Деликатность

(Из цикла "Стихи Страны Заснеженных Равнин")

Тирамису Нахари сидел на большом плоском камне и задумчиво чертил прутиком на песке. Он уже, который день не мог привести в порядок мысли и чувства. Он ощущал в груди пламя жара и не хотел признаваться себе, что это была обыкновенная обида. Странное и глупое мальчишеское чувство недостойное зрелого мужа. Он, глубоко вдохнув, снова склонился над дорожкой щедро посыпанной крупнозернистым коралловым песком, ведущей из сада к его новому дому. Рука сама вывела иероглиф «тоуаку» - недоумение. Воровато оглянувшись по сторонам, словно нашкодивший мальчишка, он с излишней поспешностью, провёл босой ногой по песку, стирая написанное. Кто бы смог это прочитать, и кто бы мог правильно истолковать то, что творилось сейчас в душе воина и поэта? Никто… Возможно садовник? Или эта хитрая красивая лисичка Ёку Кицунэ?

Он не спеша встал, и прошёлся по дорожке, что извилисто выгибаясь, шла среди камней в большой сад. Зернистый песок был светлым, почти белым. Его специально привезли из Канкоку*, с острова Сайшюто**, по прямому распоряжению госпожи Анури-сан. Белый и такой крупный коралловый песок был только там. Удивительно, что он был такой зернистый. Торговцы, ходившие в южные моря говорили и коралловых песках изумительной белизны, но они были мелкие как рисовая мука. И только на Сайшюто он был таким крупным. Им можно было украсить садовую дорожку, не опасаясь, что тот расползётся по сторонам и разнесётся во все стороны ветрами и ногами прошедшими здесь. Тирамису Нахари шёл и чувствовал лёгкие уколы кожей нагих ступней. Он печально улыбнулся, чуть расправляя просторное домашнее кимоно. Мелкие уколы красивого песка, словно горькое послевкусие его награды. Непонятной награды… Он остановился, чуть расправив плечи, глядя на ветви большой плакучей ивы, раскинувшей свои ветви на берегу ручейка. Её длинные побеги, спускаясь до земли, словно бы образовывали тенистую беседку, а дорожка усыпанная белым песком шла вокруг неё. Здесь тропинка кончалась. Можно было обойти иву, и через сад опять вернуться в дом.
Он раздвинул ветки ивы. Действительно, как будто маленькая тенистая беседка. В таком месте хорошо делать «сэппуку» ранним утром. Он опять грустно улыбнулся. «Настоящий самурай всегда знает, когда надо отложить катану и взять вакидзаши»… так гласило древнее изречение. Путь воина включал в себя не только умение правильно жить и воинствовать… Умение вовремя и правильно уйти их жизни – «взять вакидзаши», то есть короткий меч, которым самурай раскрывал себе «хару», освобождая душу. Но такой щедрый подарок не предполагал уход из жизни. Дело как будто было в другом.
Тирамису медленно обошёл иву, глядя себе под ноги. Он сам всегда добавлял, что самурай должен знать не только время, когда взять вакидзаши, но и когда, отложив мечи, вместо них, взять бумагу, кисть и тушь, и выразить состояние внутреннего мира возвышенным словом. Он поднял свой взгляд, на маленький белый комок, мелькнувший среди листвы и закачавшийся на ветке ивы. Это была крохотная «сима-энага»*** миниатюрная длиннохвостая птаха. Словно кусочек снега, забывшего растаять, здесь, посреди тёплого лета. Знаменитый самурай замер на миг, и с губ слетело стихотворение, в котором отразилось его недоумение.

Ах, птицы лета, зачем же,
Вместо тёплого юга,
Избрать вы
Решили
Холодные севера скалы?

Так необычен внутренний.
Вид мой
Подобный
Зелёному персику летом,
Упавшему в снег.

Всё было неестественно и неправильно. Как южные птицы на зимнем севере. Вместо заслуженной награды он получил ссылку. Да, ссылка выглядела именно как награда, но это была именно ссылка. После его возвращения из Наруто, Анури-сан приняла его публично, но сдержанно. Выслушав его отчёт о том, как он разобрался с шайкой Ватихари Хаватай****, госпожа Анури-сан прилюдно объявила, что жалует ему небольшую красивую усадьбу «Сидария-наги», то есть, «Плакучая Ива», в награду за верную службу. Тирамису Нахари благодарно склонился перед госпожой, а присутствующие охранники и служанки принялись хором поздравлять самурая. Всё выглядело как награда, но городишко Амагасаки, где было поместье, находился в пяти с половиной ри от Кобэ, а госпожа Анури-сан была вежлива, но отстранённо-холодна, как и следует вести себя сановитой помещице при слугах и вассалах. Это было правильно на публике. Но личной аудиенции так и не последовало. Анури-сан не захотела даже говорить с ним наедине, не то что, «переплести ноги». А вручение купчей и слова о том, что он должен как можно скорее оценить красоту своего нового жилья, на самом деле были прямым указанием отбыть туда и не показываться более в её доме.  Во всяком случае, до особого, на то, распоряжения. Тирамису Нахари искушённый в уловках и полунамёках этот посыл понял правильно, тут ошибки не было. Но почему? Откуда такая немилость?

Древняя мудрость гласила: «всё, что нужно мудрецу для понимания, давно находится у него перед глазами». Итак, Тирамису, видимо что-то упустил из вида, что решение госпожи, привело его в такое недоумение. Но что? Он неторопливо обошёл вокруг ивы ещё раз. Стоит признать, что сад был действительно красив. Сразу за белой тропинкой росли часто посаженные сакуры, создавая тень и иллюзию закрытости от остального пространства. Сейчас они стояли просто зелёные, как обычные деревья, но весной они будут обрамлять большую иву широким бело-розовым кольцом. Далее широко простирались персиковые деревья, сливы и груши. За ними, близ небольшого пруда, который питал своими водами ручеёк, затем впадавший в реку Йодо, была отдельно выкопана тихая заводь, где лениво шевелили хвостами толстые карпы. За прудом высились ассиметрично установленные высокие куски скального гранита, перевитые плющом и багульником, скрывая за собой обширный огород и большой птичник. Да, и дом, и сад был красив. Он знал, что госпожа Анури-сан купила это поместье ещё за две луны до его поездки в Наруто, где он – Тирамису Нахари – так быстро и ловко разобрался с ронином Насуру Накаку, этим разбойником, вздумавшем было забрать тамошние рыболовные промыслы и производство фарфора, принадлежавшие госпоже Анури…
Это он помнил, но совершенно не отнёс на свой счёт. Неужели госпожа уже тогда хотела отдать его Тирамису Нахари? Или было что-то ещё?
Тирамису зашёл под тенистый навес ивовых ветвей и вдруг в глубине полумрака увидел маленький стол и запотевший кувшин с чем-то холодным внутри. Он заметил капельки росы на голубом фарфоре. Что это? Этого здесь не было, когда он заглядывал сюда в первый раз. Кто-то тихо поставил стол с кувшином, пока он обходил иву вокруг, хрустя крупнозернистым белым песком? Что ж, в такую жару прилично утомлённому скорбью воину, скрыться в желанной тени и отведать прохладного напитка. Он, улыбнувшись, подошёл ближе и сел на кем-то заботливо постеленную циновку. Впрочем, эта тайна была из числа тех, когда спрашивают, почему же днём светло, а ночью наступает темнота. То есть, тайны тут не было вовсе. Ёку Кицунэ, проворная лисичка, конечно, же, успела угадать его желание зайти сюда и отдохнуть в жару под этими тенистыми сводами ветвей Сидария-наги.
Он, улыбнулся опять, когда увидел, что пиала стоит наполненная. Самурай взял её и поднёс к губам. Тонкий терпкий аромат дикой сливы из Ханкоку, защекотал его обоняние. Слива-умэ. Как это называют сами корейцы?.. Он нахмурился, вспоминая слово. Мэщиль? Точно – «мэщиль».  Этим во время ночных свиданий поила его госпожа Анури-сан. Но как это понять теперь?
Значит не надо скорбеть и досадовать. Тут, явно, кроется что-то ещё. Всё, что нужно мудрецу, давно находится перед его глазами. И Тирамису Нахари, осушив пиалу до дна, смежил очи, уносясь разумом в недалёкое прошлое. Древняя мудрость гласила: «чтобы увидеть ясно, сначала нужно закрыть глаза».

Терпкий вкус сливы-умэ на губах сразу же перенёс его в те последние ночи, перед отъездом в Наруто. Госпожа была необычайно ласкова и игрива. Тирамису невольно улыбнулся, вспоминая. О чём же они говорили? Да, Анури-сан, смеясь, всё выспрашивала, кто из её служанок, на его взгляд самая красивая. Он вспомнил, как отшучивался, говоря, что с госпожой Анури никто не сравнится. Она, хитро щурясь, закусывала губу, словно бы с сомнением принимая его ответ, и они вновь сплетались, словно лоза плюща и молодой побег бамбука. Потом она поила его сливовым компотом, щекотала и выспрашивала снова. Тирамису больше всего нравилась, конечно, Ёку Кицунэ, но сказать об этом вслух он и не думал. А та была хороша статью, стройна телом и красива лицом. Богатые чёрные волосы всегда были убраны назад, а две пряди по краям, словно бы выбившиеся невзначай, струились с висков, обрамляя красивое тонкое лицо. Настоящее имя было Ёку Милаши, но её не зря прозвали «Кицунэ» – лисичка, она и вправду напоминала хитрого красивого и гибкого зверька. И, да, он не раз ловил на себе её заинтересованный взгляд. Однажды даже, когда госпожа не видела, она ему откровенно состроила ему глазки, но сразу же, смутившись и покраснев, отвернула лицо. Когда же это было?..
Да, как раз накануне приезда высоких гостей из Эдо. Все готовились к пышному приёму, и служанки бегали как угорелые, а повара и садовники сбились с ног. Только Тирамису Нахари взирал на эту беготню отстранённо и немного свысока. Хозяйственные заботы не входили в его обязанности. И он дожидался приезда гостей, тренируя себя, чтобы внутренне не поддаться той суете, что творилась в поместье. «Среди бегущих – остановись, среди кричащих – замолчи»… и он, сидя у входа, уйдя в свой внутренний мир, мысленно чертя перед собой иероглиф «Хэйуа» - спокойствие. Наверное, поэтому он не сразу обратил внимание, как на него смотрит Ёку Кицунэ. Она тоже, бросив дела, бесстыдно разглядывала сидящего самурая. Разглядывала с какой-то дерзостью, словно бы примериваясь… так во всяком случае показалось Тирамису. Впрочем, служанка сразу же, покраснев, отвернулась, а он сам отбросил эти мысли, как несущественные. Мало ли что там придумала себе эта девчонка?
Весь тот день, как и все предыдущие дни, Тирамису раз за разом тренировал древний удар «тоцузен-но-ракурай» - удар молнии. Он уже знал, что ему предстоит поездка в Наруто, и хотел было ехать сразу, но госпожа Анури-сан настояла, чтобы он присутствовал на приёме…
Тирамису приоткрыл глаза и допил содержимое пиалы. Что же было на том приёме?
Кроме торговцев из Эдо и Киото, там были гости из далёкой северной страны. Страны Заснеженных Равнин, да. Он снова закрыл глаза, вспоминая. Он был очень увлечён беседой с их переводчиком Рёниду-сан… увлечён беседой, и, видимо, пропустил что-то важное.
Тирамису Нахари глубоко вздохнул, вспоминая.
Эти торговцы, как и сам Рёниду-сан были из больших городов где-то очень далеко на западе. Мосу-кио… и Са-ну-питибуро… как-то так. Названия были заковыристые и неблагозвучные для японского уха, но Тирамису и не думал как-то выразить своё непочтение к странному языку гостей. С чего же началась их беседа? Ах, да – со стихов. Гости осматривались по сторонам, говорили по-своему, и о чём-то смеялись, видимо им всё очень нравилось. И когда Тирамису вежливо спросил, что же их так развеселило, то Рёниду-сан сказал, что они вспомнили стихи… Да, тогда и завязался их разговор. То, первое стихотворение, которое так зацепило его. Про природу и цветы. Его почему-то не записали. Как же оно звучало?
Тирамису, налив себе ещё сливового компота, вновь погрузился в воспоминания.

Как хорошо летом созерцать природу
Вдали от больших городов.
К моим гэта липнет сырая земля.
Уйду я в поле, где много цветов,
И там раскрою «хару»
Пусть все видят…

Тирамису улыбнулся, вспоминая. Точно. Ему в душу запал этот стих, и с него началась их беседа. Раскрыть хару на глазах у всех, утопая в цветах… это был, такой возвышенный и поэтичный образ, что он захотел узнать больше. Да, и почти весь вечер они проговорили с Рёниду-сан. Верно. Но, что, же происходило ещё? С кем говорила его госпожа? На утончённое чело самурая легла морщина, он нахмурился, вспоминая. Там было несколько очень влиятельных чиновников и торговцев из Киото и Эдо. Этот приём планировали давно, и слуги шептались о них, ещё задолго до прибытия. Самых сановитых и богатых было трое.
Первого звали Гребуко Каруману. Это был почтенный муж лет пятидесяти с благородной сединой в волосах. Его можно было бы даже назвать красивым, если бы не маленькие, постоянно бегающие глазки. Они словно бы подозревали всех вокруг, и это портило весь его благородный облик. Так, во всяком случае, казалось Тирамису Нахари. Хотя, кто он такой, чтобы обсуждать или осуждать такого большого и значимого человека? Про него говорили, что он пользуется неограниченным доверием распорядителя финансов императорского дома в Киото. Могущественный человек, один из богатейших в стране Хотэру Носукэ позволял ему пускать в торговый оборот капиталы императорской фамилии. Итак, Гребуко Каруману появился в Кобэ и госпожа Анури-сан, конечно же, отлично знала, что это за человек.
Следующим был богатый судовладелец Подоно Нахапи. Это был толстый человек в кричаще богатых одеждах. По мнению Тирамису, это было на грани невежливости и открытого превозношения, так заявлять о своём достатке. Но, конечно же, свои мысли, самурай оставил при себе. Про этого судовладельца ходили слухи, что он провёл несколько нечестных сделок с купцами из Ханкоку (Корея). Кроме торговых судов он обладал ещё и несколькими боевыми кораблями. Говорят, что однажды он даже ограбил и утопил небольшой купеческий караван из Тюгоку (Китай). Море скрыло все следы, убитые торговцы отправились к рыбам, никто не всплыл и не пожаловался, но слухи продолжали ходить по устам, будоража человеческие умы.
Третьей знаменитостью был красивый чиновник лет тридцати пяти из Эдо, Муногу Домогаси. Его дорогое кимоно хоть и не кричало яркими красками, но цвета были подобраны со вкусом, а в оплётку ножен короткого меча-вакидзаши был искусно вплетён фиолетовый шнурок. Неброско, но с очень большим вкусом. Тирамису бы не удивился, если бы оказалось, что господин Домогаси ещё и пишет хорошие стихи. Чиновник происходил из очень знатной семьи и был вхож во многие высокие круги как в своём Эдо, так и в столичном Киото. Про него говорили, что он большой знаток в соблазнении женщин, что впрочем, неудивительно, при его красоте и изысканных манерах.
Остальные приглашённые были купцы и чиновники рангом пониже, а также  многочисленные слуги, и охрана оных. Тирамису в душе был весьма рад, что тоже получил приглашение присутствовать на этом торжественном приёме. Конечно, дело было в его тайной близости с госпожой Анури-сан, и строго говоря, ему не обязательно было там находиться, но госпожа, почему-то, рассудила иначе… После трапезы и всех официальных церемоний, гости могли выйти в сад и свободно общаться… и вот тогда Тирамису Нахари зацепился за стихотворения, что соблаговолил начертать ему Рёниду-сан. А что же в то время делала госпожа?
Нет, Тирамису, конечно, постоянно держал в поле зрения охрану у ворот усадьбы, и время от времени оглядывал гостей и их слуг, чтобы убедиться, что всё в порядке, да, …а, что же, госпожа? А Анури-сан о чём-то почтительно общалась с этими тремя важными персонами. Тирамису не слышал, о чём они говорили, но, конечно, у госпожи были свои торговые интересы, и эти интересы требовали держать самый добрый контакт с такими людьми. Тут всё было правильно, но зачем, же ей понадобилось так резко удалить Тирамису Нахари из Кобэ? Этой усадьбой можно владеть и находясь при Анури-сан. Зачем?
Значит… значит госпожа выбрала кого-то из этих троих, и торговые интересы, по всей видимости, потребовали большего, чем просто деловые отношения. Вот, единственная причина. Тирамису открыл глаза и глубоко вдохнул летний воздух. За висячими ветвями ивы мелькнула чья-то фигура. Ну, конечно, это Ёку Кицунэ тихонько подглядывала за ним.
- Ёку-сан! – Воскликнул самурай. – Это ты принесла сливовый компот?
Зашуршали ветви ивы, и смиренно склонив голову, под свод ветвей вошла молодая служанка.
- Да, господин. Я так и подумала, что вы захотите отдохнуть в тени этого дерева. – Она не поднимала глаз.
- Ты всё правильно сделала. – Похвалил её Тирамису. Лёгким  движением руки он отпустил её.
Девушка, склонив голову, тихо попятилась назад, но в последний момент не удержалась и стрельнула озорными глазами на лицо Тирамису. Самурай сделал вид, что не заметил этой дерзости. Он вернулся к своим мыслям.
Итак, кто же из этих троих? Он был уверен, что госпожа Анури-сан не станет вступать в повторный брак. Хуже нет, чем зависеть от того, кто глупее тебя. Так было с её мужем… Но тот весьма удачно погиб, и Анури-сан стала свободной. Слишком уж хорошее у неё положение, чтобы терять его. Это было бы весьма неразумно. Значит, имеет место тайная интрижка к обоюдной пользе и выгоде. Но с кем?
Господин Каруману был уже не молод. Да, в нём ещё оставалась крепость, как в старом дубе, но… Тирамису вновь закрыл глаза, отрешаясь от личных эмоций, симпатий и антипатий. Подавив в себе чувство уязвленного любовника, он старался мыслить трезво и отстранённо. Киото довольно близко к Кобэ и видеться можно было бы довольно часто. Но это вторая сторона вопроса…  Первое и главное было то, что приобретает Анури-сан от такого союза. Гребуко Каруману был женат на двоюродной сестре своего господина. А госпоже точно не захочется наживать таких врагов. Нет. К тому же, по очень уж тонкому льду идёт господин Каруману. Если в императорском доме обнаружат неточности в финансовых отчётах – а это, если верить шепоткам, рано или поздно случится – то пойдя на казнь, такой человек потянет за собою всех. Нет, такие друзья опаснее самых лютых врагов, а госпожа Анури-сан, наверняка знает куда больше его. Тирамису отрицательно покачал головой. Оставались двое.
Подоно Нахапи? Он был очень богат, и к тому же, не женат. Хотя, у него и было несколько детей от наложниц. Его торговые суда ходили в Ханкоку, в Тюгоку,  и много дальше. Но, иметь дело с человеком кичливым и заведомо нечестным? Анури-сан была слишком щепетильна в вопросах честности, и не любила показного чванства. Тут она была подобна самураю, и Тирамису чувствовал это. Вряд ли это мог быть господин Нахапи.
Оставался третий.
Господин Домогаси ведал многими важными вопросами
К тому же, он лет семь назад овдовел. Все помнили эти события как «заговор тринадцати ронинов». Тогда по всей Японии прогремело имя молодого самурая Машико Атоши. Его добрый друг как раз направлялся в Нанкоку на службу к своему теперешнему господину, и судьбе было угодно, чтобы он остановился на ночь у своего товарища, одного из охранников служащих клану Домогаси. Тёмной безлунной ночью тринадцать разбойников, из которых, сказать по чести, ронинами являлись всего пятеро, подожгли дом с женской стороны, а сами, пользуясь неразберихой, напали со стороны сада. Выскочивших на огонь стражей, почти всех положили стрелами из темноты сада. Когда большинство охранников пали или были серьёзно ранены, нападавшие посчитали, что угрозы больше нет, и, выхватив мечи, ринулись в дом.  Они не учли только одного. Молодого самурая Машико Атоши. Он, услышав крик своего друга, выскочил перед ними в одной набедренной повязке, но зато, со своей катаной в руке. Он один храбро ринулся на десятерых нападавших, и в свете пожара его меч заблистал как молния. Враги падали к его ногам один за другим. Расправившись с разбойниками, Машико нашёл среди раненых своего друга. К счастью тот был жив. Прибежавшие на пожар люди и городские охранники Эдо увидели только молодого самурая, держащего в руках раненого друга, да десять разрубленных трупов у его ног. Сам Тирамису познакомился с ним, когда пришёл навестить того раненого охранника. Пришёл и услышал, как его лежащий товарищ читает Машико Атоши своё стихотворение.

И если вновь закат решил,
Зажечься среди ночи,
Он не обманет
Того.
Чья катана, решит, кто встретит,
Завтрашний свет нового дня.
Но почему от пожара,
Краснеет лицо?..

Машико с уважением выслушал стихотворение, а Тирамису, не удержавшись, насколько мог учтиво сказал, что последнюю строку лучше поменять на «краснеет земля», имея ввиду, что та окрасилась кровью убитых врагов. Раненый поблагодарил его и сказал, что так и вправду будет лучше. Он, конечно же, переживал, за погибшую в пожаре госпожу, и испытывал муки совести, что не смог её защитить.
Тогда-то и началась их дружба с Машико Атоши. Господин Муногу Домогаси просил его остаться в Эдо на службе у него самого, однако молодой самурай ответил, что у же дал обещание господину Хароши из Нанкоку. Муногу Домогаси согластно кивнул, и не стал удерживать храброго воина.
Итак, остаётся Домогаси… Однако он проживает в Эдо, а это очень далеко от Кобэ. Хотя… Тирамису встрепенулся, вдруг вспомнив, как на том приёме его все поздравляли… С чем? Ах, да! Тирамису выдохнул, вспомнив. Его поздравляли с повышением и переводом в Киото. Вот в чём дело.
Значит Муногу Домогаси стал теперь тайным другом госпожи. Поэтому Анури-сан и поспешила удалить Тирамису Нахари сюда – в маленькую усадьбу «Плакучая Ива». Но в его спальне, в потайном шкафу лежала купчая, и туда было вписано его имя. Он впервые в жизни стал обладателем собственного, пусть и небольшого, но красивого дома и сада. Конечно, рыбные промыслы и фабрика фарфора в Наруто стоили куда больше, но, за его услуги, надо признать, это была поистине высокая награда. А сливовый компот, так умело подсунутый служанкой, мог означать только одно – «Я о тебе не забыла. Мои мысли с тобой. Просто сейчас так надо. Поверь мне». И пока Анури-сан вынуждена оказывать внимание господину Домогаси, своему верному вассалу она подарила свою самую красивую служанку – Ёку Кицунэ. Это не было немилостью. Это не было опалой. Это был очень деликатный жест к своему верному слуге.
 «Чтобы увидеть ясно, сначала нужно закрыть глаза» - воистину, эта мудрость переживёт века и тысячелетия.
Тирамису встал, выгнул спину, разминая её и, выйдя из-под ивовых ветвей, пошёл дальше, за огород. Там он ещё не был. Теперь, когда камень упал с души, и он увидел всё так ясно, на сердце просилось другое стихотворение. Но как выразить то, что повисло лёгкой радостной дымкой в душе? Как отразить внутреннюю грусть, сменившуюся пониманием, а затем и умиротворением. Нет, словно бы мельничный жёрнов, который никак не мог прокрутиться до конца, сердце самурая замерло на полувздохе. Словно бы маленький камешек застрял где-то там и не давал провернуться до конца этому внутреннему колесу. На сердце просился возвышенный слог, но разум не успевал за ним. Сойдя с белой дорожки, он зашёл за скальное ограждение и пошёл по протоптанной траве тропинки между посадками.
Всюду виднелись ухоженные грядки. Тюгокская капуста, редька и батат возвышались сочными стеблями. Видно было, что тут работал очень ревностный и усердный человек. Далее шли большие грядки с гречихой-соба. По обоим бокам от высокого каменного забора шли полосы стеблей кукурузы. Тирамису прошёл далее и наконец, услышал кудахтанье кур и утиное крякание. Какой-то невысокий человек с закатанными штанинами и обмотанной платком головой что-то говорил. Тирамису подошёл ближе и увидел, что тот отчитывает мальчишку лет восьми. Ребёнок дулся и что-то перечил в ответ. Большая перевёрнутая глиняная плошка лежала в пыли.
- … говорю же тебе, что в такую жару забыть дать птицам воды, это всё равно, что убить их. Понимаешь? Они умрут без свежей воды. Неужели тебе не жаль бедных птиц? А что мы скажем господину, если так случиться? Он доверил нам…
- Я не хочу следить за курами! Я хочу быть самураем! – Воскликнул в ответ мальчишка.
- Самурай в первую очередь, это верность. Что скажет наш господин, если ты не смог сделать малое дело? Неужели он доверит тебе что-то важное?
- Не хочу я возиться с курами! – Упрямо повторил мальчик. Схватив прутик, лежащий в пыли, он взмахнул им, словно мечём. Я буду учиться сражаться.
- Осёру, ты слишком упрям. – Воскликнул его отец. – Боюсь, однажды, это принесёт тебе беду…
- Да, это правда. – Тирамису Нахари остановился рядом с ними. – Тебе надо прислушаться к отцу.
-О! Господин! – Воскликнул садовник и склонился в почтительном поклоне.
Мальчишка, опустив прутик, с недоверием уставился на самурая. Тот перед кем так уважительно склонил голову его отец, совсем не походил на господина. Осёру уже видел богатых господ, они были облачены в красивые цветные одежды. У самураев всегда были два острых меча за поясом, а этот… хм. Мальчик испытующе оглядывал его. Босой, в полураспахнутом застиранном кимоно.
- Ну, раз ты не хочешь поить птиц в такую жару, то это сделаю я. – Тирамису с улыбкой обратился к упрямому Осёру.
Он поднял плошку, лежащую в пыли и, подойдя к ручью, зачерпнул оттуда воды, а затем, перегнувшись через изгородь, аккуратно поставил чашу на пыльную истоптанную птицами землю. Куры сразу же обступив воду, принялись пить, забавно задирая головы. Затем к поилке дружной гурьбой устремились утки.
- Господин, простите меня. Это я не уследил. – Садовник не смел поднять свои глаза.
- Ты всё правильно сделал. – Тирамису улыбнулся. – Молодёжь надо учить. Это порой требует много времени и терпения...
- Если ты самурай, то где твои мечи? – Вдруг дерзко и недоверчиво спросил мальчик.
- Я убираю их, когда мне надо напоить кур и уток. – Ответил ему Тирамису.
- А ты научишь меня сражаться? – Спросил Осёру.
- Тебе сначала следует научиться слушаться своего отца. Иначе из тебя ничего не выйдет. Ни самурая, ни садовника. 
Тирамису, ещё раз, взглянув на птиц, развернулся, чтобы уйти. В сердце складывался некий смутный образ. Некоторые вещи, кажущиеся незначительными, в действительности, оказывались, очень важны. Верность своему господину, в его случае – госпоже. Верность, в том, чтобы вовремя сделать нужное дело: сразиться ли с врагом, или напоить кур. Во всём нужна верность и усердие.
- Господин, не сердитесь на моего сына. – Садовник, склонившись, почтительно посеменил вслед за ним. – Он ещё мал и глуп. К тому же он такой упрямый…
- Ничего. – Тирамису улыбнулся, вспоминая свои недавние переживания. – На всё нужно время. Я не сержусь. Наоборот, я очень доволен. Я обходил сад и огород, и увидел, что он в образцовом порядке. Вы очень усердный и ответственный человек. Я ценю это.
- О, господин… - Садовник, ещё раз низко поклонился, и на его глазах засверкали слёзы. – Благодарю вас.
Тирамису Нахари кивнув,  не спеша отправился в обратный путь. Дойдя до конца огорода, он наклонился и пальцем начертил в пыли иероглиф «сенсай-са» - деликатность.

***

Полная луна тихо светила над замершей в темноте усадьбой «Плакучая Ива». Ворота и двери были заперты на ночь, и после вечернего омовения, Тирамису Нахари сидел на мягкой стёганой циновке у себя в спальне. Стопка летних тонких одеял лежала рядом. Он услышал лёгкий шорох за раздвижной дверью-сёдзи.
- Ёку. – Тихо позвал он.
Сразу же, без всякого скрипа, отъехала перегородка, и девушка неслышной тенью перебралась в комнату. Прежде чем подойти, она толкнула сёдзи, ставя её на место.
- Скажи, Ёку, ты умеешь разминать плечи?
- Да, господин. Я часто делала так госпоже. - Она, чуть слышно шурша лёгким ночным кимоно, переместилась за спину самурая.
- Тогда помоги мне. Они немного затекли… - Тирамису закрыл глаза, чувствуя, как тонкие пальцы, легко, словно ветерком, опускают с его плеч ночную накидку. Руки девушки казались чуть прохладными, а её горячее дыхание обжигало шею. Он вдруг вспомнил, что Анури-сан то ли в шутку, то ли всерьёз, говорила, что Ёку Милаши влюблена в него. Похоже, это было правдой. Он почувствовал, как ладони девушки гладят его руки.
- Господин… я так рада.  – Не выдержав, вдруг, прошептала она.
Тирамису мягко положил свои руки поверх её ладоней. Он почувствовал, как быстро бьётся сердце Ёку Кицунэ, и его сердце начинает стучать в ответ. И в тот же самый миг, невидимые колёса провернулись в его душе, и возвышенные строки поднялись из сердца в разум.

В слезинке дождя в краткий миг,
Моргнув… отражается мир.
И подобно ему,
В куриной поилке луною,
Мелькнёт, вдруг… лицо самурая.
Катану свою отложив,
Спешу напоить бедных птиц.


Ан Ма Тэ. Находка. Май 2026. г

Примечания.
Канкоку  - Корея.
Сайшюто – остров Чеджудо (Южная Корея)
Сима-энага – японская белая синичка
Ватихари Хаватай – см. рассказ «Стихи Страны Заснеженных Равнин»