…
     Он сжал вспотевшие пальцы, чувствуя, как внутри разгорается азарт – тот самый, за который его ценили в столице и за который, похоже, теперь хотели поиметь.
   – Почему ты помогаешь мне? – тихо спросил он.
Она улыбнулась – на этот раз искренне, почти тепло.
  – Скажем так: у меня свои планы и расчеты. И ты можешь стать тем, кто поможет их реализовать.
    Прежде чем Ляховский успел сказать что-то еще, она быстро чмокнула его в щеку и, бросив: «Не делай глупостей», скользнула в толпу.    Он остался сидеть за столиком, глядя, как Сьюзи растворяется в ночной тусовке.
    Ларей ушел из жизни, но, кажется, его тени не спешат раствориться во тьме. «Не совершай ошибок», – мысленно повторил он, вглядываясь в мерцающие огни ресторана.
    Мелодия сменилась – теперь она текла медленно, тягуче, словно густой сироп. Элиза, едва накинув рубашку на плечи, скользила между танцующими парами. Платье волочилось , за ней , словно укрывая ее следы, – легкое, трепещущее, хранящее в себе секреты тайных желаний.    Сьюзи, окруженная вниманием нескольких мужчин, окунулась в танец. Она словно растворилась в этой атмосфере: не замечала ни настойчивых прикосновений, ни комплиментов, сыпавшихся на нее, будто капли дождя. Казалось, ее тело стало частью этого безудержного, пьянящего вихря.
    – Позвольте вас увлечь? – протянул руку парень, и в его улыбке сквозила наигранная, почти отчаянная уверенность. Сьюзи не сдержала легкой усмешки.
    – Я полюбил вас с первого бокала, – выпалил он, и эта избитая фраза, прозвучав в гуле музыки, была почти трогательна своей фальшью.
      Он усадил ее на голени, удерживая равновесие в центре зала, и Сьюзи, словно лебедь, плавно качалась, отдаваясь не только ритму, но и эмоциям момента. Их движения были такими плавными, почти интимными – он чувствовал музыку слишком хорошо, чтобы придавать движениям особое чувство. Элиза положила голову на плечо партнеру, ее пальцы слегка сжали его в объятиях, и на миг весь мир сузился до этого прикосновения, до теплого света, до едва уловимого аромата духов.
   Сьюзи наблюдала за ним с легкой, почти отрешенной улыбкой. Она чувствовала, как напряжение, которое сковывало ее весь вечер, медленно отступает, уступая место этому пьянящему, почти эйфорическому веселью.
     И тут, прямо рядом, появились четыре девушки, чьи бедра покачивались в идеальном унисоне. Одна из них небрежно опустила бретельки, едва удерживавшие платье, и зал взорвался аплодисментами. Девушки покачивали бедрами, а затем начали доставать из-под одежды нижнее белье и то аккуратно набрасывать его на плечи сидящих за столиками мужчин, а то просто бросали в толпу.
   – Будьте добры, принесите еще коньяк, – обратился Ляховский к подошедшему официанту, и в его голосе не было ни тени смущения.
   – По сто? – вежливо уточнил тот.
   – Да, и фрукты, и какой-нибудь коктейль, – кивнула Сьюзи.
Официант уже собирался уйти, но Ляховский остановил его жестом.
   – И еще коньяк тем, кто любезно отвлек меня от приятного вечера, – тихо, но отчетливо произнес он.
     Сьюзи, услышав заказ удивленно обернулась. Затем, высвободившись из объятий партнера,  внимательно посмотрела в сторону дальнего угла зала.
   – Что ни будь еще? – обратился официант к ней.
   – Мне, пожалуй, мяса, – улыбнулась Сьюзи, и в этой простой просьбе вдруг проступила новая, пугающая уверенность.
Она взглянула на Ляховского, который сидел напряженно, словно ожидал чего-то неизбежного.
   – Нет-нет! – Сьюзи улыбнулась и погладила Вадима, прижимаясь к нему. – Они не причинят вреда. Это перестройка. Они просто слишком увлеклись познанием того, что было принято запрещать. Посмотри, сколько желающих оспорить  «запреты».
    Вадим вновь посмотрел на танцующих, погруженных в эротический кураж, и понял: да, желающих действительно много, и их нельзя останавливать.
   – Ты права, – произнес он с напускной легкостью. – Грянул гром, мужик перекрестился и пустился во все тяжкие. Когда теперь они смогут обуздать свои чувства – вернуть отброшенный стыд и рабскую  закрепощенность?
   Он сидел на мягком диване за столиком, рассчитанным на тесную компанию. Музыка стала более ритмичной, и атмосфера в зале накалилась еще сильнее. Элиза и Сьюзи словно растворились в танце – они не выглядели  теперь как экзотика,  толпа слилась с ними , обретя желаемое наслаждение.
   – Когда же наконец можно будет танцевать голой? – с улыбкой спросила Сьюзи, переводя взгляд на Вадима. – Смотри, как  в ожидании чуда, смотрят мужчины , на дам.
   –  Но, похоже, они согласны, – подмигнула Сьюзи, и в этой откровенности было столько беззаботности, что она невольно рассмеялась.
   – Вижу, я не ошиблась в тебе, – произнесла она, на секунду замолчав, словно собираясь с мыслями. – Твоя версия, которую ты мне рассказал, безупречна – если исходить из известных нам фактов. Но нам известно далеко не все.
Сьюзи осеклась, колеблясь, не решаясь продолжить.
   – То, что мне известно далеко не все, я впервые осознал, когда отвечал у доски в школе, – усмехнулся Вадим. – Уверен, у вас с Лареем были свои наработки.
Вадим чуть наклонился к ней, и его голос стал тише, интимнее.
   – Есть, – кивнула Сьюзи, запивая мясо вином. На секунду ее взгляд стал серьезным.
   – Я слушаю.
   – Пожалуйста, – наконец решилась Сьюзи, явно захмелев. – Вот факты. Ларей всегда был убежден, что во всем происходящем замешаны «иные». Они приходили, появлялись, чтобы стать объектом… Вернее, один – с косой. Один-единственный.
    – Когда он приходил? Куда? – Вадим подался вперед.
    – Еще до твоего приезда. Ларей отправил Вяткина, Дорофеева и Игоря искать свидетелей вокруг клиники. Они и встретили его – того, кто «трын-траву» косил ночью, – Сьюзи рассмеялась, но ее лицо вдруг стало жутко серьезным – она словно копировала Игоря, который когда-то театрально, но убедительно рассказывал ей эту жуткую историю.
   – И ты в это верила? Наверное, он уговаривал тебя поехать посмотреть? – удивился Ляховский.
   – Да. Убеждал. Но в поселок с ними я не поехала – тогда у меня с ними были свои счеты. Ох, как я на них злилась! Но со временем, как видишь, оттаяла. Прониклась всеми частями тела, – Сьюзи покачала головой, продолжая есть и пить, и весело рассмеялась. – Как вспомню… Жуть!
    – Но, вижу, так и не убедилась? – Ляховский с восхищением смотрел на захмелевшую Сьюзи.
    – Да нет, убедилась. Будь уверен. Особенно в последние дни, когда сама стала участницей его… бредней.
    Внезапно Сьюзи заплакала. Она придвинулась ближе к Ляховскому, чтобы никто не видел, уткнулась в него и долго плакала, прерываясь лишь для тяжелых вздохов, а потом снова начинала рыдать.
     – И часто ты встречала этих «иных»? – Ляховский нежно гладил ее плечи, аккуратно разбирая локоны ее струящихся волос.
     – Постоянно, после того приключения в клинике… – она вдруг осеклась и посмотрела на Вадима. Ее глаза блестели – то ли от коньяка, то ли от возбуждения. – Знаешь, иногда мне кажется, что мы все танцуем на краю пропасти. И музыка скоро закончится.
    Ляховский молча кивнул. Он не до конца понимал, о чем она говорит, но терпеливо ждал новых историй. Пока играла музыка, пока вокруг смеялись и танцевали, пока Элиза прижималась к своему партнеру, его не покидало простое желание – просто жить.
    – Ничего особенного. Сегодня день такой – богатый на впечатления. Ты держишься так… порой даже слишком бодро, будто боишься упасть. Извини. Продолжай, я слушаю, – произнес Ляховский, но на секунду его взгляд скользнул в сторону, где под ритмичную мелодию кружилась Элиза.
    – Он уже был в таком состоянии, – продолжила Сьюзи, чуть наклоняясь к нему, словно доверяя тайну.
      Краем глаза она следила за Элизой: та, раскрасневшись от танца и выпитого вина, смеялась, прижимая руку незнакомого мужчины к своей груди – высокого, с резкими чертами лица. До этого он сидел в дальнем углу и почти не двигался, лишь наблюдал.
     – Однажды он пришел ко мне за консультацией – спрашивал, возможно ли не видеть своего отражения в зеркале. Я тогда упорно убеждала его, что это психоз, который может возникнуть при длительной депрессии. Предлагала серию сеансов гипноза, чтобы разобраться в том, что с ним происходит. Но его было не переубедить. Упрямый. Порой мне кажется, что в его голове есть что-то… чужое, что сводит его с ума.
    – Я и сам кое-чему научился, – усмехнулся Ляховский, машинально постукивая пальцами в такт музыке. – Эти игры с сознанием мне знакомы даже лучше, чем тебе. Ты – по теории, а я каждый день сталкиваюсь с этим «выносом мозга». То мне его устраивают, то я сам кому угодно устрою.
    – Ну да. Добрый и злой. Эффектно. Давит на психику. Безопасно, – рассмеялась Сьюзи, и ее звонкий смех прорезал полумрак зала. Она чуть откинулась на спинку дивана, позволяя себе расслабиться – но лишь на секунду. Ее взгляд снова метнулся к Элизе: та уже танцевала с незнакомцем, и их движения были странно синхронными, словно он задавал ритм, а она послушно следовала.
    «Знакомые лица», – пронеслось в голове Сьюзи. Она моргнула, и на миг ей показалось, что черты посетителей вокруг исказились, словно сквозь дымку. «Я их видела. Но они выглядели иначе». Она резко повернулась к Ляховскому:
   – Ты их знаешь? Тех, в дальнем углу?
Он не сразу ответил. Пожал плечами, улыбнулся – слишком спокойно.
   – Кого?
Сьюзи сжала пальцами край стола. «Врешь» Подумала она. И, не раздумывая, скользнула в его сознание – легко, как в открытую дверь. Картинки мелькали, обрывки фраз, чужие голоса…    «Зачистка. Прибор. Следы». Она отшатнулась, словно обожглась.
   «Они здесь не просто так. Они зачищают следы пребывания. И воздействия прибора на сознание».
    Она перевела взгляд на Элизу. Та смеялась, запрокинув голову, а незнакомец что-то шептал ей на ухо – и Сьюзи почти слышала эти слова, словно они звучали прямо у нее в голове: «Продолжай. Не останавливайся».
    «Он не танцует. Он отдает команды».
Сьюзи закрыла глаза, сосредоточилась – и вдруг ощутила еще одно присутствие. Знакомое, близкое. Ларей. Он был рядом, незримый, и его мысль, тихая и настойчивая, прозвучала в ее сознании:
    «Будь внимательна. Они не одни».
    « Ларей?» – мысленно позвала она, пытаясь уловить его образ, хоть какое-то подтверждение, что это не игра ее измученного воображения.
Ответ пришел мгновенно, спокойный, но с оттенком тревоги:
«Да, это я. Не теряй бдительности. Здесь все не то, чем кажется. Помни: на поминках такое бывает – может привидеться все, что угодно. Но сейчас это не просто видения. Будь особенно внимательна при общении с потусторонним миром – и с теми, кто может им манипулировать».
Она резко выдохнула, словно вынырнула из воды. Перед ней стояли пирожные на большом блюде, официант улыбался, Ляховский смотрел на нее с легким любопытством. Музыка, Ляховский, Элиза – и никаких чужих. Все как прежде.
   – Что-то не так? – спросил Ляховский.
   – Нет, – она заставила себя улыбнуться. – Просто на секунду… показалось.
Тем временем Элиза, раскрасневшаяся и возбужденная, наконец оторвалась от мужчины и, пошатываясь, направилась к столику.
   – Ух! – она плюхнулась рядом со Сьюзи, тяжело дыша. – Он такой… необычный. Говорит, что знает меня. Представляешь? Говорит, мы встречались…
Сьюзи внимательно посмотрела на нее. Зрачки Элизы были расширены, взгляд – чуть расфокусирован. «Под воздействием. Или… добровольно?»
   – И что еще он сказал? – спокойно спросила Сьюзи.
Элиза на секунду задумалась, словно пытаясь поймать ускользающую мысль.
   – Не помню… что-то про дорогу. И про перепутье. – Она рассмеялась. – Но это же бред, да?
Сьюзи не ответила. Она снова посмотрела в тот угол, где только что стоял незнакомец, – но там уже никого не было. Лишь пустой стул.
   – А где он? – спросила она как бы невзначай.
   – Кто? – Элиза удивленно подняла брови. – Ах, тот мужчина? Он ушел.
«Не вернется», – подумала Сьюзи. «Он уже получил, что хотел».
   – Знаешь, – она наклонилась ближе к Элизе, понизив голос, – мне кажется, тебе стоит быть осторожнее.
   – Осторожнее? – Элиза рассмеялась еще громче. – Да брось! Это же просто танец!
Ляховский, до этого молча наблюдавший за ними, вдруг хлопнул ладонью по столу.
   – Ладно, хватит загадок. Сьюзи, ты сегодня сама не своя. Что происходит?
   Она посмотрела на него – и снова скользнула в его мысли. На этот раз он сопротивлялся, но недостаточно сильно. «Приказ. Не вмешиваться. Дать им сделать свою работу».
   – Ничего, – она улыбнулась, но улыбка вышла холодной. – Просто богатый вечер. Слишком много впечатлений.
    Официант принес коньяк. Сьюзи взяла бокал, сделала глоток – и на секунду ей показалось, что в отражении стекла она видит не себя, а кого-то другого. Кого-то, кто смотрит на нее с той стороны зеркала.
    «Ларей», – мысленно позвала она.
    «Я здесь», – отозвался он. «Не доверяй отражениям. Они могут быть ловушкой. Смотри глубже, чем видишь».
    Музыка заиграла громче, и зал снова наполнился смехом и разговорами. Но Сьюзи уже не слышала этого.
    – Ах ты мерзавец! Да ты был там! Точно. Я ведь сразу догадалась, что это ты был ночью в клинике, – вырвалось у Сьюзи, но тут же она прикусила губу, осознав, что сказала это вслух.
    Ляховский лишь приподнял бровь, словно не придал ее словам значения. Элиза, раскрасневшаяся от танца и выпитого вина, смеялась, словно вспоминая, и явно не слышала их разговора. Мысли Сьюзи путались, как будто кто-то намеренно запутывал их, подбрасывая обрывки слов, несвязные образы. «Сегодня хоронили Ларея… А я здесь, в этом шумном зале, среди музыки и смеха… Но он ведь рядом. Или это просто игра моего воображения?»
«Это не воображение», – тихо прозвучало в ее голове. «Я с тобой. Доверься подсознанию ».
   – Я ничего не знаю: политика, мафия, деньги – ничего. У меня есть только работа. И это все. Да, я сама в опасности, ты понимаешь теперь? – Сьюзи говорила почти шепотом, но в ее голосе звучала отчаянная настойчивость.
    – Не знаю. Этого я не знаю. С чего ты взяла, что я знаю?
    – Нам нужно встретиться с Лареем, но не здесь. Ты меня понимаешь?
    – Повторю:  Ларей поделился какой-то своей ценной информацией с кем?
    Ляховский говорил спокойно, но взгляд его на секунду скользнул в сторону дальнего угла ресторана – туда, где совсем недавно сидели те, чьи лица казались Сьюзи до боли знакомыми.
     Теперь место было пустым. Ни людей, ни вещей – словно их и не было вовсе. Полковник подозвал официанта и спросил, когда ушли те, кому он заказал коньяк.
    – Подумай, повспоминай. Чудес-то не бывает. Неужели тебе самому не интересно, кто приходит в ресторан? Ведь ты официант – должен быть любопытным, – в голосе Ляховского прозвучало едва заметное раздражение.
Официант лишь пожал плечами, словно не понимал, о чем речь, и поспешно удалился.
  – Насколько я понял тебя, – обратился Ларей к Ляховскому. Он сидел напротив и курил  сигарету, пуская дым , прямо в лицо Ляховского, – ты хотел бы послушать мое мнение по этому делу, не так ли?
   – Конечно, – ответил Ляховский,  оглядываясь по сторонам, голос его потерял уверенность . Он то и дело щепал себя за ухо, словно  ожидая изменение реальности .Что  кто-то вот-вот прервет их беседу.
   – Тогда по порядку. Я начну с общего, как нас с тобой учили, и уж потом перейду к частностям. Первое: дело ты это прекращаешь?
   – Да, прекращу. Точнее, Элиза выносит постановление от моего имени.
   – Понятно. Теперь второе главное: об этом деле нужно будет забыть. И лучше – навсегда.
   – А ты сам веришь в то, что говоришь?
   – Ты слушай, что я тебе говорю, может, и пронесет. Поедешь в свою академию, и в твоем доме не будет играть музыка, которую ты не услышишь. Шутка. Что-то в последнее время ностальгия какая-то, – Ларей на секунду замолчал, словно прислушиваясь к чему-то. – Забудь об этом деле. О папке со следственным производством, которая исчезла при невыясненных обстоятельствах. Об официальном деле, о расследовании по факту смерти. А «дело», в смысле «суть», – не о работе говорю, – он внимательно посмотрел на полковника. – Ну, ты понимаешь…
     «Сьюзи, слушай меня внимательно», – снова раздался в ее сознании голос Ларея. «Они пытаются стереть не только следы, но и память. Не дай им этого сделать. Сохраняй ясность ума – это твое главное оружие».
     Сьюзи глубоко вздохнула, пытаясь упорядочить мысли. Она знала: сейчас каждое слово, каждый жест имеют значение. И Ларей рядом – пусть незримо, но он здесь, и он поможет ей разобраться во всем этом хаосе.
Ларей глубоко вздохнул и вновь обратился к Вадиму:
   – Все еще впереди, насколько я понимаю. И вот еще что: ты сильно огорчил меня, Вадим – огорчил очень.
   – О чем речь? Опять из-за Сьюзи? – спросил Вадим.
   – Да, в том числе из-за нее. Ты уедешь, а ей, да и всем остальным, придется нелегко. Можно даже сказать – будет крайне неуютно. Это касается и прочего… Все это никуда не годится, поверь мне.
   – Я верю, но не понимаю, в чем дело.
   – А что тут непонятного? Ты действовал крайне опрометчиво, не задумываясь. Одни упущения, сплошные прорехи. Думаешь, дядя или отец выручат тебя из беды? Да они бы сами первыми осудили тебя, чтобы ты усвоил: жизнь – не детская игра.
   – Но… как ты узнал?! – Вадим был поражен: казалось, Ларей знал не только его действия, но и мысли. – Я руководствовался нашим профессиональным опытом, просто хотел во всем разобраться.
   – Видишь ли… Если ты… Если мы… Да кем ты себя возомнил ? – Ларей задумался, вглядываясь в Вадима. Ему было неприятно видеть перед собой полковника Главка, которому приходилось объяснять элементарные вещи – как не совершать фатальных ошибок. Он понимал, что Вадим  не наигрался в героя. «Смотрите, какой я смелый!» – словно кричал тот своим поступкам.
   – Нет, я пока не вижу в тебе готовности к серьезным делам. Ты даже с субординацией не справился. Тебе ведь известно: если вопросы философского толка – обращайтесь к философам, религиозные – к священнослужителям, теологам. Потусторонними делами пусть занимаются экстрасенсы, гадалки, шарлатаны да вздорные особы. Я, Вадим, сыщик. И со мной говори как с ищейкой. Тебе приказали забрать дело и закрыть его – зачем же ты копаешь дальше? Это приведет к такой грязи, от которой ни тебе, ни нам не отмыться. Договорились?
   – Договорились, – ответил полковник, приуныв. В юности он привык к подобным выговорам, но теперь, в свои тридцать , воспринимал их как унизительное наказание.
   – Итак, оставим в стороне то, что кажется очевидным в этой истории, то, что действительно произошло. Сосредоточимся на сомнительных моментах, на «шатающихся зубах». Начнем. Все убитые в клинике мертвы – в этом сомнений нет?
   – Нет.
   – Разумеется, нет. Но мы так и не выяснили, кто и почему совершил эти убийства.
   – Именно об этом я и говорю, – подхватил Вадим.
   – Кто же их убил? Не призрак же? Верно? – Ларей пристально посмотрел на Вадима. – Покойного могли убить как за его деятельность в клинике, так и за какие;то тайные дела. Убитый сам был не последним преступником, и явно работал не в одиночку. Ты это осознаешь?
   – Да. Меня словно выталкивают из той «бутылки», в которую я пытаюсь проникнуть. Мне прямо приказывают закрыть дело и отправиться в академию.
   – Мне тоже немало всего приходилось выслушивать, – Ларей поднял палец вверх и обвел взглядом помещение, словно показывая, что их могут подслушивать. – Поверь, полковник, вокруг нас – не призраки, это факт! – произнес он чуть громче, чем следовало. – Что мы вообще знаем о призраках, Вадим?
   – Практически ничего. Зато я многое знаю о людях. Кто убил Форнеля? Реально – кто? – Вадим тоже понизил голос. – Напомню: я следователь, а не медиум, общающийся с духами. И еще: в этой череде смертей есть одна очень странная деталь. Я не буду о ней говорить – надеюсь, ты сам ее заметишь.
     Вадим хотел что;то сказать, но Ларей остановил его, приложив палец к губам.
    – Нет-нет, не проси. Ты знаешь эту деталь, пока не придал значения. Я подскажу, если сам не догадаешься. Время  терпит.
      Сьюзи, слушая их разговор, ощущала, как ее сознание словно плывет. «Ларей… Он же мертв.    Сегодня мы его хоронили. Почему он здесь? Может, я схожу с ума?» Она посмотрела на Элизу, которая снова куда;то исчезла, затем на Вадима, полностью поглощенного беседой с Лареем.  «Они не замечают, что со мной происходит. Алкоголь… Или что;то еще? Кто-то намеренно затуманивает мой разум, чтобы я не смогла разобраться в происходящем».
     Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. «Нужно вспомнить. Нужно понять, что я упустила». Но в голове лишь гудела музыка, раздавался смех гостей и всплывали обрывки фраз, словно пришедших из другого мира.               
    – Да, я многое наговорил. Наверное, на эмоциях. Это все Шнайдер – он подбил нас с Элизой проникнуть в клинику и изымать все подряд. Хотел ускорить события. Говорил, что разгадка сама нас найдет – нужно лишь ее спровоцировать. Вот артист! И теперь нигде не показывается. Ты его давно видел? Интересно, что он сейчас думает…
       На секунду, Ляховский отвлекается на  женщину, которая присоединилась к танцующим Она сначала качает головой, но затем ее нога начинает невольно отбивать ритм. Она выпячивая далеко назад бедра, расправляет юбку и, забыв о своем строгом образе, с музыкой , и пульсирующими движениями , начинает поднимать юбку.
     Ее движения поначалу сдержанные, но с каждым ударом басов она становится раскованной: руки скользят по талии, плечи подрагивают в такт, а затем она резко поднимает юбку и крутит  великолепными бедрами, запрокидывает голову и пальцами , потряхивает расслабленными половинками. Она наклоняется вперед, заставляя движениями бедер, сотрясать все тело – весело, свободно, как будто сбросила тяжелый груз, который не давал ей чувства легкости .
    – Прекрасно. Вижу, у тебя пока тоже ничего не выходит, да? – Ларей окликнул Ляховского,-Похоже, с версией ошибся? Или, как ты говорил, «просто напугали»? Получается, эксперт некомпетентен? Сроки перепутаны, да? Разве никто даже примерно не знает, когда умерли все убитые в клинике?
    – Нет, это не так! – полковник огляделся вокруг – словно могли заметить его любопытство и разговоры с пустым диваном.
    Но,  похоже, он не был никому интересен. Мужчина лет сорока, за столом , увлеченным   спорами  на «слабо», сначала  просто  поднялся   из-за стола, покачивается в такт, его руки расслабленно повисли вдоль тела. Но затем он резко вскинул руки вверх, и его пальцы начали расстегивать пуговицы рубашки. Он не спешил – каждое движение выверено, словно он знает, что за ним наблюдают.
    Он медленно вынимает рубашку из брюк, затем, чуть помедлив, расстегивает еще одну пуговицу. Его взгляд скользит по залу – он видит, как женщины улыбаются, как мужчины одобрительно кивают. Он делает шаг вперед, его тело покачивается из стороны в сторону, и вдруг он резко поворачивается, так, что рубашка на секунду распахивается, обнажая грудь, а затем снова закрывается.
   – Еще! – кричит кто-то из толпы.
    Мужчина ухмыляется. Он начинает двигаться быстрее, его ноги переступают в ритме музыки, а руки продолжают расстегивать пуговицы брюк. Каждая расстегнутая пуговица – как нота в этой безумной симфонии. Он делает широкий жест, сбрасывает брюки на спинку стула. Его движения становятся все более откровенными: он проводит руками по своему телу, словно изучая его заново, оголяя бедра, покачивая ими  в такт, и он, кажется, наслаждается каждой секундой этого безумия. Его женщина сначала краснеет, но затем, не выдержав, начинает хлопать в ладоши и подначивать . «Снимай!»…
    Ляховский , качая головой и удивляясь происходящему безумству, продолжает общение с Лареем , понимая, что его нет , и они собрались  в ресторане его помянуть . Но как ?
   – Ну хорошо. – обратился он к Ларею,–  Остаются два варианта: либо эксперт некомпетентен, либо действует злонамеренно. В любом случае его показания не станут доказательством в суде. С этим я  согласен.
   – Ты проверил документы этого эксперта? Диплом, квалификацию, характеристику, послужной список?
     – Да, как только получил дела… Сразу, как приступил…
     – Ладно, не будем о нем, как и об остальных. Дело ясное. Всех убил кто-то из-за личной неприязни, да? Так и пиши, не тяни. Никто не против, – он снова указал пальцем наверх.
    – Так это и так было ясно! – Вадим улыбнулся, и в улыбке блеснули перламутровые зубы.
    – Похвально, – хмыкнул Ларей. – Теперь о Шнайдере. Ты говорил, вы вернулись в город только утром на следующий день?
    – Да. Всю ночь просидели в клинике – разбирали документы, искали вещественные доказательства. Хотя… если честно, часть ночи мы провели не совсем бдительно . Элиза и я , в общем дело молодое.
    Он на секунду замолчал,  заново увлекаясь происходящим  откровениям.
    Зал, залитый кислотными огнями, которые то и дело меняли цвет – от ядовито-зеленого, до пульсирующего пурпурного. В воздухе – густой сладковатый дым, смешанный с запахом  духов и чего-то алкогольного, терпкого. Гремящая музыка – не мелодия, а хаотичный набор звуков, бьющий по нервам.
    В центре одна уставшая и распоясанная красотка, сменяет другую. Сначала – танец живота: плавные, завораживающие движения, шелковые ткани, мерцающие в свете прожекторов. А потом – стриптиз. И все это под восторженные крики и свист захмелевшей публики. Веселье какое-то лихорадочное, отчаянное, будто люди пытаются забыться в этом хаосе.
      Элиза, смеясь, потянула Сьюзи в гущу этого безумия. Вокруг – смех, громкие разговоры, звон бокалов. Кто-то спорит, кто-то целуется, кто-то уже едва держится на ногах. Официанты, словно призраки, скользят между столиками, разнося коктейли всех цветов радуги. На стенах – странные инсталляции, будто вырванные из сюрреалистичного сна. И повсюду этот гул – смесь музыки, голосов и общего ощущения, что мир сходит с ума.
   Именно здесь, в этом вихре звуков, красок и эмоций,  Элиза… скажем так, отвлеклась от тела. Было ощущение, что время остановилось, что весь этот вечер – какой-то отдельный, безумный мир, вырванный из реальности. Да и кто кого торопит? Все только и ждут финальной сцены, когда все предстанут в костюмах Адама...
    – А кто приезжал в клинику ночью? Что за «нечистая сила»?  – не унимался расспросами Ларей
    – Ты и об этом знаешь?
    – Угу, – кивнул Ларей. – Я как раз собирался взглянуть, подошел к воротам клиники и даже не понял, что произошло. Как приехала машина, так стремительно и исчезла. Наверное, не туда свернули.
    – Я тоже так подумал.
    – Не понимаю, к чему ты клонишь.
    – Клоню к тому, что теперь черт знает, где искать Шнайдера. А может, с ним уже, что-то случилось? Ну, где вы были? Да–да, я намекаю: может, это призраки, которые демонстрируют свое могущество, скрепляют свой приговор угрозой, показывают силу нечистых сил. – Ларей дружелюбно обнял Вадима за плечи. – Да я бы и сам взялся его искать! Но в этой истории есть одна весьма любопытная деталь.
    – Какая же?
    – Сам подумай:  Представь себя на моем месте. Вот ты, Вадим, – он не договорил . Ляховский замотал руками.
    – Вот только  мне и осталось  стать на твое место ...
    – Да, я понял. Не удачно я выразился.
    – Нет , я бы не уехал в город? Зачем? И на чем?
  –  Ты спрашивал у Элизы, когда она в последний раз видела Шнайдера? Ночью? Утром? Хотя бы примерно?
   – Нет, не спрашивал.
   – Хвалю. Больше мне сказать нечего. Теперь еще чуть–чуть потерпи – осталось совсем немного до финала. Кто еще знал о вашей поездке в клинику?
    – «Жучки», понятно! Ляховский , опять отвлекся.
   Девушка отходит от барной стойки, движения плавные, но в них чувствуется скрытая сила. Она скользит вдоль танцующих, ее руки то касаются своей талии, то поднимаются вверх, словно она пытается поднять  высоко свою грудь. Ее юбка чуть приподнимается, и она не спешит ее одергивать – в этом жесте нет пошлости, лишь свобода.
     Мужчина за столиком просто смотрит на нее, но затем его тело само начинает двигаться. Его танец неуклюж, но искренен. Он пытается повторить ее движения, но у него не получается – и тогда он просто отдается ритму. Его руки взлетают вверх, его ноги переступают в такт, и вдруг он делает резкий поворот, так, что чуть не падает. Кто-то из сидящих ловит его, и они смеются.
    Их танец становится дуэтом. Они кружатся в центре, их тела то сближаются, то отдаляются. Она кладет руку на ягодицы, и он, не раздумывая, прижимает ее за талию. Их движения синхронизируются – они словно говорят друг с другом без слов, и этот язык танца понятен только им двоим.
   В какой-то момент она резко отступает назад, ее рука скользит по бедру, и она, сделав оборот, оказывается спиной к нему. Он кладет руки ей на плечи, и они продолжают танцевать, их тела двигаются в унисон, как будто они – единое целое.
    – Что тебе «понятно»? - хватит уже пялиться. Давай закончим разговор. Не унимался Ларей.-  Ты обнаружил «жучки» только благодаря мне, верно? Надо было заняться этим раньше. И вообще, зачем ты здесь? Зачем именно ты? С тобой-то пока все более;менее ясно…
    – Это как понимать?! – Ляховский едва не подпрыгнул.
    – Все возможно, с любой точки зрения, даже с моей. Твой дядюшка дал понять, что ты ему интересен, раз отдал тебе это дело. Он сам объяснил, зачем ты ему нужен? Он сам «продвинул» тебя к этому делу или был посредник?
   – Если все было заранее спланировано, то почему сразу не закрыли дело?
   – Чтобы «подготовиться», разумнее не вникать в детали, о которых я тебе уже не раз говорил. Их много, этих деталей! Вдумайся! Они могут образовать цепь, замкнуться. И тогда ты поймешь их ход мыслей – задолго до того, как они проявят себя официально.
    – «Их» ход мыслей? Ты сказал «их». Кто это? Кто они?
   – А я откуда знаю ? Подумай сам, напрягись. Я могу лишь намекнуть на общее, пока ты ждешь здесь своей очереди на погост. А дальше – сам, ты уже взрослый мальчик. Да и на мне давно мерку сняли, чтобы гроб не оказался тесным. Во всем этом деле есть общий знаменатель – яма,          – Ларей очертил на полу прямоугольник, – центр притяжения, ведущий к центру земли.
   – Конечно,  это все «призраки»! – Вадим растерянно со страхом в глазах, озирался  вокруг, ища от сказанной угрозы,  какое то спасение.
   – Черт возьми! Мы же с тобой договаривались. Вспомни Ньютона: «Очевидно, эта сила происходит от некой причины, проникающей вплоть до центра…» Так вот, он – ученый, в отличие от нас с тобой.
    – От центра… Это от…?! – Вадим заморгал, прикрыв рот ладонью, словно боялся озвучить пришедшую на ум догадку.
    – Нет! Пожалуй, нам пора закругляться. Я тебя задержал, а у тебя еще дел невпроворот: со свидетелями поработать, разъяснительную беседу провести…
    – Значит, длинная цепь смертей так и останется нераскрытой?
    – И не пиши про «длинную цепь смертей».
    – Как так?
     – А вот так. Опирайся только на то, что мы выяснили лично. Санитар убит скальпелем – раз. Пациентка на операционном столе исполосована до смерти тем же орудием – два. Форнель и его ассистентка Настя – три и четыре. Но куда, скажи на милость, подевались остальные пациенты? Те, о которых говорят эксперты? Их личности так и не удалось установить. Да и были ли они вообще? Может, и трупов-то никаких нет?
    – Как это? А Юля? А милиция? А карета скорой помощи?
    – Представь, что я – твое воображение. И ты тоже. Нет-нет, я не схожу с ума, просто представь. Сейчас я – сыщик, у которого есть только версии. Ничего личного, только версии.
    – Я же своими глазами видел, что произошло!
    – Верю, конечно. Ты видел. Но, может, ты видел и «призрака», может, с мертвым разговаривал? Кто знает, что и когда человек может увидеть или услышать? А Сьюзи, с ее теорией, которую разрабатывал Форнель, вообще ничего не видела. Так почему ты так уверен? Где доказательства, что это не наша общая галлюцинация? Их нет. Да и надежных фактов смерти Форнеля у меня тоже нет… Да-да, именно его!
    – Нет, это точно. Я проверял.
   – Хорошо. Но согласись: эпицентр всей этой истории – таинственно исчезнувший прибор. Все крутится вокруг него, вокруг Форнеля. Разве не чувствуешь, что с его прибором, с его теорией – зримо и незримо – связано все происходящее? Весь этот «призрачный мир» вокруг него, не так ли?
    – Так.
    – Второе. За нами следили. Следили тщательно, скрытно, безжалостно. Мы нашли «жучки», верно? Значит, нас держали на прицеле, не считаясь ни с чем: техника, люди, миллионные затраты… И все ради чего? Видимо, ради какого-то вторжения. Такая масштабная операция – и все лишь для того, чтобы помутить сознание? За этим явно стоит что-то очень серьезное. Я убедил тебя?
    – Пожалуй, убедил. Но если принять мистическую версию и осмыслить все, что ты сказал, картина получается жутковатая.
    – Да ну, какая мистика сейчас? Где она? К тебе ведь не являлись эти… как их…
    – «Конторские»?
    – Точно. Казалось бы, теперь твоя очередь, не так ли? Но нет. Почему? Да потому, что операция, которую они разыграли у нас на глазах, успешно завершена. Все законно, все окончено. Твои «конторские» ушли на дно. И ты им теперь не нужен. Так кажется. Но будь начеку, когда придет время снова общаться с… «мертвецами».
   – Но Сьюзи рассказывала о том, чем занимался Форнель, – это же на грани бреда. Такая гипотеза не может существовать вечно.
   – Внушение, гипноз, галлюциногены – может быть.
   – Нет, не может быть. На меня гипноз не действует.
   – А что ты вообще знаешь о гипнозе?
   – Многое. У меня был знакомый гипнотизер – специалист по допросам с применением этого метода.
   – Гипнотизер-специалист – это еще не гипноз. Так же, как сосед-санитар – еще не доктор. Погоди, дослушай… Мы уже подходим к самому главному. Скажи-ка, твоя встреча с незнакомцем в ресторане – это была случайность?
   – Да, случайность. Хотя… ты прав.
   – А когда человек косит траву ночью – это тоже случайность?
   – Конечно! Но как такое возможно? Ребята точно это видели, они не сошли с ума.
   – То есть, по-твоему, это не инсценировка?
   – Какая тут может быть инсценировка?
   – Значит, им все равно, погибнет кто-то или уцелеет. Их волнует что-то другое.
   – Но что же?
    – Например, эксперимент. Представь: какой-то прибор. Гиперболоид, не знаю что. Хотели испытать на людях. У нас в стране все испытывают на людях, на тех, кто ни о чем не подозревает, – вышки, излучатели… Конечно, это звучит как бред, но задумайся.
Ляховский очнулся в полумраке, ощущая тепло тел рядом. Элиза и Сьюзи мирно спали, обвив его руками, словно боялись, что он исчезнет. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках пульсировала тупая боль. Он замер, пытаясь собрать обрывки воспоминаний: ресторан, тусклый свет ламп, бокал вина, а потом – Ларей. Ларей, которого не может быть в живых. Ляховский почувствовал, как холодок пробежал по спине. «Это бред, такого просто не бывает», – мысленно твердил он, но взгляд невольно скользнул по комнате: вот их пальто, брошенные кое-как, вот сумочка Элизы – все явно из того самого ресторана. Страх снова сжал грудь.

                Эпилог.

    Ляховский очнулся в полумраке, ощущая тепло тел рядом. Элиза и Сьюзи мирно спали, обвив его руками, словно боялись, что он исчезнет. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках пульсировала тупая боль. Он замер, пытаясь собрать обрывки воспоминаний: ресторан, тусклый свет ламп, бокал вина, а потом – Ларей. Ларей, которого не может быть в живых. Ляховский почувствовал, как холодок пробежал по спине. «Это бред, такого просто не бывает», – мысленно твердил он, но взгляд невольно скользнул по комнате: вот их пальто, брошенные кое-как, вот сумочка Элизы – все явно из того самого ресторана. Страх снова сжал грудь.
    Осторожно, стараясь не разбудить девушек, Ляховский выбрался из-между них, на ощупь добрался до окна и распахнул створку. Холодный воздух ворвался в комнату. Ляховский глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Он достал сигарету, закурил, наблюдая, как дым растворяется в утреннем свете. Руки слегка дрожали. После встречи с Лареем голова до сих пор гудела, будто ее перегрузили информацией. Ларей говорил так уверенно, так убедительно, словно заранее знал, что самые невероятные слова со временем превратятся в правду.
     Ляховский вспомнил, как Ларей рассказывал про клинику, про «Феликса», про то, что пациенты, якобы погибшие, на самом деле живы. Эта мысль тогда показалась безумной, но теперь она впилась в сознание, как заноза. Ляховский почувствовал, как по коже побежали мурашки. Ведь он поверил Ларею. По-настоящему поверил, хотя идея о том, что мертвые на самом деле не мертвы, казалась невозможной. Но именно эта невозможность и цепляла – она оставляла место для сомнений, для той самой щели, сквозь которую просачивалась правда. Ляховский затянулся, чувствуя, как никотин немного успокаивает нервы.
     Он хорошо знал Ларея. Тот никогда не бросался словами на ветер. Если он утверждал, что мир не таков, каким мы его видим, значит, у него были на то основания. Ляховский вспомнил, как Ларей лежал в больнице после аварии, как Сьюзи, Вяткин и Дорофеев пытались до него достучаться. Им тогда удалось. Удалось и сейчас. Ляховский почувствовал, как внутри поднимается тошнотворная тревога. Ляховский затянулся еще раз, глядя вдаль, и в этот момент в глубине комнаты резко зазвонил телефон.  Тишина в трубке, напряженность и дыхание смерти, ударило по нервам  от прикосновения с трубкой – было ясно: случилось что-то страшное – не поправимое.

                Конец.