Отто Вернер и вода пустыни

Отто Вернер прибыл в Аль-Хариф в четверг, когда песчаная буря только начинала стихать, и небо над глинобитными крышами было белесое, с желтоватым отливом у горизонта. Он снял комнату в гостинице, расплатился на три дня вперёд и, не разбирая вещей, лёг поверх покрывала, прислушиваясь к тому, как ветер швыряет песок в окна.
Ему было сорок три. За плечами остались две геологические экспедиции в Анды, работа на медных рудниках в Чили, пять лет картографической службы в Марокко и брак, распавшийся так тихо, что Вернер иногда сомневался — был ли он вообще. Последние годы он перемещался по свету с методичностью маятника: три месяца в одной точке, затем переезд, снова три месяца. Он не бежал от себя — он просто не знал, куда ещё приложить тело, пока оно живо.
В кармане его дорожной куртки лежал сложенный вчетверо лист бумаги — копия отчёта французского археолога, погибшего в этих местах за двадцать лет до описываемых событий. Отчёт был сух, как и полагается научному документу, но на полях чья-то рука (возможно, самого археолога, возможно — его ассистента) приписала карандашом: «В трёх днях к югу от оазиса, за старой караванной тропой, лежит город, которого нет. Тот, кто войдёт в него, услышит воду». Вернер прочёл эту фразу в библиотеке Рабата и с тех пор не мог от неё отделаться. Не потому, что верил в легенды, — просто фраза обладала той особой, необъяснимой тяжестью, какая бывает у предметов, долго пролежавших на дне.
Утром он нанял проводника. Старик по имени Рашид — сухой, как ствол акации, с татуировкой на левом виске (три точки, образующие треугольник) — выслушал Вернера, кивнул и запросил цену, вдвое превышавшую обычную. Торговаться Вернер не стал. Они выехали в субботу, на двух верблюдах, взяв воды на пять дней и мешок фиников.
Пустыня встретила их тишиной. Не той тишиной, какую знают горожане — паузой между звуками, — а тишиной сплошной, телесной, давящей на барабанные перепонки. Вернер ехал молча. Рашид, казалось, вообще не нуждался в речи; он сидел в седле прямо, как шест, и только изредка касался поводьев.
К вечеру второго дня, когда солнце скатилось за барханы и песок стал цвета пепла, Рашид заговорил. Голос у него был низкий, с трещинкой, как у человека, привыкшего к долгому молчанию.
— Ты ищешь город, — сказал он. — Зачем тебе город?
Вернер пожал плечами.
— Не знаю. Наверное, чтобы убедиться, что его нет.
Рашид усмехнулся — одними глазами.
— Город есть, — сказал он. — Но там нет ничего, что можно потрогать руками.
— Этого не бывает.
— Бывает, — сказал Рашид. — Вода, например. Её можно потрогать, но нельзя удержать.
Вернер хотел возразить, но передумал. В словах старика не было ни вызова, ни желания поучать.
Они переночевали под открытым небом. Звёзды висели так низко, что, казалось, их можно снять рукой. Вернер лежал на спине, смотрел в небо и думал о том, что последние десять лет он прожил, как человек, стоящий на перроне в ожидании поезда, который никогда не придёт. Он не страдал — он именно ждал. Чего? Он не смог бы ответить. Может быть, той самой «радостной катастрофы», о которой когда-то, в другой жизни, прочёл в одной книге — теперь уже забытой.
На третий день, когда солнце перевалило зенит и тени стали расти, Рашид остановил верблюда и указал вперёд.
— Там.
Вернер всмотрелся. Сначала он не увидел ничего, кроме песка и камней. Потом разглядел: из песка торчали верхушки колонн — десятки колонн, уходящих вниз, в землю, словно лес, засыпанный по самую крону. Ни стен, ни крыш — только колонны, серые, изъеденные временем, стоящие ровными рядами, будто кто-то расставил их по линейке.
Они подъехали ближе. Вернер спешился, присел на корточки, коснулся камня. Он провёл ладонью по шершавой поверхности и вдруг услышал — нет, не услышал, скорее почувствовал телом — низкий, непрерывный гул. Как если бы глубоко под песком текла вода.
Рашид остался у верблюдов. Вернер пошёл между колоннами. Их было больше, чем он думал сначала, — быть может, несколько сотен. Они стояли в странном порядке: не кругами, не квадратами, а как попало, и в то же время в их расположении чувствовалась какая-то ускользающая логика, похожая на грамматику незнакомого языка.
В центре города — или того, что от него осталось, — Вернер обнаружил круглую площадку, вымощенную каменными плитами. Плиты были стёрты почти до гладкости, но на одной из них сохранился рельеф: человеческая ладонь с растопыренными пальцами. Ладонь была левой — Вернер машинально приложил свою, и она совпала в точности, словно отпечаток сняли с него самого. Он отдёрнул руку. Сердце стучало ровно, но в груди появилось то особое, забытое чувство, какое бывает у детей, впервые столкнувшихся с необъяснимым: не страх, а скорее изумление — чистое, почти болезненное по своей остроте.
Он присел на край плиты. Солнце грело плечи. Гул продолжался — ровный, низкий, на границе слышимости. Вернер закрыл глаза и вдруг с предельной ясностью вспомнил день, когда ему было семь лет и он упал с дерева в саду родительского дома. Он летел спиной вниз, и за те полторы секунды, что длилось падение, мир утратил привычные очертания: небо стало бездной, ветки — руками, а сам он — чем-то бесконечно малым, песчинкой, затерянной в равнодушной огромности бытия. Тогда это чувство ужаснуло его. Теперь — он вдруг понял — оно было самым подлинным из всего, что он когда-либо испытывал.
Он открыл глаза. Плита под ним вибрировала — или ему казалось? Он встал, обошёл площадку. С обратной стороны одной из колонн обнаружилась лестница, уходящая вниз, в темноту. Ступени были узкими, стёртыми посередине. Вернер достал фонарь, посветил. Луч выхватил из мрака каменный свод, стены, покрытые царапинами — может быть, надписями, — и в самом низу, на пределе видимости, блеснула вода.
Он спускался долго. Ступени не кончались; казалось, они ведут в самое сердце земли. Воздух стал влажным, запахло сыростью. Гул усилился, превратился в отчётливый шум текущей воды.
Внизу оказалась пещера. Небольшая — шагов двадцать в поперечнике. В центре её, в каменной чаше, бил родник: вода поднималась из глубины прозрачным, дрожащим столбом и уходила в расселину у дальней стены. Света фонаря хватало, чтобы увидеть: вода была не просто водой. В ней мерцали какие-то искры — не отражения, а именно искры, рождающиеся внутри потока, словно в толще жидкости плавали микроскопические светлячки.
Вернер опустился на колени, зачерпнул воду ладонью. Она была холодной — неестественно холодной для такой глубины. Он поднёс ладонь к лицу. Искры в воде продолжали мерцать, и в их свете он увидел свою руку — морщины на сгибах пальцев, линии судьбы, шрам от пореза, полученного в детстве, — увидел с такой чудовищной, невыносимой чёткостью, словно смотрел в микроскоп. Каждая клетка кожи была отдельной вселенной, каждый волосок — деревом. Он смотрел, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как что-то в нём — то самое «я», к которому он привык за сорок три года, — начинает размываться, терять очертания.
Он не испугался. Он просто понял.
Он понял, что все эти годы он искал именно это: момент, когда граница между ним и миром исчезнет, растворится, как соль в воде. Момент, когда «смотреть» и «быть» станут одним и тем же.
Сколько он просидел так — час, два? — он не знал. Очнулся он оттого, что фонарь начал гаснуть. Вернер поднялся, чувствуя лёгкость во всём теле — не физическую, а какую-то иную, словно с него сняли невидимый груз, который он носил так долго, что перестал замечать.
Он поднялся по лестнице. Солнце клонилось к закату, колонны отбрасывали длинные, синие тени. Рашид сидел у верблюдов, курил трубку.
— Нашёл? — спросил он, не оборачиваясь.
— Не знаю, — сказал Вернер.
Обратный путь Вернер почти не запомнил. Пустыня плыла мимо жёлтым маревом; верблюд мерно покачивал; Рашид молчал. В голове Вернера не было мыслей — только то самое ощущение лёгкости, которое он боялся спугнуть словом.
В Аль-Хариф они вернулись к вечеру следующего дня. Вернер расплатился с Рашидом, добавив сверху — старик принял деньги молча, без благодарности. Уже у дверей гостиницы Вернер обернулся.
— Почему ты не спустился со мной? — спросил он.
Рашид посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.
— Я был там, — сказал он. — Сорок лет назад. Мне хватило.

Вернер поднялся в комнату. Сел на кровать. Достал из кармана листок с отчётом археолога, перечитал приписку на полях: «Тот, кто войдёт в него, услышит воду». Усмехнулся. Вода шумела у него в ушах до сих пор — или, может быть, это шумела кровь.
Он лёг, закрыл глаза. Завтра нужно было решать, куда ехать дальше. Можно было вернуться в Марокко, можно — в Европу, можно — остаться здесь, в Аль-Харифе, и ждать неизвестно чего.
Утром он проснулся рано. Солнце только вставало. Вернер оделся, спустился вниз, выпил чаю. Хозяин гостиницы — толстый, сонный араб — спросил, останется ли господин ещё на день. Вернер хотел сказать «нет», но вместо этого кивнул.
Он вышел на улицу. Город просыпался; кричали ослы; пахло пряностями. Вернер шёл, засунув руки в карманы, и смотрел по сторонам — не рассеянно, как раньше, а внимательно, словно видел всё впервые. И мир, казалось, отвечал ему тем же: каждая трещина на глиняной стене, каждый лист пальмы, каждое лицо встречного прохожего были полны значения — не тайного, не мистического, а того простого, ясного значения, каким обладает вещь, просто существующая на свете.
Он шёл и думал о том, что смерть — не самое страшное. Страшнее — прожить жизнь, ни разу не приложив ладони к камню, ни разу не услышав воды под землёй, ни разу не потеряв себя настолько, чтобы найти.
Он не знал, что будет завтра. Но впервые ему было всё равно.
В переулке закричал муэдзин, и голос его поплыл над городом — протяжный, похожий на гул подземной воды.
Вернер остановился. Прислушался. И пошёл дальше.