Айвен Роман и Пышка, она же Элизабет Руссе

(незакрытый гештальт Элизабет Руссе после дилижанса)

Глава 1
Ночь.
Кабинет профессора Айвена Романа пахнет старыми книгами, вишнёвым табаком и тем особенным холодом, который бывает только перед самым тяжёлым разговором. Когда воздух становится плотным, как вода перед штормом.
Перламутровая сова на каминной полке смотрит в пустоту.
Айвен не спит. Он знает, что сегодня кто-то придёт. Озон уже щиплет ноздри — не резко, а так, будто кто-то плакал в соседней комнате, и слёзы испарились в воздух.
Запах заплаканной женщины.
Дверь открывается без стука.
Входит она.

Глава 2
Ей за сорок. Когда-то она была пышной — отсюда и прозвище. Сейчас она просто толстая женщина в дешёвом пальто, которое не сходится на груди. Волосы седые, собраны в жёсткий пучок. Лицо в морщинах — не тех, что от смеха. Тех, что от долгого, тридцатилетнего молчания.
В руках — старый ридикюль. Она его не выпускает.
Зовут её Элизабет Руссе.
Но весь мир знает её как Пышку.
Героиня новеллы Ги де Мопассана. Та, которую офицеры, монахини, негоцианты и демократы уговорили переспать с прусским офицером, чтобы их выпустили из запертого дилижанса. Она сделала это. Они её использовали. А потом, когда дилижанс тронулся, никто не предложил ей куска хлеба. Никто не сказал спасибо. Она плакала в темноте, а «почтенные люди» жевали колбасу и отворачивались.
Айвен кивает на кресло.
— Садитесь. Я ждал вас раньше. Но лучше поздно, чем никогда.
Пышка садится. Тяжело. Кряхтит, как старая лошадь. Ридикюль кладёт на колени.
— Вы знаете, кто я?
— Знаю. Вы — та, кого предали.
Она криво усмехается.
— Предали... Смешное слово. Их было десять человек. Четверо мужчин, шесть женщин. Все приличные. Один граф, одна графиня, две монахини, демократ Корнюде, который потом называл меня шлюхой... — она замолкает, сглатывает. — Они съели мою провизию. Выпили моё вино. А когда прусский офицер сказал, что не выпустит дилижанс, пока я не лягу с ним... знаете, что они сделали?
— Скажите.
— Они уговаривали меня. Вежливо. Сначала шёпотом, потом вслух, потом — когда мы остались одни — Корнюде сказал прямо: «Не будьте дурой, дорогая. Это война. Вы сделаете патриотическое дело». — Пышка поднимает глаза. В них нет слёз. Только сухая, выжженная злость. — А после? После они меня не видели. Я сидела в углу дилижанса, а они жевали. Монахини крестились. Графиня достала колбасу. Я слышала, как она хрустела. Колбаса была моя. Я купила её на последние деньги.
— Вы хотите, чтобы я их проклял? — спрашивает Айвен.
— Нет. Я хочу, чтобы вы сказали мне одну вещь.
— Какую?
Пышка наклоняется вперёд. Голос становится тихим, почти шёпотом:
— Почему я до сих пор не могу их простить? Прошло более ста лет. Они все мертвы. Граф умер в своих поместьях. Корнюде спился. Монахини, наверное, тоже обрели конечную обитель. А я всё помню. Каждую секунду. Запах их колбасы. Смех графини, когда я отвернулась к окну. Как они делали вид, что меня нет. Профессор, почему я не могу забыть?

Глава 3
Айвен молчит долго. Смотрит на сову. Потом на Пышку.
— Вы не можете забыть, потому что вы не простили себе одну вещь.
— Что?! — она почти выкрикивает. — Что я должна была простить себе? Я сделала всё, чтобы они выжили. Я легла под пруссака. Я спасла этих сучьих детей. Если бы не я, они до сих пор сидели бы в той гостинице в Толе!
— Вот именно, — тихо говорит Айвен. — Вы их спасли. И вы себя за это ненавидите.
Пышка замирает.
— Вы не ненавидите их, Элизабет. Вы ненавидите себя за то, что согласились. За то, что не сказали «нет». За то, что не плюнули в лицо тому офицеру. За то, что не вышли из дилижанса и не пошли пешком — даже если бы это значило смерть. Вы ненавидите себя за то, что выжили. Выжили так, как они хотели. Стали их грязной работой. А потом позволили им сделать вид, что вас не существует.
— Я не… — она открывает рот. Закрывает.
— Вы пришли не за тем, чтобы проклясть их. Вы пришли за тем, чтобы я сказал: «Ты не виновата». Но вы мне не поверите, потому что сами не верите. Вы всю жизнь доказывали себе, что вы не шлюха. Растили дочь одна. Стыдились своего тела. И каждую ночь просыпались и слышали, как хрустит колбаса графини.
Пышка закрывает лицо руками.
Плечи трясутся. Но слёз нет. Только сухие, страшные рыдания без воды.
— Что мне делать? — шепчет она из-под ладоней. — У меня нет сил. Я уже старая. Я не могу больше тащить этот дилижанс.

Глава 4
Айвен встаёт. Подходит к окну. Говорит, не оборачиваясь:
— В новелле Мопассана вы плачете в конце. Все едят, а вы плачете. Знаете, почему вы плачете?
— Потому что мне стыдно.
— Нет. Вы плачете, потому что вы человек. Потому что вы имели право сказать «да» прусскому офицеру — и имеете право ненавидеть его. Потому что вы имели право на страх. На голод. На желание выжить. А вы всю жизнь делали из себя героиню, которой стыдно.
Он оборачивается.
Смотрит прямо на неё.
— Истинная правда, Элизабет, не в том, что вы спасли их. Истинная правда в том, что вы имели право их не спасать. Но вы спасли. Вы сделали выбор. Вы не знали, что они окажутся свиньями. Вы верили, что после этого вы все будете вместе. Что они скажут «спасибо». Что они увидят в вас человека.
Он садится напротив. Наклоняется.
— Вы не ошиблись. Вы поступили по-человечески. А они поступили по-свински. И ваша вина не в том, что вы легли с тем офицером. Ваша вина — если это вообще можно назвать виной — в том, что вы сто тридцать лет убивали себя за то, что остались живы. Вы имели право на жизнь. Даже такую. Даже с этим стыдом.
Пышка поднимает голову.
Глаза красные, мокрые наконец.
— Вы думаете, я могла поступить иначе?
— Нет. Именно это я и говорю. Вы поступили так, как могли. И вы имеете право больше не наказывать себя. Вы имеете право сказать: «Я сделала это. Это было страшно. Это было грязно. Но я выжила. И это не делает меня шлюхой».
Она долго молчит.
Потом тихо, едва слышно:
— А если я не могу?
— Можете. Вы уже начали. Вы пришли сюда. Вы назвали свою боль. Это больше, чем сделали они все вместе взятые.

Глава 5
В комнате становится тише.
Намного тише. Женщина преобразилась.
Запах озона появляется сначала налётом на губах — солёным, как слёзы. Потом щипком в носу. Потом воздух начинает звенеть, как струна перед разрывом.
Элизабет не двигается.
Но её контуры становятся чуть прозрачнее. Она всё ещё здесь — и уже не совсем. Ридикюль на коленях начинает светиться изнутри — неярко, тускло, как старая лампада.
— Я… — говорит она.
— Бетт, идите с миром, — перебивает Айвен мягко. — Вы не в дилижансе. Никто не смотрит. Никто не жуёт колбасу. Вы одни. И вы имеете право уйти с миром.
Она смотрит на свои руки. Потом на Айвена.
— Скажите мне одну вещь напоследок.
— Говорите.
— Те монахини… они на небо попали?
Айвен улыбается. Первый раз за вечер.
— Не знаю. Они сидят в том дилижансе и смотрят. На угол, где плачет оскорбленная в лучших чувствах красивая молодая женщина, которую никто не накормил. Я думаю, она ближе к нему, чем те, кто молился после колбасы.
Элизабет кивает.
Медленно, с достоинством,  и слегка приспущенными веками.
И исчезает.
Не хлопок. Не вспышка. Просто — её нет. Кресло пустое. Только продавленная подушка, и одна седая волосинка на обивке, и запах — не озона уже — горячего хлеба. Странно. В кабинете никогда не пахло хлебом.
Ридикюль остался на полу.
Айвен долго сидит, глядя на пустое кресло. Потом медленно наклоняется, поднимает ридикюль. Кожа старая, потрескавшаяся. Он открывает — внутри кусок чёрствого хлеба, завёрнутый в газету 1870-х годов.
— Она так и не научилась брать еду у других, — говорит он сове. — Только давать.
Сова молчит. Но её перламутровый бок блестит ярче, чем минуту назад.
Айвен кладёт хлеб на каминную полку. Рядом с совой. Наливает себе кофе, но не пьёт. Смотрит на пустое кресло.
— Сто тридцать лет, — говорит он в пустоту. — Это много. Это целая война внутри одной женщины.
Он закуривает трубку. Смотрит в окно.
Там — ночь. Такая же, как была. Но теперь — чуточку другая.
Потому что где-то во Франции, а может быть, лишь в её квантовом отражении, в пространстве между текстом и памятью, красивая женщина идёт по дороге. Не к дилижансу. От дилижанса. И впервые за сто тридцать лет она смотрит вперёд, а не оглядывается на угол, где плачет девочка, которую никто не накормил.
Она просто идёт.
С пустыми руками.

Конец эпизода.

Персонаж Элизабет Руссе, она же «Пышка», созданный Ги де Мопассаном, является общим достоянием литературы и искусства. В данном эпизоде представлена авторская интерпретация — своего рода квантовое отражение героини, ищущей ответы на вечные вопросы в новой реальности. Визуальные образы к произведению созданы при помощи ИИ.