Валентин и 12 осчастливленных женщин Том 6 Евгения

«Валентин и двенадцать осчастливленных женщин»
Том шестой. Девять историй о женщинах, которые перестали стыдиться своих желаний

---

Часть первая. Евгения

Она пришла с цветком. Орхидеей в горшке — белой, с нежно-розовой сердцевиной. Валентин открыл дверь и увидел женщину, которая протягивала ему цветок так, будто защищалась им. Ей было около тридцати пяти. Тёмные волосы, убранные в строгий пучок, очки в тонкой оправе, бежевый кардиган, застёгнутый на все пуговицы. Она была похожа на учительницу младших классов или на библиотекаря — из тех женщин, которые никогда не носят яркого, не красят губы, не смеются громко.

— Евгения, — представилась она. — Я от Ульяны. Она сказала, что вы помогли ей разобрать чемодан. А я... я свой чемодан даже не открывала. Я боюсь того, что там внутри.

Валентин принял орхидею, поставил её на каминную полку и отступил, пропуская гостью.

— Проходите. Ложитесь. Туфли можете снять.

Она сняла туфли — аккуратно, поставила их рядышком у дивана, поправила кардиган и легла. Сложила руки на животе и уставилась в потолок. Валентин сел в своё кресло у камина и молча ждал.

— Мне тридцать шесть, — начала она. — Я замужем одиннадцать лет. У меня двое детей. Мой муж — хороший человек. Он меня любит. Но я... — она запнулась. — Я никогда не испытывала того, что, как говорят, испытывают женщины. Ну, вы понимаете. Оргазм. Мне стыдно даже произносить это слово вслух. Я выросла в семье, где о сексе не говорили. Мама называла это «грязным делом». Бабушка говорила: «Порядочная женщина не получает удовольствия, она исполняет долг». И я исполняю. Одиннадцать лет. Я научилась притворяться. Я знаю, когда нужно вздохнуть, когда сжать руку, когда прошептать «да». Это как роль, которую я выучила наизусть. Но внутри меня — пустота. И стыд. Страшный, липкий стыд за то, что я хочу большего. За то, что у меня есть фантазии. За то, что иногда, когда муж засыпает, я представляю себе что-то... другое. И мне кажется, что я грязная. Испорченная. Не такая, как надо.

Она замолчала. Валентин не торопил.

— Ульяна сказала, что вы рассказываете истории. Расскажите мне. Может быть, я пойму, что со мной не так. Может быть, я перестану стыдиться.

— Я расскажу вам девять историй, — сказал Валентин. — О женщинах, которые тоже стыдились. И перестали.

— Рассказывайте, — прошептала Евгения и закрыла глаза.

---

Повесть первая. Та, которая перестала считать себя грязной

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Евгению.

— Первая история — про женщину, которую называли шлюхой, — начал он. — Её звали Констанция. Констанция Чаттерлей. Вы, наверное, не читали этот роман — его долго запрещали. Лоуренс написал его в двадцать восьмом году, и книгу жгли, изымали из библиотек, автора травили. А всё потому, что он написал о женщине, которая осмелилась хотеть.

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено.

— Констанция была замужем. Её муж, Клиффорд, был аристократом, интеллектуалом, владельцем поместья. После войны он вернулся инвалидом — парализован ниже пояса. Он не мог быть с ней как мужчина. Но он говорил ей: «Ты можешь родить ребёнка от другого. Это ничего не значит. Главное — чтобы он был от хорошей крови». Он не спрашивал, чего хочет она. Он считал, что секс — это физиология, не более. А Констанция была живой. Молодой, полной сил, желаний. Она чахла в этом браке, как цветок без воды.

Евгения слушала, приоткрыв губы.

— А потом она встретила Оливера. Лесника. Простого, грубого, с красной шеей и мозолистыми руками. Он не читал книг, не разбирался в искусстве. Но когда он прикасался к ней, она оживала. Она впервые в жизни поняла, что такое желание. Не долг, не обязанность — желание. И она не стала от него отказываться. Она рискнула всем — положением, репутацией, богатством. И ушла к леснику.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Знаете, что самое важное в этой истории? Констанцию называли шлюхой. Её осуждали. Но она не считала себя грязной. Она сказала: «Я не грязная. Я живая. И я имею право на это». Это было сто лет назад. Но до сих пор миллионы женщин шепчут себе те же слова, что и вы: «Я грязная, я испорченная, со мной что-то не так». А с вами — так. Вы — живая. И ваши желания — это не грязь. Это жизнь. Просто вам забыли об этом сказать.

---

Повесть вторая. Та, которая перестала притворяться

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Евгению.

— Вторая история — про женщину, которая одиннадцать лет притворялась, — начал он. — Как вы. Её звали Ида. Она жила в Париже в начале прошлого века, работала модисткой в шляпном магазине. Она была замужем за булочником — хорошим, добрым, но совершенно не интересующимся ею в постели. Он делал «супружеский долг» раз в неделю, по субботам, перед сном, и считал, что этого достаточно. Ида притворялась. Она стонала, когда надо, задерживала дыхание, когда надо, шептала «да». Она думала: «Так живут все. Просто никто не говорит».

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено.

— А потом она случайно попала на лекцию. В Париж приехала женщина-врач, одна из первых, кто открыто говорил о женской физиологии. Она рассказывала о том, что такое оргазм, как он работает, почему одни женщины его испытывают, а другие нет. Ида сидела в зале, красная как рак, и боялась поднять глаза. Но когда лекция закончилась, она подошла к врачу и спросила — шёпотом, запинаясь: «А что, если я никогда?..» Врач посмотрела на неё и сказала: «Вы не больны. Вы просто не знаете себя. Узнайте».

Евгения открыла глаза.

— И она узнала? — спросила она тихо.

— Да. Не сразу. Сначала она купила книгу — медицинскую, не порнографическую, — и прочитала её, пряча под матрасом. Потом она впервые в жизни посмотрела на себя в зеркало. Потом она заговорила с мужем. Ей было страшно, стыдно, она думала, что он назовёт её распутной. Но он не назвал. Он растерялся, но выслушал. И они начали учиться. Вместе. Это было неловко, неуклюже, порой смешно. Но это было честно.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Ида не стала великой любовницей. Но она перестала притворяться. И знаете, что она сказала мне потом? «Оказывается, притворство отнимает больше сил, чем честность. Я думала, что защищаю мужа от правды. А на самом деле я просто боялась. Боялась, что если я скажу "я ничего не чувствую" — он подумает, что я его не люблю. Но когда я сказала, он понял. И мы стали ближе».

Он наклонился вперёд и посмотрел на Евгению.

— Одиннадцать лет притворства, Евгения. Вы устали. Ваше тело устало, ваша душа устала. Что, если вы попробуете честность? Не сразу — постепенно. Сначала признаться себе. Потом — ему. Не в формате «ты плохой любовник», а в формате «я не знаю себя, помоги мне узнать». Это страшно. Но это единственный путь перестать притворяться.

Повесть третья. Та, которая перестала верить, что удовольствие — грех

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Евгению.

— Третья история — про женщину, которой с детства внушали, что удовольствие — это грех, — начал он. — Её звали Эстер. Она выросла в ортодоксальной еврейской семье, в маленьком местечке под Варшавой. Её мать была набожной женщиной — строгой, молчаливой, всегда в тёмном платке. Когда Эстер исполнилось двенадцать, мать отвела её в сторону и сказала: «Ты становишься женщиной. Помни: твоё тело принадлежит мужу. Твоя задача — родить детей. Всё остальное — от лукавого».

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено, и тени на стенах вздрогнули.

— Эстер вышла замуж в семнадцать — по договору, как было принято. Муж был хорошим человеком, кожевником, на пятнадцать лет старше. Он был добр к ней, но он тоже вырос в тех же традициях. Секс для него был обязанностью, а не радостью. Он приходил к ней в спальню по субботам, делал что нужно и уходил. Эстер никогда не испытывала ничего, кроме неловкости и желания, чтобы это поскорее закончилось. Она думала: «Так и должно быть. Удовольствие — для мужчин. Женщина должна терпеть».

Евгения слушала, и её рука, лежащая на животе, медленно сжалась в кулак.

— А потом случилась война. Эстер с мужем бежали в Америку. Поселились в Чикаго, в еврейском квартале. И там Эстер впервые увидела другую жизнь. Она работала в швейной мастерской, и её хозяйка, миссис Гольдберг, была совсем не похожа на женщин из её детства. Она красила губы. Она смеялась громко. Она говорила о своём муже с нежностью, а не с покорностью. И однажды, заметив, что Эстер какая-то подавленная, она спросила — просто, без стеснения: «Дорогая, у тебя всё в порядке в постели?»

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Эстер покраснела и хотела уйти. Но миссис Гольдберг удержала её за руку. И сказала слова, которые Эстер запомнила на всю жизнь: «Ты думаешь, что удовольствие — это грех, потому что так говорила твоя мать. Но Бог создал твоё тело. Он создал каждый нерв, каждую клетку. Неужели Он сделал это для того, чтобы ты страдала? Нет. Он сделал это для радости. И твоя радость — это не оскорбление Бога. Это благодарность Ему за дар жизни».

Он замолчал. Евгения смотрела на него, и по её щеке скатилась слеза.

— Эстер не стала другой за один день. Но она начала думать. Читать. Узнавать своё тело. Она впервые за много лет посмотрела на себя в зеркало — и не отвернулась. А потом она поговорила с мужем. Ей было страшно — она думала, что он назовёт её распутной. Но он не назвал. Он растерялся, но выслушал. И они начали учиться. Вместе. Медленно, неловко, но вместе.

Он наклонился вперёд и посмотрел на Евгению.

— Ваша мама говорила вам, что секс — это «грязное дело». Бабушка говорила, что порядочная женщина «исполняет долг». Но они говорили это не потому, что такова истина, а потому что их самих так учили. И их матерей, и их бабушек. Это цепочка, Евгения. И вы можете её разорвать. Не для них — для себя. И для своей дочери, чтобы она не выросла с тем же стыдом.

Евгения молчала. Слеза, скатившаяся по её щеке, оставила влажную дорожку на виске — она не вытирала её. Валентин не торопил. Он знал: сейчас внутри этой женщины происходит что-то важное. Какая-то стена, стоявшая десятилетиями, дала трещину.

— Моя мама не говорила мне этих слов, — прошептала она наконец. — Она вообще ничего не говорила. Она просто молчала. И в этом молчании было больше стыда, чем в любых словах. Я даже не знаю, как заговорить об этом с мужем. С чего начать. «Дорогой, мне кажется, я ничего не чувствую»?

— Можно и так, — ответил Валентин. — Честность не требует красивых фраз. Иногда достаточно простых слов. Эстер начала с того, что просто сказала мужу: «Я не знаю себя. Помоги мне». И он помог.

Он откинулся в кресле и посмотрел на огонь.

— Но прежде чем говорить с ним, поговорите с собой. Эстер начала с зеркала. Попробуйте и вы. Не сегодня — когда будете готовы. Просто посмотрите на своё тело. Без оценки, без стыда. Как на друга, которого вы давно не навещали. И спросите его: «Чего ты хочешь?» Оно знает ответ. Просто вы никогда его не слушали.

Повесть четвёртая. Та, которая перестала бояться своего тела

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Евгению.

— Четвёртая история — про женщину, которая считала себя некрасивой, — начал он. — Её звали Фрида. Фрида Кало. Вы видели её портреты — она рисовала себя снова и снова, с этими знаменитыми сросшимися бровями, с усиками над губой. Она не была красавицей в обычном смысле. Но она и не пыталась ею быть. Она смотрела на своё тело — искалеченное аварией, пронзённое железным штырём, переломанное, закованное в гипсовые корсеты — и рисовала его. Не для того чтобы вызвать жалость, а для того чтобы понять: «Вот я. Это моё тело. Я его не выбирала, но я могу его принять».

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено.

— Знаете, что меня поражает в ней больше всего? Она любила. Много, страстно, мучительно. Она любила Диего Риверу — огромного, некрасивого, неверного. Она страдала от его измен, но не закрывалась. Она позволяла себе желать. Она позволяла себе быть желанной. Со своим сломанным телом, со своей нестандартной внешностью. Она не ждала, что станет идеальной, — она была живой. И этого оказалось достаточно.

Евгения слушала, и её лицо было напряжённым.

— Я не Фрида Кало, — сказала она тихо. — У меня нет такого таланта. И тело у меня... обычное. Я смотрю в зеркало и не вижу ничего красивого.

— Фрида тоже не видела. Она говорила: «Я пишу себя, потому что часто бываю одна, и потому что я — та, кого я знаю лучше всех». Она не считала себя красивой. Но она перестала ждать, что красота придёт извне. Она сама стала источником. И это доступно любой женщине. Не через талант — через отношение. Через вопрос: «Чему моё тело служит?» Ваше тело рожало детей. Ваше тело обнимает мужа. Ваше тело носит вас по этой земле. Оно заслуживает благодарности, а не стыда.

Евгения долго молчала, и Валентин не нарушал эту тишину. В камине треснуло полено, искры взлетели вверх. Орхидея на каминной полке чуть заметно покачивалась от тёплого воздуха.

— Фрида не ждала, что станет идеальной, — повторил он тихо. — Она просто перестала воевать со своим телом. И когда она перестала воевать, у неё освободилось столько энергии, что её хватило на великие картины, на великую любовь, на великую жизнь. А вы, Евгения, сколько энергии тратите на войну с собой?

Она не ответила. Но её рука, лежащая на животе, медленно разжалась.

Повесть пятая. Та, которая перестала запрещать себе хотеть

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Евгению.

— Пятая история — про женщину, которая забыла, чего она хочет, — начал он. — Её звали Марта. Она была женой, матерью, дочерью, сотрудницей, подругой. У неё был ежедневник, в котором каждая минута была расписана для других: отвезти сына на тренировку, позвонить маме, проверить уроки, приготовить ужин, не забыть про отчёт. Она была удобной. Очень удобной. Для всех.

Он помолчал, подбирая слова.

— Однажды муж подарил ей сертификат на день рождения. Знаете, что это было? Не спа, не массаж, не романтический ужин. Это был сертификат в магазин бытовой техники. На новый пылесос. Она сказала «спасибо», поцеловала мужа в щёку и пошла мыть посуду. А ночью лежала без сна и вдруг поняла, что хочет не пылесос. Она хочет рисовать. Она не рисовала с восьмого класса, когда учительница сказала: «У тебя нет способностей, не трать время». И она поверила. Перестала. Забыла.

Евгения слушала, и её лицо было напряжённым, как будто она смотрела в зеркало.

— Что было дальше? — спросила она.

— Она не купила пылесос. Она пошла в художественный магазин и купила краски. Простую акварель, дешёвые кисти, бумагу. Пришла домой, села за стол и вдруг поняла, что не знает, что рисовать. Она так давно не спрашивала себя, чего хочет, что забыла, как это делается. Она сидела над пустым листом час. Два. А потом просто провела линию. Одну. Без смысла, без плана — просто потому что рука захотела. И это было началом.

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Через месяц она рисовала каждый вечер. Плохо, неумело, по-детски. Но она была счастлива. А однажды она сказала мужу: «Знаешь, на следующий день рождения подари мне не пылесос. Подари мне время. Я хочу пойти на курсы». И он подарил. Не сразу понял, но подарил.

Он наклонился вперёд и посмотрел на Евгению.

— Вы говорили, что у вас есть фантазии. Что вы представляете себе что-то «другое». Вы стыдитесь этих фантазий, как будто они делают вас грязной. Но может быть, они просто говорят вам о том, чего вы хотите на самом деле? Не пытайтесь их заглушить. Прислушайтесь к ним. Как Марта прислушалась к своему желанию рисовать. Это не сделало её распутной. Это сделало её живой.

Повесть шестая. Та, которая перестала бояться просить

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Евгению.

— Шестая история — про женщину, которая боялась просить, — начал он. — Её звали Нина. Она была инженером-проектировщиком, работала в конструкторском бюро. Серьёзная, ответственная, с логарифмической линейкой в сумочке. В постели она никогда не говорила, чего хочет. Ей казалось: просить — это унижаться. Или ещё хуже — ставить мужа в неловкое положение. «Он же мужчина, он должен сам догадаться». А он не догадывался. Не потому что был плохим — он просто не умел читать мысли.

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено.

— Однажды она пришла ко мне и сказала: «Валентин, я хочу развестись». Я спросил: «Почему?» Она ответила: «Потому что он меня не удовлетворяет». Я спросил: «А вы говорили ему об этом?» Она удивилась: «Как я могу такое сказать? Это же унизительно». И я ответил: «Унизительно — это молчать и ждать, что он догадается. А говорить — это взрослая позиция. Это уважение. К нему и к себе».

Евгения слушала, и её губы были сжаты.

— Она не развелась, — продолжил Валентин. — Она решилась на эксперимент. Вечером, когда дети уснули, она села рядом с мужем и сказала: «Я хочу с тобой поговорить. О нас. О том, что происходит в спальне». Он напрягся. Он думал, что сейчас будет скандал. Но она не кричала. Она просто рассказывала. О себе, о своих ощущениях, о том, что она чувствует — вернее, о том, что она не чувствует. И попросила: «Помоги мне узнать себя. Я сама не знаю, что мне нужно. Давай попробуем вместе».

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Знаете, что он ответил? Он сказал: «Я думал, тебе всё равно. Я думал, ты просто терпишь». Он не был идеальным любовником. Но он оказался хорошим мужем. Они начали учиться. Читали книги, смотрели фильмы, пробовали разное. Не всё получалось. Но они перестали молчать.

Он наклонился вперёд и посмотрел на Евгению.

— Нина сказала мне потом: «Оказывается, просить — это не унижаться. Это как открыть окно в душной комнате. Сразу легче дышать». Вы не просите у мужа бриллианты, Евгения. Вы просите внимания. Вы просите нежности. Вы просите, чтобы он помог вам узнать себя. Это не унизительно. Это приглашение к близости. И если он любит вас — он услышит.

Повесть седьмая. Та, которая перестала бояться своих фантазий

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Евгению.

— Седьмая история — про женщину, которая стыдилась своих мыслей, — начал он. — Её звали Лара. Она была учительницей литературы, носила строгие костюмы и очки в роговой оправе. На уроках она говорила о духовности, о нравственности, о высокой любви. А по ночам, когда муж засыпал, она лежала без сна и представляла себе... другое. То, о чём она никому не рассказывала. Даже мне — поначалу. Ей было стыдно. Она думала: «Я учительница, я мать двоих детей, я не должна думать о таком».

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено.

— Однажды она набралась смелости и спросила меня: «Валентин, я ненормальная? Почему у меня в голове такие картинки?» И я ответил: «Лара, фантазии — это не руководство к действию. Это игра ума. Они есть у всех. Просто никто о них не говорит». Она не поверила. Тогда я попросил её прочитать одну книгу — научную, написанную женщиной-сексологом. Она прочитала и пришла ошеломлённая. «Оказывается, — сказала она, — почти все женщины фантазируют. Просто все молчат».

Евгения слушала, и её глаза расширились.

— Лара не стала делиться своими фантазиями с мужем, — продолжил Валентин. — Она поняла, что это её личное пространство. Но она перестала стыдиться. Она сказала: «Если мои мысли никому не вредят, если они остаются в моей голове, — значит, они мои. И я имею на них право». И этот стыд, который душил её годами, вдруг отступил.

Он наклонился вперёд и посмотрел на Евгению.

— Вы говорили, что у вас есть фантазии. И вам стыдно. Но фантазии — это не измена, Евгения. Это не грязь. Это просто работа ума. И вы имеете право на эту работу. Не нужно рассказывать о ней мужу, если не хотите. Но перестаньте себя за неё казнить. Ваши мысли — ваша крепость. И там вы — хозяйка.

Повесть восьмая. Та, которая заговорила

Валентин откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на огонь. Потом перевёл взгляд на Евгению.

— Восьмая история — про женщину, которая молчала пятнадцать лет, — начал он. — Её звали Дина. Она была замужем, растила сына, работала в библиотеке. Тихая, незаметная, с мягким голосом. Её муж был хорошим человеком, но он никогда не спрашивал, чего она хочет в постели. А она никогда не говорила. Она думала: «Если он не догадывается сам — значит, это неважно. Значит, я не имею права просить».

Он помолчал, подбирая слова. В камине треснуло полено.

— Однажды она заболела. Ничего серьёзного — грипп, но она долго лежала с температурой. И в этом полубреду ей приснился сон. Будто она стоит на берегу моря, и волны накатывают на песок, и кто-то — она не видела лица — держит её за руку. И она чувствует такое блаженство, такое тепло, какого никогда не испытывала наяву. Она проснулась в слезах. И вдруг поняла: она хочет. Хочет этого тепла, этой нежности, этого ощущения — не во сне, а в жизни.

Евгения слушала, и по её щеке скатилась слеза.

— Она пришла ко мне и сказала: «Валентин, я пятнадцать лет молчала. Я думала, что желание — это не для меня. Что я — фригидная. А теперь я понимаю: я не фригидная, я просто никогда не говорила. И теперь я не знаю, как начать». Я спросил: «А что бы вы хотели сказать ему прямо сейчас?» Она задумалась. А потом ответила: «Я хочу попросить его быть медленнее. Я хочу, чтобы он спрашивал, а не угадывал. Я хочу, чтобы он знал, что я — живая».

Валентин взял стакан с водой, отпил глоток.

— Она сказала это мужу. Не всё сразу — постепенно. Сначала написала письмо — длинное, путаное, со следами слёз на бумаге. Он прочитал его ночью, а утром пришёл и сказал: «Я не знал. Прости». И они начали заново. Через пятнадцать лет брака.

Он наклонился вперёд и посмотрел на Евгению.

— Дина не стала другой женщиной за один день. Но она перестала молчать. И это изменило всё. Вы молчите, Евгения. Одиннадцать лет. Может быть, пришло время заговорить? Не обязательно словами — сначала можно письмом. Как Дина. И посмотрите, что будет.

Повесть девятая. Та, которая перестала стыдиться

Валентин откинулся в кресле и долго молчал. В камине догорали дрова, и алые угли подёргивались пеплом, как воспоминания, которые уже не жгут, а только тихо светятся. Евгения лежала на диване, и её руки, в начале встречи стиснутые на животе, теперь лежали свободно, ладонями вверх. Она уже не выглядела так, как в начале — зажато, испуганно, будто ожидая удара. Что-то в ней изменилось. Не лицо, не поза — что-то глубже.

— Девятая история, — сказал он наконец, — будет короткой. Потому что она ещё не дописана.

Евгения повернула голову и посмотрела на него.

— Это история про женщину, которая пришла ко мне в кабинет и сказала: «Я стыжусь своих желаний. Я притворяюсь одиннадцать лет. Я боюсь, что со мной что-то не так». И я рассказал ей восемь историй. О Констанции, которая перестала считать себя грязной. Об Иде, которая перестала притворяться. Об Эстер, которая перестала верить, что удовольствие — грех. О Фриде, которая приняла своё тело. О Марте, которая вспомнила, чего хочет. О Нине, которая перестала бояться просить. О Ларе, которая перестала стыдиться своих фантазий. О Дине, которая заговорила после пятнадцати лет молчания.

Он помолчал.

— Я рассказал ей эти истории. А потом она ушла. И я не знаю, что было дальше. Потому что девятая история — это её жизнь. И она ещё не закончена.

Он наклонился вперёд, и свет от камина упал на его лицо, сделав его резким и одновременно мягким, как старая гравюра.

— Вы пришли сюда, Евгения, с вопросом: «Что со мной не так?» Но с вами — так. Вы живая. Вы чувствующая. Вы желающая. Просто вам забыли об этом сказать. Вернее, вам сказали обратное. Что желание — это грязь, что удовольствие — это грех, что тело — это источник стыда. Но это неправда. Это просто слова, которые вы выучили. И вы можете выучить другие.

Евгения долго молчала. Потом медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла:

— Я не знаю, смогу ли я заговорить с мужем. Но я знаю, что смогу заговорить с собой. Я перестану притворяться перед зеркалом. Я перестану отворачиваться. Я попробую узнать себя. Без стыда.

Валентин ничего не ответил. Он смотрел на Евгению, и в его молчании было больше тепла, чем в любых словах.

Евгения встала. Подошла к двери. Взялась за ручку — и вдруг обернулась.

— Знаете, что я сделаю, когда выйду отсюда? Я зайду в книжный магазин. Здесь, за углом. Я сто раз проходила мимо и думала: «Мне туда нельзя». А сегодня зайду. И куплю книгу. Не роман — медицинскую книгу о женском теле. Я не знаю, как она называется. Но я спрошу.

— Это хороший способ, — сказал Валентин. — Очень хороший.

Она ушла. В камине догорали угли. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, но Валентину казалось, что он слышит не капли, а тихие, осторожные шаги женщины, которая впервые за много лет идёт в книжный магазин, чтобы купить книгу о себе.

КОНЕЦ ШЕСТОГО ТОМА