Тени идеологии

Хочу, чтобы этот рассказ получился без имен и характеров, чтобы он был просто описательным, какими чаще всего и бывают наши не искалеченные воспоминания.
 
***

Самолет быстро снижался, рассекая воздух стойками шасси. Оставались минуты до момента, когда он коснется земли и покатится по посадочной полосе. Сейчас это, конечно, бетонка, исполненная согласно всем техническим условиям. А когда-то давно мне удавалось ее видеть совсем в другом виде. Тогда нам, десятилетним, обойти вокруг совсем не маленькое озеро было делом доступным.

Мы не боялись ни медведей, ни болота, тащились сквозь дышащую под ногами марь и стланик в черных болотных сапогах, которые были тяжелыми, как каторжные кандалы, но при этом являлись престижным элементом нашей экипировки. И хотя наших гольянов везде было полно, нам хотелось новых впечатлений, мы искали чего-то удивительного в местах глухих и мало посещаемых.

По ходу жевали зеленую бруснику да рвали шишки со стланика, пугая бурундуков и кедровок, которые шелушили эти шишки, еще не совсем покоричневевешие и покрытые липкой смолой. А когда уже с той стороны озера поднимались на плато, то там и находилась та самая взлетная полоса.

Она была сложена из толстых металлических листов в одинаковых дырках. Листы цеплялись между собой, составляя единое взлетно-посадочное пространство. К этому времени все, конечно, проржавело и где-то выглядело горбато. Но оно не рассыпалось, возможно потому еще, что густо проросло кустами ольховника, иван-чаем и даже грибами-маслятами.

Неизвестно откуда к нам прилипла легенда, что во время войны это было место подскока, то есть промежуточного аэродрома. Вроде как тут садились самолеты, которые перегоняли с севера США для сражений на полях Великой Отечественной войны. В это, конечно, можно было верить, а можно и нет. Но вот только по краям этого железного поля мы находили вдавленные ямки, явно могильных очертаний. Даже кое-где с табличками, на которых прочесть что-либо было невозможно.

Были даже ржавые покалеченные звезды, а вот места, где их не было, мы почему- то считали могилами союзников. Просто так, по-детски, считали и все. Война, которой на этой земле не было, смогла оставить свой ржавый горбатый след. Если нам удавалось найти стрелянные гильзы, которые давно не пахли порохом, мы в них свистели. Получался пронзительный звук, который сильно будоражил бурундуков.
 
***

Шасси как-то басовито загудело по бетонке, и взвыла реверсивная тяга. По стеклу иллюминатора вдруг брызнули тонкие струйки. Это был моросящий дождь — явление тут привычное, а значит всегда ожидаемое. Когда пассажиры выходили по узенькому трапу, сквозь низкие тучи пробилось солнышко. Я прилетел домой. Здание нового аэровокзала было построено, похоже, не в типовом формате и выглядело стильно.
Свой первый аэровокзал я увидел в 13 лет, и выглядел он совсем по-другому. Это был длинный серый барак с маленькими оконцами и с крышей, покрытой черным толем. Стоял он в конце грунтовой полосы, где маневрировали легендарные кукурузники, да раз в неделю прилетал серебристый с красной звездой на хвосте Ил-14. Этот аэродром не имел военного прошлого и находился в северной части города у озера Пионерское, вода в котором была чистая и очень холодная, а водились там здоровенные ракушки — перловицы, которые внутри переливались и светились перламутром. 

Сегодня встречающих было мало. В большинстве это были улыбающиеся и непоказушно приветливые лица. Прибытие самолета тут всегда — событие и обновление. Аэропорт имел официальное наименование «Новостройка», вероятно по принадлежности к территории с аналогичным названием. Звучало это архаично и одновременно мистически.

Если в этих местах когда-то и разворачивалась новостройка, то еще в те времена, когда в клубах крутили кино «Свадьба с приданым», и все от мала до велика насвистывали куплеты Николая Курочкина. А новостройка, если она и была, то, конечно же, барачная. Она имела историю только в десяток строений да пристроенных к ним сортиров. Когда-то еще был здесь пионерский лагерь, и мне даже помнятся две гипсовые фигуры на входе — девушки с веслами и барабанщика. Но обе они тогда уже были с отбитыми носами и вывернутыми конечностями. Но вот только в местном фольклоре слово новостройка звучало очень даже остро. Выражение «вывезти на новостройку» означало сдать в дурдом, который тут уютно устроился между лиственницами и стлаником. Так что если у кого-то слово новостройка ассоциируется московскими Черемушками, увиденными в киножурнале «Новости дня», то для нас это был призрак дурдома. Тех бараков давно уже не стало, они из года в год врастали
по окна в землю, а потом их добили бураны, и остались только тени, но говорят, что эти тени когда-то становятся осязаемыми.

***

Тогда нас было пятеро сверстников, и мы после четырехчасового перехода вокруг озера решились на отдых. Место для этого выбрали на окраине новостроечных бараков, ближе к огородам, где легкий ветерок раскачивал картофельную ботву. Он вроде как нас приманивал, и мы приманились, украв пару десятков красных клубней величиной со здоровенный кулак. Тут же по дороге подобрали кусок оцинкованного железа, который распрямили, прыгая на нем по очереди.

У нас с собой было главное — соль и спички, а еще два кармана толстых гольянов, которых мы сразу нанизывали на прутики. Выкопав небольшой приямок, развели там костер, который быстро и с треском разгорался на смолистых ветках, а когда прогорал, мы разбирали угли и кидали туда картошку. Дальше все это закрывали железным листом. Но было еще и продолжение: тут же рядом мы собирали в беремя молодых моховиков, отрезали у них ножки, а шляпки, чуть примяв ладошками и посолив, раскладывали на уже горячее железо. Потом переворачивали до готовности. Это у нас было вместо хлеба — вкусом не очень, но сытости прибавляло. Потом, уже во взрослой жизни, я узнал, что эти грибы чревато было употреблять в таком виде. А гольянов жарили на прутиках. Когда было видно, что он закипает, значит готов к употреблению. Голодному пузу все было впрок. Наверное, поэтому и не травились.

***

Вот и проехали новостройку. В салоне о чем-то разговаривали, а я был где-то далеко, в своем прошлом. На лобовое стекло опять чуть брызнул дождь, но быстро объявилось солнышко. После подъема — крутой спуск. Опять к тому же самому озеру, только к его цивилизованному берегу, где когда-то в давние времена была отсыпана дамба. В ней был сбросной люк, который использовали в этом сооружении. Под люком был глубокий приямок, где у нас эпизодически случались самые удачные рыбалки. После сброса воды туда из озера попадала рыба и, конечно же, не наши гольяны, которые обитали в местах заболоченных. Это были настоящие кунжа и мальма, рыбы красивые и вкусные. Они были уже пойманы, только этого не понимали и метались тенями по дну ямы. Если мы их добывали, то стремились донести до дома. И иногда это даже удавалось. А добывали мы следующим образом: сначала друг на друге ловили жирных оводов и цепляли их на крючки, после чего выкидывали их в воду приямка, и рыба жадно хватала эту приманку. Вот такая бывает рыбалка.

А вот и тот перекресток, про который ходила живучая легенда, что тут в года еще лохматые ехал дед в телеге, а из леса ураганом выбежал медведь, вырвал лошадь из упряжи, взвалил ее себе на спину и был таков. Медведей у нас, конечно, было много, но вот чтобы лошадь на спину, вроде не бывало более. Те звери больше чем конину любили рыбу, ягоды и лопухи, а на дорогу старались не выбегать. Но пусть легенда останется.

Вот тут уже и речушка с сыпучим бережком, которая и явила мне первое чудо. Когда я еще семилетний сидел и вытряхивал камешки из сандалика, а солнышко просвечивало воду в речушке, из-за листа лопуха явилось чудо в обличии мальмы, рыбки по своей красоте ни с чем не сравнимой. Она вся переливалась и светилась, как корона на Снегурочке. При этом была вся в мельчайших оранжевых обводах. И хотя это действо продолжалось несколько секунд, запомнилось на всю жизнь. Оно явилось из тени и в тени же исчезло. А мне всегда хотелось верить, что тот лопух был съеден медведем, а рыбка оставила потомство, ведь иначе и быть не должно.

***

Опять подъем, и это уже последний. Слева — глубокий длинный овраг, когда-то он был покрыт редколесьем; вот там однажды и случилось испытание и чудо. Мне посчастливилось накопить с технарской «степки» на ружье, самое простое, курковое, но двуствольное. Осуществилась эта мечта, когда я был уже не ребенком, но еще и не взрослым. Опережая события, скажу, что охота моей страстью не стала. Наверное, во многом повлияло то, что случилось тогда, в этом поросшем редколесьем овраге. В то время земля уже окончательно промерзла, а снег еще не лег, хотя обычно его наваливало сразу и много. Разрыв его, можно было обнаружить теплую и рыхлую землю. Это было добро.

И вот я пошел со своим собственным ружьем и собственноручно сделанными патронами искать зайцев по чернотропу, не имея ни навыков, ни практики в этом деле. Пробродив до полуночи, я, к собственному удивлению, а может даже и страху, увидел этого зверька. Он сидел столбиком, как серебряная тень в лунном свете.
Я выстрелил и сквозь пелену вонючего дыма услышал крик, преходящий в плач. Я кинулся туда и, к своему стыду что ли, схватил зайца за горло и держал, пока тот не перестал сучить лапками. Тот крик был непереносимым.

Честно, я тогда не испытал никакого счастья — ни охотничьего, ни человеческого. Но добыча — это, наверное, звучит гордо. А тут был мелкий, верно молоденький зайчишка и, похоже глупый, коли дал себя убить такому даже не добытчику. Он был несравним с тем зайцем, которого я гораздо позже встретил поутру, сидя на скамейке в Измайловском парке. Тогда он вышел на меня прямо из кустиков, и лишь полсекунды спустя я осознал, что это заяц. Первые полсекунды, прошу меня извинить, мне казалось, что это кенгуру. А это был русак окраса охристо-серого с темными пестринами, с длинными ушами и кроваво-коричневыми глазами.

А этот был совсем молоденький, чем-то похожий на диванную игрушку. Убедив себя, что сделанного не воротишь, я закинул зверька на плечо и пошел в сторону дома. Но не дошел, а свернул к бабушке. Редкие встречные прохожие оборачивались и что-то одобрительно говорили. Ох, был бы у меня мешок, я бы его спрятал. В коридоре бабушкиного барака, к счастью, никого не было. А бабуля обрадовалась, пообещав завтра на общей барачной кухне приготовить тушеного зайца с капустой. Все так и получилось. Но только я — герой дня — был без аппетита. И впредь я никогда не ел крольчатину, мне все время мерещилась та серебристая тень и истошный крик обреченного.

***

Ну вот как бы и венец пути. Мы в точке, откуда открывается вид на котловину, где и раскинулся город, в котором я родился. Теперь это, понятно, не тот город, и вид его не тот. Когда-то ближе было то, откуда этот город начинался. Но от тех мест остались только развороченные пустыри, уже успевшие прорасти стлаником и кустами ольховника. Эта земля отработала свое и была брошена на разорение. А дальше к горизонту был виден сам новый город, и был он бесконечных оттенков серого. Я попросил остановиться, и когда уже выходил, попутчики резко оживились. Над всей котловиной взошла радуга, и она была прекрасна.

В основе столь масштабного величия лежит непостижимо огромное количество крошечных сферических капель воды, плавающих в небе. Проходя через нее, свет делится на свои составные части — это и есть все цвета радуги. Но вот только смотреть на все это надо строго под прямым углом. А я сейчас смотрел под ноги, рассчитывая через столько лет найти место, где стоял ребенком и видел такую же радугу. В тот день я набрал баночку черники, чем и был очень горд. Все же баночка была двухлитровая. А мама ее так охомутала веревочкой, что можно было держать как бидончик. В тот день была радуга, и я увидел ее тень — она легла прямо на наши бараки. Это меня сильно напугало. Я, схватив двумя руками свою баночку, кинулся домой. Я нашел эту точку, где стоял постреленком в стоптанных сандалиях и опять увидел тень. Но уже, конечно, не испугался, разобравшись, что это была всего лишь тень от тучи, висевшей далеко в небе.

Сейчас я уже знал, что радуга — это круг, но в такой форме ее можно увидеть только с высоты, что однажды я и узрел с самолета над Манхеттеном прямо во время набора высоты. Помню, что это был апрель, и что это был самый мой легкий дальний перелет. Возможно потому, что я большую часть пути проспал, и снились мне подруги школьные. Снилось, как влюбленный шел домой, пытался объясниться и был отвергнут присланной на уроке запиской: «Рожденный ползать не путайся на взлетной полосе». Надо было читать это как «рожденный в бараке там и умрет». Я был совсем не перспективным персонажем. Кто мог знать, что бараки умрут раньше меня, а моя первая любовь сгинет еще раньше, чем развалится последний барак. Но помню, что все это снилось мне на огромной позитивной ноте, наверное, прозвучавшей в волшебном радужном диске.

***

Сейчас я смотрю и вижу, что там, куда в те времена падала тень, когда-то жили люди, много людей. Они кололи на себе портреты вождей, совершали трудовые подвиги, пропивали последнее, дрались и вешались. Те, кто были призваны построить светлое будущее своим потомкам… А когда они ушли в небытие, оставили детям тени своих привычек и страстей, и потомки были обязаны их унаследовать. Ведь преемственность поколений — это всегда главный признак социальной стабильности. Не зря считается: где родился, там и пригодился. Вот только вопрос — для чего пригодился?

Я был уже из другого мира, и места мне тут не было. Если термин агломерация перевести с латыни, то он и означает то, что тут царило — накопление и нагромождение. Если на других территориях существовали исторические корни, то тут их не было. Это было детище нового времени — времени прославления равенства, братства и трудового героизма. В этом времени не надо больше жить чувствами, надо жить страстями. А они всегда требуют отрицания воли. И поэтому атеизм был самым главным попутчиком и страстью.

Назывался он идеологией, которая реализовывалась в барачном социализме, пыталась объяснить окружающий мир и предлагала способы его преобразования. Эта идеология проповедовала отрицание существования души, делая это отрицание догмой и традицией. А там, где нет заповедей, всегда объявляются моральные кодексы. И вот в этой земле была зарыта моя пуповина, а значит это и есть моя истинная родина, а я — часть ее. Теперь я ее благодарю за то, что был отвергнут, за свой первый больной поцелуй, за то, что стою здесь сейчас и вижу радугу, не убоясь ее тени. Эту идеологию время приговорило к смерти, но я почему-то был уверен, что здесь приведение приговора в законную силу еще долго будет откладываться. Ведь все вокруг — новостройка, а там традиция — не уступать врагам. Пусть лучше человек сопьется и повесится, чем станет рабом буржуазной морали.

***

А я и оказался таким перебежчиком, уехавшим в далекие земли, чтобы узнать больше, чем полагается. Да ведь и тут было бесплатное образование, только образовывать было некому. И бесплатная медицина, но только глубоко сельского уровня. Однако каждый был обязан отказаться от духовных потребностей и жить согласно кодексам, почитая своих благодетелей, главным из которых, конечно же, был коллектив. И признать то, что лишь коллектив принимал правильные решения, не подлежащие пересмотру. Вооруженный идеологией, он претендовал мало того, что на ум, так еще на совесть и честь. А я хотел большего, чем остаться членом коллективного хозяйства, в котором надо было обязательно раствориться и голосовать в куче.
 
Наверное, только теперь, стоя здесь, я стал понимать причины своего перерождения. Первым и главным было то, что меня бабушки покрестили в барачном подполе. А второе, наверное, то самое пожелание не путаться на взлетной полосе. Вряд ли моя первая любовь сама это придумала, наверное, это откуда-то из комментария к моральному кодексу строителя коммунизма. Только там можно найти ответ на робкое признание в любви. Я тогда после этой записки старался с ней не встречаться глазами, но даже так чувствовал, как горда она от того, что умело меня отшила. Но надежда всегда приходит изнутри… Как-то в теплый апрельский день, когда музы особенно бунтуют, я, то ли из врожденного упрямства, то ли от сильных чувств, подкараулил ее в автобусной будке и решил поцеловать. Она не отстранилась, а
в каком-то вампирическом порыве прокусила мне верхнюю губу. Потекла горькая кровь, а она, как тень, тихо ушла куда-то в небытие.

***

Меня этим летом настойчиво склоняли лететь на Аляску. Там в районе Анкориджа организовывались туры по форельной ловле на реке Кенай. Но я прилетел сюда за гольянами, которых можно в один карман поместить десяток. Я всерьез намеревался собрать кого-то из моих сподвижников, поехать с ними на новостройку и поймать там эти эмоции и впечатления детства. Но реальность была такова, что от тех пацанов остались лишь тени с лицами безэмоциональными и угрюмыми. Они были из тех, кто остался отдохнуть после армии, и это сделало их продолжателями традиций и привычек своих отцов. Но у меня все же была слабая надежда, что меня поймут.

Радуга потускнела, и опять брызнул дождь, мелкий, но убедительный, как слезы ребенка. Мы въехали в город, где я родился и где, возможно, до сих пор живет моя безгрешная душа. Но только я боюсь, что она тоже стала тенью и не может отражать солнечный свет.
 
«Уходит детство через мой порог,
Уходит тихо, как уходят в осень...
Как будто снова через сто дорог
Меня увидит и о чём-то спросит».

Наверное это из песни 60-70-х годов уже прошлого века.