Человек-буксир и дом под снос

(прочитать этот рассказ с иллюстрациями можно на моём Дзен-канале здесь: https://dzen.ru/a/ahllffruOBGoratZ)

Этот дом скоро снесут, как и соседние. Облупленный, деревянный, двухэтажный, он напоминает списанный буксир, брошенный у причала за ненадобностью. Коррозия разъедает днище, сверху гадят чайки, имя на борту съедено временем.

Дом списан, но здесь ещё живут и работает центральное отопление. Зимой батареи трясутся от жара, хотя в углах гуляют сквозняки. Деревянную двухэтажку и всю эту улицу строил какой-то гор-пром-хоз… шурум-бурум. От организации не осталось и следа, а дом пока стоит и ждёт расселения.

Поднимаюсь в квартиру номер шесть по скрипучей лестнице. Паутина, табачная копоть, отпавшая штукатурка. Ремонта здесь не будет, да и смысла нет. Не люблю сюда приходить, но прихожу каждые три дня.

Меня встречает Мария Генриховна. Пожилая, спокойная, надёжная женщина. Обмениваемся новостями, текущим состоянием дел. В нос ударяет запах лекарств и болезни. В большой комнате стоит кровать с поручнями. Николай Семёнович дремлет. Кожа у него прозрачная, желтоватая. Губы синие из-за низкого кровообращения.

Бужу его, гремлю пробирками и чашками. Горячая вода, мазь от пролежней, бритьё. Никогда не ожидала, что научусь брить мужчин станком как заправский брадобрей. Я и ноги-то себе брить не умела.

- Ну что? – спрашиваю я. – Хватит спать. Партию?

Николай Семёнович парализован. Из конечностей действует только одна рука. Говорит он плохо. Лексикон ограничивается словами «ди» (уйди), «не фошу» (не хочу) и «уто» (судно). Еще иногда он материт себя и меня, но это переводить ни к чему.

Мозг Николая Семёновича частично повреждён, однако в шахматы он по-прежнему играет блестяще. Ставлю ему под руку доску, усаживаю поудобнее – и партия начинается.

Звонит Анита, моя сводная сестра. Я старше на пять лет. Отношения у нас натянутые. Мы по-разному смотрим на жизнь. Анита ездит путешествовать с любовником. Я играю в шахматы с парализованным Николаем Семёновичем в падающем доме.

- На побережье двадцать восемь градусов! – хвастает Анита. – Вода – двадцать четыре. Сдай ты этого пня в хоспис и успокойся! Всё равно даже спасибо не дождёшься. Кто он тебе? Дырка от бублика.

- Фах! – говорит Николай Семёнович, двигая фигуру. Он делает мне шах слоном. Руки у него исколоты капельницами и шелушатся от пигментных пятен.

Меня зовут Елизавета Николаевна. Я не помню, когда улыбалась в последний раз. Больной человек на кровати – мой отец. Он ушёл из семьи, когда мне было семь лет. Но я его нашла.

***

От отца у меня фамилия и некоторые внешние черты. Я ношу короткую стрижку и курю. Мама вышла замуж во второй раз, у них родилась моя сводная Анита. Мы никогда толком не ладили. Анита была младшей любимицей, а я угрюмой волчицей.

О папе Коле после ухода я ничего не знала, хотя он жил в том же городе. Единственной весточкой от него были квитки об уплате алиментов. Но я не злилась. Ничего плохого отец мне не сделал. Я тоже воспитываю дочь одна, муж от меня сбежал. Я его не осуждаю. Знаю, что была дерьмовой женой.

Став взрослой, я нашла отца сама – на полумёртвой улице из серых двухэтажек, в квартире номер шесть. Отец жил с какой-то тётей Женей, та называла себя «бывшей интеллигенткой». Выглядел папа Коля неважно. Он был умнейшим учителем физики, но часто пил и ни в одной школе не задерживался. Чувствовал себя неловко, поэтому разговора не получилось, объятий тоже не было.

Отца я нашла вовремя. Вскоре у него отказали ноги. Бывшая интеллигентка тётя Женя тут же слиняла, унесла телевизор, плитку и оба мобильных телефона. Половина квартир в доме пустует. Если бы не я и соседка Мария Генриховна, папа Коля остался бы лежать парализованным и голодным в собственных нечистотах.

Мария Генриховна живёт на первом этаже. С ней мне повезло – хозяйственная, дельная сиделка. И повезло, что я работаю удалённо, ношу с собой на дежурство лэптоп. Уход за беглым отцом встаёт в копеечку, но содержать его в хосписе выйдет ещё дороже. Цены там просто свинские.

Улица здесь тихая, народ простой. Мария берёт по-соседски, недорого. Её родственница Оксана – подменная. Двух сиделок на свою зарплату и отцовскую пенсию я могу себе позволить. За третью подрабатываю сама. Ещё на первом этаже живёт Афонин. Он бригадир сцепщиков на товарной станции. Когда Афонин дома, тоже не отказывается помочь. Я ему нравлюсь. Он говорит веско, сцепляет слова, как вагоны – прочно и крепко.

- Твой батя – нормальный мужик! – говорит он. – Стерва Женька его испортила. А он учитель знаменитый был. Да какой!

Сцепщик Афонин симпатизирует мне и стесняется, что обитает в такой рухляди, оставив благоустроенную квартиру бывшей жене. В его глазах я – упакованная современная штучка. Это отпугивает его, но во время визитов он обязательно напоминает:

- Лизавета Николаевна, не смотри, что я сцепщик! Я трудовой человек. Меня сколько раз в контору звали робить, под кондиционер, я сам не иду. Мне воздух надо, простор, понимаешь? Вот парк, вот рельсы, вот состав. А дом уже на будущий год расселят, я узнавал. Тогда и заживём!

Мама не интересуется, что с бывшим мужем. Отчим и Анита – тем более. Будь у папы Коли приличное жильё – они могли бы понять, что я охочусь за квартирой. А какой резон ходить за парализованным стариком из гнилого дома?

Я тоже не до конца понимаю, зачем хожу в двухэтажку, похожую на брошенный буксир. Работаю буксиром у угасающего отца, который жил со мной всего до семи лет. Зато он научил играть меня в шахматы. Может, я сострадательная? Делюсь с отцом заботой, которую недополучила сама. Сострадание – единственное качество, которое отличает нормального человека от моей сестрицы Аниты. Если её отца парализует, она с ним сидеть не станет. Сбагрит в стардом и уедет на курорт.

Вечером впускаю подменную сиделку Оксану, передаю пациента «по описи». Лекарства – почти все приняты. Подгузник чистый. Покормлен полчаса назад. Комната проветрена. Николай Семёнович умыт и равнодушно лежит под затёртым одеялом. Шахматная доска убрана. На прощание подхожу к постели, касаюсь исколотой руки.

- Завтра я не смогу. Встретимся послезавтра. Слушайся дежурных. По бабам из окна не бегай. Соблюдай режим, папочка.

Папа Коля смотрит из-под сухих век и слабо говорит:

- Ди, фуока (иди, дурочка).

Он не сердится. По глазам я вижу – шутит. Просто улыбаться папа уже не может, как и я.

Моего отца Николая Семёновича не станет через месяц. Он умрёт в моё дежурство, будто нарочно выждет. За минуту до смерти он вдруг чётко и ясно скажет мне:

- Спасибо!

Но это случится позже.

***

Спустившись по лесенке, останавливаюсь со сцепщиком Афониным. Походка у меня как у старухи, а свежий воздух опьяняет.

- Не беги мимо, покурим? – просит Афонин. – Как там Семёныч?

- Жжёт и веселится, – говорю. – Три раза меня в шахматы обставил.

- Голова мужик! – Афонин чиркает спичкой и подносит мне. – Слышь, Лизавета, я точно узнал! Наш сарай расселят уже в конце года. Прикинь? Будет у меня цивильная однушка в двадцать три квадрата. С горячей водой, на выезде в Сорокино. Видела там новый микрорайон? Вся улица туда переедет! Мэр пообещал!

- Поздравляю, – говорю я. – Сорокино далековато. Значит, будем видеться реже.

- Какое реже? – удивляется неуклюжий Афонин. – Лизавета, я буду чел с квар-ти-рой! Не фуфло какое-нибудь. Давай со мной жить, а? Ты классная девка! Бить не стану. Никогда! И ругаться буду редко – только если совсем раздраконишь! Будешь за мной замуж?

«Будешь за мной замуж»! Загорелый Афонин в клетчатой рубахе горд предстоящим новосельем, будто у его ног лежит целый мир. Он приглашает разделить с ним радость. У него появится «однушка», в которую он хочет ввести женщину – меня. И с моим лицом что-то происходит. Сначала я не понимаю, почему его свело. Почему глаза прищурились, а губы едут кверху и вбок.

Потом до меня доходит. Я улыбаюсь. Улыбаюсь впервые за долгое время.