Человек, который видел свет в конце тоннеля

                Дружеский шарж по прочтению Валентина Великого.


Представьте себе человека, который в ту эпоху, когда интернет уже вовсю дробился на пузыри лайков и репостов, упрямо подписывает свои стихи настоящим именем — Валентин Великий. Не псевдонимом, не ником, а так, будто он сразу знал: скромничать незачем. И пишет про бабушку, которая «над копеечкой дрожит», потому что понимает: умножить — значит умно жить.

Этот человек — Валентин Великий. И он — писатель и поэт.

Форумный интеллигент-дилетант той самой поры, когда люди еще писали длинные, живые тексты, спорили о высоком как о своем, и не делили культуру на «свое/чужое» по национальному признаку, а только по признаку таланта. В эпоху, когда все побежали в YouTube, он остался верен своим принципам. Писать длинно, живо, с переходами от трагического пафоса до площадной брани, от сонета к эпиграмме, от чистосердечного признания в любви к политическому манифесту.

Таких людей сейчас почти не осталось. Остались либо профессиональные политологи, говорящие на бюрократическом эсперанто, либо озверевшие тролли, либо нейросети, симулирующие остроумие. Валентин же — настоящий. Его грубость — не поза, а хирургический инструмент, чтобы встряхнуть собеседника. Его парадоксы — не желание эпатировать, а честный взгляд человека, который слишком много видел и слишком много читал.
Такие люди действительно почти исчезли из современного интернета. Ушли в телеграмм-каналы, где все говорят одинаково. Ушли в тик-ток, где на все есть три секунды. Ушли в тишину, потому что спорить стало не с кем — все либо согласны, либо бьют морду. Валентин же остался на страницах своих стихов.

Валентин Великий — это, конечно, во многом ЛИТЕРАТУРНАЯ МАСКА. Удобная, утрированная, яркая. Но за маской чувствуется живой человек с больной спиной (после полувека за плечами), с кучей бытовых проблем («ни денег, ни жилья»), с огромной начитанностью, которую он никогда не выставляет напоказ.

Он родился в простой семье, вырос в деревне. И это чувствуется в каждой строчке — не в сюсюкающей «народности» (которую он презирает), а в тяжелой походке его ямба, в любви к вещному миру (котлеты, сгущенка, «вишневая наливочка» — его постоянные герои), в недоверии к любой метафизической мути. Он явный самоучка, но с широкой эрудицией, которая позволяет ему оперировать именами и фактами как плотник гвоздями — без выпячивания, но намертво.


Парадоксалист поневоле: хула как форма любви к ближнему.
Его главный принцип: сознательно использовать грубость, парадоксы и черный юмор, чтобы встряхнуть собеседника. Деревенский самоучка, он абсолютно БЕССТРАШЕН ПЕРЕД АВТОРИТЕТАМИ потому, что для него авторитетов нет.
Есть люди, которые написали хорошие стихи, и люди, которые написали плохие. Есть те, кто понял, что поэзия — это свет, и те, кто поверил, что поэзия — это тьма.
И он готов спорить с любым — хоть с покойником, хоть с лауреатом, хоть с самим собой (чем он, собственно, и занимается на протяжении многих лет своего творчества).
И стихи Валентина — такие же. Они могут быть грубыми, могут быть откровенно чернушными («Memento mori» с Кондратием, который «придет подсобить»), могут использовать черный юмор и парадоксы, но в них всегда есть какая-то странная БОДРОСТЬ. Даже в самом трагическом стихотворении — «Без меня» — он пишет: «И без меня на белом свете / Наступит счастье и покой». Это не жалоба, не нытье. Это констатация. И в этом есть что-то почти СТОИЧЕСКОЕ, почти ПРОСВЕТЛЁННОЕ.
Способен одновременно писать нежнейшую лирику «Моей Лауре» и стихотворение «Шизофрения», где коммунисты оказываются… садистами, которые, однако, построили школы, заводы и победили фашизм.
- «Нелюди, садисты, Злые коммунисты» — так начинается его стихотворение о советской власти. А через строфу:
-«Рассыпали по Союзу:  школы, техникумы, Вузы…
Дали Родине: угля,  яслей, теплого жилья».

Он умудряется в восьми строчках пройти путь от матерного ругательства до почти официальной оды, и это не выглядит противоречием. Потому что для него истина — не в красивой ровной лжи одного политического лагеря, а в способности удерживать в голове все мысли одновременно.

Он оправдывает Сталина («не будь Сталина, лихие 90-е наступили бы в 30-е»).
Он преклоняется перед Лениным и советской властью.
Он открыто называет себя сторонником коммунизма в китайском варианте. И при этом презирает либералов с их буржуазной демократией и, разумеется, любую партийную догматику. Он "стал коммунистом" не потому, что выучил параграфы, а потому, что увидел, как либералы в 90-е уничтожали его страну. И с тех пор носит это убеждение как старое тяжелое пальто — небрежно, с заплаткой на локте, но тепло.

Эстетика Моцарта: почему Бетховен — это плохо.
Писатель спорит о Бетховене и Моцарте как о соседях по лестничной клетке.
И вот здесь начинается самое интересное. Валентин Великий ненавидит Мандельштама. Пастернака. Бродского («бездарность, вознесенная политической волей»). Ахматову («блудница и монахиня»). Хлебникова («не поэт»). Он не признает Платонова, Бабеля, Замятина — вообще не считает их писателями.

Достоевского, Толстого, Чехова он считает скучными. Шишкова — неряшливым. При этом Пушкина он критикует не за талант, а за халтуру, за формальный подход. «Гений формы», — признает Валентин. Но тепло? Душа? Жизнеутверждение? Пушкин слишком быстро пишет, слишком легко относится к ремеслу. А для Валентина каждое стихотворение — маленькая битва. «Мы же, неизменно, каждый стих / увлажняем капельками пота», — пишет он в послании к Есенину. У Есенина легко, а у Валентина — пыхтение, пот, черновики и боль в пояснице. Он называет Ахматову блудницей и монахиней — потому что она для него символ того лживого, двуличного, «страдающего» искусства, которое на самом деле наслаждается своей болью. Он презирает Бродского не за стихи (хотя и за них тоже), а за то, что его вознесла политическая конъюнктура: диссидентское изгнание, Нобелевка, фигурка на пьедестале.
Шостакович, по его мнению, слишком нервный. Стравинский — слишком хитрый. А Бетховен — мрачный и революционный.

Почему? Потому что, по его логике, эти люди написали слишком много боли. Слишком много страдания. Слишком много того самого «бессмысленного света» над грязной мостовой. А поэзия, уверен Валентин, должна ДАРИТЬ РАДОСТЬ И СВЕТ. Не фальшивый, не казенный — настоящий, крестьянский, солнечный свет. Как у Фета. Как у позднего Тютчева (которого он, кстати, очень понимает — странное дело для сталиниста, но Валентин полон таких СТРАННОСТЕЙ).

Он любит Мамина-Сибиряка, Лескова, Валентина Распутина — за юмор и жизненную правду, за то, что они пишут «просто, красиво и жизнеутверждающе». Ему не нужен экзистенциальный ужас. Ему не нужна «страшная месть». Ему нужен человек, который, несмотря на все тяготы, может съесть блины со сгущенкой, повздыхать о девушке, ушедшей к другому, и написать об этом светлое стихотворение, а не клиническую депрессию размером.

Пушкина он критикует как равный равного, как коллега коллегу: «Александр Сергеевич, вы, конечно, гений, но иногда вы халтурили». И это смешно. Это дерзко. И в этой дерзости — уважение.
Моцарт — вот его идеал. Солнечный, легкий, прозрачный, даже когда пишет реквием. Моцарт умирает, но не теряет достоинства. Моцарт никогда не кричит о своей боли — он ее переплавляет в такую красоту, что боль становится неважной.

Валентин принципиально не слушает современных композиторов. «Пусть сначала умрут», — говорит он. Это не филистерство. Это позиция человека, который ЗНАЕТ ЦЕНУ ВРЕМЕНИ. Он верит, что настоящее искусство отбирается веками, как зерна от плевел.




«Женитьба? Полное впадение в подкаблучное рабство».

Отдельная песня — его ироническое отношение к браку. В цикле «Тема с вариациями» (посвященном той самой неуловимой Е. В. Латыповой) он раз за разом предлагает руку и сердце, раз за разом получает от ворот поворот, раз за разом злится, умоляет, торгуется и в итоге пишет:
- «Вам бы только игры да забавы.
Что-нибудь придумали б умней.
Словно раб тружусь я ради славы.
Вашей славы, лишь чуть-чуть моей».

Он иронизирует над женитьбой как над «полным впадением в подкаблучное рабство», но одновременно пишет стихи о том, как хочет, чтобы его «не кормили столовым борщом» (потому что у тещи борщ всегда вкуснее) и чтобы «блины пекли всегда у тещи» («Зять»). Это, наверное, самый точный портрет его романтической позиции: ладно, он готов стать рабом, но только если это будет поэтически приемлемо.

Нарисуем дружеский шарж на Валентина-жениха: он стоит на колене, в одной руке букет, в другой — манифест коммунистической партии Китая, на плече сидит кот (которого он называет «обалдуй и партизан»), и он кричит вслед уходящей возлюбленной: «Ты еще пожалеешь! Я ведь гений! А гении, они такие... в коммуналке живут и на одну зарплату!».

Грубый, неудобный, категоричный, смешной до колик и трогательный до слез. Он пишет Полной Луне:
- «Мне с тобой повезти так не может. / Соответственно и не должно».

И в этой строке — весь он. И вера в судьбу. И отчаянный вызов. И ГОТОВНОСТЬ К ПОРАЖЕНИЮ, которое он непременно превратит в победу — просто потому, что опишет его красивыми стихами.





P.S. Если когда-нибудь Валентин Великий прочитает это эссе, он, скорее всего, скажет: «Много воды. И про Бетховена вы все равно ничего не поняли. Идите вон, либералы вы все». И это будет лучшая рецензия, которую можно получить.