Валентин и 12 осчастливленных женщин Том 5. Фаина

«Валентин и двенадцать осчастливленных женщин»

Том пятый. Девять историй о женщинах, которые перестали бояться быть видимыми

---

Часть первая. Фаина

Она пришла с картиной.

Валентин открыл дверь и увидел женщину, которая стояла на пороге, держа перед собой холст, обёрнутый крафтовой бумагой. Лица её почти не было видно за этим прямоугольником, и в этом было что-то символическое — как будто она пряталась за своей работой.

— Это вам, — сказала она, и голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым, как у человека, который долго молчал, прежде чем заговорить. — Я Фаина. Фаина Соболева. Я от Ульяны. Она сказала, что вы помогли ей разобрать чемодан. А я... я не могу показать лицо.

Валентин принял картину, прислонил её к стене и отступил, пропуская гостью.

— Проходите. Ложитесь. Туфли можете снять.

Фаина вошла и замерла посреди кабинета, разглядывая его с тем же вниманием, с каким Ульяна разглядывала альбом, а Дарина — огонь в камине. Ей было около сорока пяти. Высокая, с крупными, выразительными руками — такими, какие бывают у пианистов или скульпторов. На безымянном пальце — серебряное кольцо старинной работы, на запястье — следы краски, которую, видимо, не успела отмыть. Одежда была странной: дорогой кашемировый свитер и старые, заляпанные краской джинсы. Как будто она собиралась в два разных места и остановилась на полпути.

Она сняла туфли, легла на диван, но не расслабилась — продолжала сжимать в руках край рукава, как будто боялась, что её сейчас попросят уйти.

— Я художница, — сказала она, глядя в потолок. — Вернее, я была художницей. Пятнадцать лет назад у меня была выставка. Первая и последняя. На неё пришли мои родители, мои друзья, мои учителя из института. И один критик. Он написал рецензию. Знаете, что он написал? «Работы Соболевой — это женское рукоделие, которому не место в серьёзной галерее. Мило, но бессодержательно». Отец прочитал и сказал: «Ну вот, Фая, я же говорил — не позорься».

Она замолчала. Валентин не торопил.

— С тех пор я не выставлялась. Я работаю дизайнером в рекламном агентстве, делаю макеты для упаковок — скучные, безопасные, которые никто не критикует. А рисую по ночам, в старой кладовке, которую переделала под мастерскую. Никто не видит моих картин. Даже муж. Я прячусь. Понимаете? Я прячусь, потому что боюсь, что если меня увидят — снова скажут: «Не позорься». Это как будто внутри меня сидит тот критик и повторяет: «Ты бездарна. Твоё место на кухне. Не высовывайся».

Она повернула голову и посмотрела на Валентина. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные, и в них горел огонь, который она пятнадцать лет пыталась погасить.

— Но я больше не могу прятаться. Мне сорок пять. Если не сейчас, то когда? Я хочу выставку. Настоящую. Но я боюсь. Боюсь, что снова придут и скажут: «Женское рукоделие». Боюсь, что отец, уже покойный, окажется прав. Боюсь, что я действительно бездарна. И этот страх парализует меня сильнее любого запрета.

— Я расскажу вам девять историй, — сказал Валентин. — О женщинах, которые боялись быть видимыми. И перестали.

— Рассказывайте, — прошептала Фаина.

Повесть вторая. Та, которая перестала прятать рукописи

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Фаину.

— Вторая история — про женщину, которая боялась, что её слова — это просто «женское рукоделие», — начал он. — Её звали Джейн. Джейн Остин. Вы читали её романы? «Гордость и предубеждение», «Разум и чувства»? Их экранизировали десятки раз, но в её время никто не знал, кто она. Она публиковалась анонимно. На титульном листе стояло: «Автор — леди». Не имя, не фамилия — просто «леди».

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено.

— Джейн жила в доме своего отца, сельского священника. Она писала в гостиной, где вечно кто-то болтал, смеялся, играл на фортепиано. У неё не было своего кабинета — только маленький столик у окна. Она писала на клочках бумаги, которые можно было мгновенно спрятать под промокашку, если кто-то входил. Она боялась, что её увидят. Боялась, что скажут: «Куда тебе? Ты же женщина. Твои романы — это пустяки, женские штучки, несерьёзно».

Фаина слушала, и её губы сжались в тонкую линию.

— Её первый роман, «Гордость и предубеждение», отвергли. Издатель даже не стал читать — вернул рукопись с пометкой «отказано». Она спрятала рукопись в ящик и не доставала пятнадцать лет. Пятнадцать лет! Как вы. Она писала «в стол», для себя, думая, что никогда не увидит свои книги напечатанными. Но однажды она всё-таки решилась. И отдала рукопись другому издателю. И её напечатали.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Знаете, что написал о ней критик — не тот, что отверг, а другой, уже после её смерти? Он написал: «Шекспир не создал более живых характеров». Её называли гением. Но она этого уже не узнала. Она умерла в сорок один год, так и не увидев своего настоящего успеха.

Он замолчал. Тишина в кабинете была такой плотной, что Фаина слышала, как потрескивают угли.

— Почему вы рассказываете мне это? — спросила она тихо. — Она умерла. Она не успела.

— Она успела написать. Она успела опубликовать. Она перестала прятать рукописи в ящик. Да, она не узнала масштаба своей славы. Но она сделала главное — она позволила себе быть видимой. И её слова пережили её на двести лет. Ваш критик — он кто? Вы помните его имя?

Фаина задумалась.

— Нет. Я помню только рецензию.

— А имя?

— Нет. Не помню.

— Вот видите. Его забыли. А вас — вас ещё могут помнить. Если вы перестанете прятаться. Если перестанете писать в кладовке. Выставка — это страшно. Но Джейн Остин тоже было страшно. Она всё равно отдала рукопись. Попробуйте и вы.

Повесть третья. Та, которая перестала бояться своего голоса

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Фаину.

— Третья история — про женщину, которой говорили, что у неё нет голоса, — начал он. — В буквальном смысле. Она родилась в бедной семье, в маленьком городке, где все знали друг друга. У неё был странный, низкий, с хрипотцой голос — такой, какой обычно называют «прокуренным», хотя она никогда не курила. В школе над ней смеялись. Учительница пения говорила: «Тебе надо молчать, ты портишь хор». И она замолчала. Перестала петь. Перестала даже напевать себе под нос, когда готовила. Она решила, что её голос — это что-то постыдное, что нужно прятать.

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено.

— Её звали Эдит. Эдит Пиаф. Вы, конечно, знаете это имя. Но вы, возможно, не знаете, что она не просто пела — она стала голосом целой нации. Её голос, тот самый «уродливый» голос, за который её дразнили в детстве, оказался одним из самых узнаваемых в истории музыки. Когда она выходила на сцену — маленькая, некрасивая, в простом чёрном платье, — зал замирал. Потому что она пела не горлом — она пела сердцем. И это было слышно.

Фаина слушала, и её рука, лежащая на груди, чуть дрогнула.

— Но я хочу рассказать не о её славе, — продолжил Валентин. — А о том моменте, когда она решилась. Ей было около двадцати. Она пела на улице — просто чтобы заработать несколько монет. И мимо проходил человек. Его звали Луи Лепле. Он был владельцем кабаре. Он остановился, послушал — и сказал: «У тебя необычный голос. Приходи ко мне, я дам тебе работу». И она пошла. Ей было страшно. Она думала: «Я уродлива, я плохо одета, мой голос — это не голос, а хрип». Но она всё равно пошла. И это изменило всё.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Она потом говорила журналистам: «Я не родилась великой певицей. Я просто перестала слушать тех, кто говорил мне "молчи". Я начала петь — и мир услышал». Понимаете? Её голос не изменился. Изменилось только одно: она разрешила себе звучать.

Он наклонился вперёд и посмотрел на Фаину.

— Вам говорили: «Не позорься». Вам говорили, что ваше искусство — это «женское рукоделие». Но это не так. Это ваш голос. И вы имеете право на то, чтобы он звучал. Не для критика, не для отца, не для галерейщиков. Для себя. А остальные — они либо услышат, либо нет. Это их выбор. Но вы должны дать им шанс.

Повесть четвёртая. Та, которая перестала бояться, что её успех убьёт любовь

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Фаину.

— Четвёртая история — про женщину, которая боялась, что её талант — это наказание, — начал он. — Её звали Марина. Марина Цветаева. Знаете, что она писала в дневнике? «Я знаю, что я поэт. Но я также знаю, что женщина-поэт — это чудовище. Мужчины не любят таких женщин. Они их боятся».

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено, и тени на стенах вздрогнули.

— Она была гениальна. Но её гениальность пугала. Муж, Сергей Эфрон, любил её, но не мог вынести её силы. Друзья восхищались её стихами, но отходили в сторону, когда ей нужна была помощь. Она жила в нищете, одна с детьми, потому что не умела и не хотела быть «удобной». Она не прятала свой дар, но всю жизнь расплачивалась за него одиночеством.

Фаина слушала, и её лицо было напряжённым.

— Однажды она написала стихотворение. Оно называлось «Мне нравится, что вы больны не мной». Знаете, о чём оно на самом деле? О свободе. О том, что любовь — это не цепи. Что можно любить и оставаться собой. Что можно быть поэтом — и женщиной. И не надо выбирать.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Цветаева не боялась быть видимой. Она боялась другого — что её видимость убьёт любовь. Что если она будет слишком яркой, слишком громкой, слишком талантливой — её бросят. И этот страх, к сожалению, сбывался. Но знаете, что она сказала в конце жизни? «Я не жалею. Я была собой. И это — единственное, что имеет значение».

Он наклонился вперёд и посмотрел на Фаину.

— Ваш отец говорил вам: «Не позорься». Но, может быть, он боялся не за вас. Может быть, он боялся, что ваш успех сделает вас чужой. Что вы уйдёте из его мира — мира, где женщина должна быть скромной, удобной, незаметной. И вы, услышав это, решили остаться. Спрятались в кладовке, чтобы не потерять любовь. Но вы потеряли себя. А это — единственное, что действительно имеет значение.

Повесть четвёртая. Та, которая перестала бояться, что её успех убьёт любовь

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Фаину.

— Четвёртая история — про женщину, которая боялась, что её талант — это наказание, — начал он. — Её звали Марина. Марина Цветаева. Знаете, что она писала в дневнике? «Я знаю, что я поэт. Но я также знаю, что женщина-поэт — это чудовище. Мужчины не любят таких женщин. Они их боятся».

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено, и тени на стенах вздрогнули.

— Она была гениальна. Но её гениальность пугала. Муж, Сергей Эфрон, любил её, но не мог вынести её силы. Друзья восхищались её стихами, но отходили в сторону, когда ей нужна была помощь. Она жила в нищете, одна с детьми, потому что не умела и не хотела быть «удобной». Она не прятала свой дар, но всю жизнь расплачивалась за него одиночеством.

Фаина слушала, и её лицо было напряжённым.

— Однажды она написала стихотворение. Оно называлось «Мне нравится, что вы больны не мной». Знаете, о чём оно на самом деле? О свободе. О том, что любовь — это не цепи. Что можно любить и оставаться собой. Что можно быть поэтом — и женщиной. И не надо выбирать.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Цветаева не боялась быть видимой. Она боялась другого — что её видимость убьёт любовь. Что если она будет слишком яркой, слишком громкой, слишком талантливой — её бросят. И этот страх, к сожалению, сбывался. Но знаете, что она сказала в конце жизни? «Я не жалею. Я была собой. И это — единственное, что имеет значение».

Он наклонился вперёд и посмотрел на Фаину.

— Ваш отец говорил вам: «Не позорься». Но, может быть, он боялся не за вас. Может быть, он боялся, что ваш успех сделает вас чужой. Что вы уйдёте из его мира — мира, где женщина должна быть скромной, удобной, незаметной. И вы, услышав это, решили остаться. Спрятались в кладовке, чтобы не потерять любовь. Но вы потеряли себя. А это — единственное, что действительно имеет значение.

Повесть пятая. Та, которая перестала прятаться от мужа

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Фаину.

— Пятая история — про женщину, которая боялась, что муж увидит её картины, — начал он. — Её звали Вера. Она не была профессиональной художницей. Она работала бухгалтером, считала чужие деньги с девяти до шести, а по вечерам, когда муж засыпал, запиралась в кладовке и писала акварели. Она никому их не показывала. Особенно мужу.

Он помолчал, подбирая слова.

— Муж у Веры был хороший. Инженер, умный, заботливый. Но он был из тех мужчин, которые всё меряют пользой. «Зачем тебе рисовать? — спросил он однажды, увидев у неё в сумке тюбик с краской. — Это же не приносит денег. Лучше бы отдохнула, у тебя глаза устают». И Вера перестала доставать краски при нём. Она решила: «Он не поймёт. Он будет смеяться. Или, что хуже, скажет: "Это несерьёзно"». И она спряталась.

Фаина слушала, и её рука, лежащая на груди, чуть дрогнула.

— Она пряталась шесть лет, — продолжил Валентин. — Шесть лет она рисовала по ночам, запираясь на ключ. А однажды случилось то, чего она не ожидала. Муж зачем-то полез в кладовку — кажется, искал старые инструменты — и увидел её картины. Вера вошла и застала его. Он стоял посреди кладовки, держа в руках акварель — ту самую, с закатом над озером, которую она считала своей лучшей работой. И молчал.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Вера приготовилась к худшему. «Сейчас он скажет: "Тратишь время на ерунду"». Но он сказал другое. Он сказал: «Я не знал, что ты такая». Вера не поняла: «Какая?» Он ответил: «Талантливая». Оказалось, он не считал рисование ерундой. Он считал, что Вера просто «балуется». А когда увидел — понял. И ему стало стыдно, что он не замечал этого шесть лет.

Фаина выдохнула — длинно, как будто сдувала воздух из переполненного шара.

— Сейчас у Веры своя студия. Маленькая, но настоящая, с мольбертом и окном на север. Муж сам помог ей её обустроить. И когда она говорит о нём, она улыбается. «Он не враг, — сказала она мне однажды. — Он просто не знал. А я не говорила. Я боялась, что если он увидит, он отвернётся. А он — нет».

Валентин наклонился вперёд и посмотрел на Фаину.

— Ваш муж не видел ваших картин. Вы сказали, что прячете их даже от него. Может быть, он тоже «не знает»? Может быть, он, как муж Веры, думает, что вы «балуетесь»? А если показать — он увидит? Конечно, страшно. Но Вера рискнула. И не пожалела.

Повесть шестая. Та, которая перестала бояться, что её увидят настоящую

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Фаину.

— Шестая история — про женщину, которая боялась не провала, а успеха, — начал он. — Её звали Ника. Она была фотографом. Не просто фотографом — она снимала портреты. И не просто портреты — она умела поймать момент, когда человек перестаёт позировать и становится собой. Уязвимым, растерянным, настоящим. Её работы хвалили, их публиковали, её приглашали на выставки. И однажды её пригласили на самую главную выставку — в галерею, о которой она мечтала десять лет.

Он помолчал, подбирая слова.

— И она отказалась. Просто сказала: «Нет, я не готова». Организаторы удивились, друзья не поняли. А Ника не могла объяснить, что с ней происходит. Только мне, позже, она сказала правду. Она боялась не провала. Она боялась успеха. Потому что успех — это когда ты выходишь на сцену, и все на тебя смотрят. И все ждут, что ты снова сделаешь что-то гениальное. А вдруг не получится? Вдруг она больше не сможет? Вдруг тот портрет, который все хвалили, был случайностью?

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Она боялась, что её увидят. Не её работы — её саму. Увидят и скажут: «А мы думали, ты гений. А ты обычная». Она всю жизнь пряталась за камерой — и вдруг надо выйти из-за неё. Это было невыносимо страшно. И она отказалась.

Фаина слушала, и её лицо было бледным.

— И что было дальше? — спросила она почти шёпотом.

— Дальше она пришла ко мне. И я рассказал ей одну историю. Не про художницу — про актрису. Про женщину, которая боялась сцены до рвоты, до обмороков, до ночных кошмаров. Но она всё равно выходила. Потому что поняла: страх — это не стена. Это дверь. И если ты её откроешь — за ней будет жизнь.

— Кто эта актриса?

— Сара Бернар. Величайшая актриса своего времени. Её называли «божественной Сарой». Но она до последнего дня, до самой старости, перед каждым выходом на сцену чувствовала этот страх. Он никогда не уходил. Она просто научилась с ним жить. Она говорила: «Страх — это мой партнёр. Он заставляет меня быть лучше». Ника подумала и пошла. Не на ту большую выставку — сначала на маленькую, камерную. Но она пошла. И справилась.

Он наклонился вперёд и посмотрел на Фаину.

— Вы боитесь, что если вас увидят — скажут: «Женское рукоделие». Или — что ещё страшнее — увидят вас настоящую. Увидят, что вы не уверены в себе, что вы дрожите, что вы не бронзовая статуя, а живой человек. Но это и есть искусство. Показать не только картину — показать себя. Уязвимую, сомневающуюся, настоящую. Это страшно. Но это единственный способ перестать прятаться.

Повесть седьмая. Та, которая перестала бояться и выставилась

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Фаину.

— Седьмая история — про женщину, которая всё-таки выставилась, — начал он. — Её звали Марго. Она была художницей, как вы. Но в отличие от вас, она даже не пряталась в кладовке. Она вообще не рисовала. С детства ей говорили: «У тебя нет таланта». Мать говорила: «Займись чем-то полезным». Учитель рисования в школе сказал: «Тебе лучше петь — там хоть слух есть». И она поверила. Она стала бухгалтером, вышла замуж, родила детей. И ни разу в жизни не взяла в руки кисть.

Он помолчал, подбирая слова.

— А в пятьдесят три года она заболела. Ничего смертельного — обычная пневмония, но она долго лежала в больнице, глядя в потолок. И однажды ей принесли от соседки по палате акварельные краски. Просто чтобы развлечь. Она открыла коробку, понюхала — запах медовой акварели напомнил ей детство, школу, тот самый кружок, куда она ходила месяц, пока учитель не сказал: «Не твоё». И она начала рисовать. Прямо на больничной тумбочке, на обрывках бумаги. Цветы, небо, птиц — всё, что видела из окна.

Фаина слушала, и её глаза блестели.

— Через месяц она выписалась. Через два — купила мольберт. Через три — нарисовала свою первую настоящую картину. И знаете, что она сделала потом? Она отправила её на выставку. Не в галерею — в местный Дом культуры, где выставлялись самодеятельные художники. Но для неё это был Эрмитаж.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Она пришла на открытие и встала в углу, готовая услышать: «Это несерьёзно», «Женское рукоделие», «Поздно, милочка, надо было раньше». Но никто этого не сказал. К ней подошла незнакомая женщина и сказала: «Мне очень нравится ваша работа. Она тёплая». И Марго заплакала. Прямо там, у своей картины. Потому что она ждала этого «нравится» пятьдесят три года.

Он наклонился вперёд и посмотрел на Фаину.

— Марго не стала великой художницей. Но она перестала прятаться. Она поняла: лучше выставиться и услышать «это не идеально», чем не выставиться и всю жизнь гадать, что сказали бы люди. Ваша выставка — она не должна быть идеальной. Она должна быть вашей. И кто-то обязательно подойдёт и скажет: «Мне нравится. Она тёплая». Этого достаточно.

Повесть восьмая. Та, которая перестала ждать идеального момента

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Фаину.

— Восьмая история — про женщину, которая ждала подходящего момента, — начал он. — Её звали Луиза. Она была скульптором. У неё была мастерская — старая, холодная, с протекающей крышей. Она лепила из глины удивительные вещи: женские фигуры, текучие, как вода, и одновременно мощные, как земля. Но никто их не видел. Потому что Луиза ждала.

Он помолчал, подбирая слова.

— Она говорила себе: «Вот доработаю эту серию — и устрою выставку». Она дорабатывала серию, но тут же начинала новую, потому что предыдущая казалась ей несовершенной. «Вот найду хорошую галерею — и покажу». Она искала галерею, но все были «недостаточно хороши». «Вот когда у меня будет достаточно денег, чтобы снять зал...» Она копила, но цены росли. Она ждала. Ждала, когда её работы станут идеальными. Ждала, когда мир будет готов её принять. Ждала, когда страх пройдёт. Но страх не проходил, работы не становились идеальными, мир не готовился её принимать.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Однажды к ней в мастерскую случайно зашла соседка — простая женщина, которая даже не интересовалась искусством. Она увидела скульптуры и замерла. «Господи, — сказала она. — Это же чудо. Почему ты их прячешь?» Луиза начала объяснять: «Они ещё не готовы. Мне нужно ещё года два». Соседка посмотрела на неё и сказала: «Ты сама-то веришь в то, что говоришь? Ты просто боишься. Но пока ты боишься, жизнь проходит».

Он замолчал. Фаина смотрела на него не мигая.

— Луиза потом рассказывала мне, что эти слова ударили её сильнее, чем любая критика. Потому что соседка была права. Она не дорабатывала серию — она пряталась за доработкой. Она не искала идеальную галерею — она пряталась за поиском. И она перестала. Не сразу — но через месяц она собрала свои работы и отвезла их в маленькую галерею на окраине, ту самую, которую раньше считала «недостаточно хорошей». И знаете, что? Выставка прошла. Пришли люди. Кто-то хвалил, кто-то критиковал. Но это было уже неважно. Важно было то, что она перестала ждать.

Он наклонился вперёд и посмотрел на Фаину.

— Вы тоже ждёте, Фаина. Ждёте, что страх пройдёт. Ждёте, что картины станут идеальными. Ждёте, что кто-то придёт и скажет: «Покажи». Но никто не придёт. И страх не пройдёт. И картины не станут идеальными. Потому что идеальных картин не бывает. Бывают только показанные. Луиза поняла это. И вы поймёте.

Повесть девятая. Та, которая перестала бояться

Валентин откинулся в кресле и долго молчал. В камине догорали дрова, и алые угли подёргивались пеплом, как воспоминания, которые уже не жгут, а только тихо светятся. Фаина лежала на диване, и её пальцы, всё это время сжимавшие край рукава, медленно разжались. Она уже не выглядела так, как в начале, — загнанно, затравленно, будто ожидая удара. Что-то в ней изменилось. Не лицо, не поза — что-то глубже.

— Девятая история, — сказал он наконец, — будет короткой. Потому что она ещё не дописана.

Фаина повернула голову и посмотрела на него.

— Это история про женщину, которая пришла ко мне в кабинет и сказала: «Я боюсь. Боюсь, что моё искусство — это женское рукоделие. Боюсь, что если меня увидят — скажут: не позорься. Боюсь, что мой успех убьёт любовь. Боюсь, что уже поздно». И я рассказал ей семь историй. О Джейн Остин, которая прятала рукописи, но всё-таки отдала их издателю. О Пиаф, которой говорили «молчи», а она запела. О Цветаевой, которая боялась, что талант — это проклятие, но продолжала писать. О Вере, которая пряталась в кладовке и однажды показала мужу. О Нике, которая боялась успеха, но вышла из-за камеры. О Марго, которая начала рисовать в пятьдесят три и выставилась. О Луизе, которая перестала ждать идеального момента.

Он помолчал.

— Я рассказал ей эти истории. А потом она ушла. И я не знаю, что было дальше. Потому что девятая история — это её жизнь. И она ещё не закончена.

Он наклонился вперёд, и свет от камина упал на его лицо, сделав его резким и одновременно мягким, как старая гравюра.

— Вы пришли сюда, Фаина, с вопросом: «Как перестать бояться?» Но ответа нет — есть путь. Остин отдала рукопись. Пиаф запела. Цветаева написала: «Мне нравится, что вы больны не мной». Вера показала мужу. Ника вышла из-за камеры. Марго начала рисовать в пятьдесят три. Луиза перестала ждать. Каждая из них нашла свой способ. А какой будет ваш?

Фаина долго молчала. Потом медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла:

— Я не знаю. Но я, кажется, поняла главное. Страх — это не стена. Это дверь. И если я её открою — за ней будет жизнь. Я не обещаю, что пойду в галерею завтра. Но я обещаю, что покажу картину мужу. Сегодня. Просто поставлю её в гостиной, когда он вернётся с работы. И ничего не скажу. Пусть сам увидит.

Валентин ничего не ответил. Он смотрел на Фаину, и в его молчании было больше тепла, чем в любых словах.

Фаина встала. Подошла к картине, которую оставила у стены, подняла её, прижала к груди. На пороге обернулась.

— Знаете, что самое страшное? Не то, что он скажет: «Это плохо». А то, что он скажет: «Это хорошо». Потому что тогда мне придётся поверить. А это страшнее любой критики.

— Это и есть мужество, — сказал Валентин. — Поверить.

Она ушла. В камине догорали угли. За окном темнело, и Валентин ещё долго сидел в своём кресле, глядя на то место, где только что стояла картина. Завтра придёт другая женщина. И он расскажет ей другие истории.

КОНЕЦ ПЯТОГО ТОМА