Продвигаясь по тексту Герцена

...я все глубже понимаю желчное презрение Достоевского по отношению к этой братии,  социалистам-миллионерам. Герцен очень яркая иллюстрация типа.
Им движет негодование.

Получивший воспитание высшей аристократии, он весь состоит из "человеческого достоинства" и уверенности в собственном праве. Он в любой дом входит запросто, он не смущается ни высших чинов, ни императора - его этому с детства учили. Он никогда не имел никаких других бед, кроме душевных волнений и переживаний. И вот его, как индийского принца, потрясает трагическое открытие: большинство людей вокруг живут ужасающе плохо. Индийский принц... ну, мы знаем, что он сделал. А Герцен? Преисполнился негодования и предался самозабвенно яростной трепотне. Собственно, все это "полезные" разоблачения можно свести к одному (негодованию) - "отчего же все люди вокруг не могут быть, как я? богат, успешлив, преисполнен чувства собственного достоинства". Он усердно ищет виноватых в сложившемся положении вещей, без труда находит и без жалости обличает.

А между тем, не прошло и десяти лет с восстания декабристов. Оно, конечно, по мнению Герцена всех декабристов следовало бы по-царски наградить за то, что хотели свергнуть царя и поглядеть, что из это выйдет (они и в душе не ведали, что). Но у правительства имелось другое мнение на этот счет. Николай свой первый рабочий день в качестве императора тоже, знаете ли, на всю жизнь запомнил и повторения отнюдь не желал. Стоит ли удивляться, что ему всюду мерещились тайные антиправительственные общества, тем более, что образоваться такому обществу было в действительности как нефиг делать.

Так что молодого резвого болтуна, дабы окоротить слегонца, держат сначала девять месяцев под арестом, потом отправляют в сибирскую ссылку. Будучи под арестом, он проводит дни не в тюрьме, а в "частных домах", у него ни в чем нет недостатка, кроме ограниченной свободы передвижения, ему носят книги, обеды с дорогими тонкими винами, ему прислуживают. И в ссылку он едет с деньгами и камергером, со всем возможным комфортом и неизменным чувством собственного достоинства.

Это чувство собственного достоинства сильнее всего раскрывает в Герцене истинного барина, аристократа, который не просто не приучен кланяться, а который в принципе не знает, не понимает, как это - кому-то кланяться. Не как знакомому в театре кланяются из ложи в ложу, а как низшие высшим кланяются. Это ему неведомо, непонятно, вызывает брезгливость и - негодование. Нет, надо отдать должное такому аристократическому духу, ни скорбное существование, ни угроза жизни не изменяют его. Точно также, как и крестьянское воспитание ничем не перешибешь, как бы высоко не довелось крестьянину забраться.

И в Вятке, и во Владимире Герцен ведет активную общественную жизнь, у него широкий круг общения, начиная от политических ссыльных, заканчивая местным высшим светом. Губернаторы, архиереи - все его принимают. Ну а как не принять, когда он племянник сенатора, сын бывшего придворного, близкий родственник целой кучи богатых и влиятельных столичных людей? Однако вяткинский губернатор, Тюфяев, человек, который, как сказали бы сегодня, сделал себя сам, который начинал жизнь под телегой бродячего балагана и своими способностями достиг положения одного из приближенных сотрудников Аракчеева; этот человек, похоже, испытывал то же чувство по отношению к Герцену, что и Достоевский. В самом деле, что должен был чувствовать Тюфяев, столь много трудившийся, к мажору Герцену, который "дал себе труд родиться, только и всего" (как сказал Фигаро про графа Альмавиву) и при этом открыто презирающий то, на благо чего трудился Тюфяев - государственное устройство. Тюфяев сделал то, чего лишь и можно было ожидать, заставил московского барчука "тянуть лямку", посадил его в канцелярию.

Это были, наверное, единственные пару лет в жизни Герцена, когда ему пришлось действительно потрудиться на пользу государства, то есть исполнять скушную, неинтересную, глупую, раздражающую, но необходимую, по-настоящему общественно-полезную работу. Ну и разумеется, единственное, что он вынес с нее - негодование. Кругом воровство, притеснения и взятки. Чиновники сплошь подлецы, чинодралы, подобострастные подхалимы. Кто виноват? Неправильное государственное устройство и лично царь.

Чрезвычайно забавно и очень характерно, что принципиальность либерала касается в основном всяких общих теоретических вопросов, но как дело доходит до практической жизни, так сразу принципы куда-то испаряются. Так, Герцен пятьдесят страниц завывает, какое страшное засилье взяточничества, и какое ж это зло и прочее, и прочее. Но когда он берется хлопотать по делу симпатичного ему мужика, которого прищучили за дачу взятки должностному лицу, он не только утверждает, что взяткодатель не виноват - он не то, что взяткобратель, Герцен едет по высшим инстанциям и там толкает защитные речи с посылом "да ну все же берут, как не дать-то, помилосердствуйте и отпустите!".

Другой пример понимания Герценом работы государственного устройства - дело Витберга. Витберг был автор проекта собора в честь победы над Францией. Проект его был одобрен Александром Первым, одобрен, вероятно, сгоряча, потому что с технической стороны там было много вопросов. Но приступили к воплощению, причем сам Витберг согласился быть директором предприятия. Начало практических работ выявило множество проблем, заложенных в проекте. Но к тому же еще и неизбежные интриги, и внезапная смерть Александра, и совершенная неопытность (а может, и неспособность) Витберга как руководителя. Словом, вскрылись огромные хищения, проект закрыли и наказали (сильно наказали) - угадайте, кого? - директора предприятия! Герцен, понятно, в негодовании! Витберг не виноват, он талантливый художник! Это все Николай, кровожадное чудовище, ему лишь бы губить чистые дарования. Вообще, к Николаю Первому у Герцена такое огромное предубеждение, что, наверное, если бы это был Николай, кто Меньшикова сослал, то Герцен и Меньшикова в пламенные страдальцы записал бы.

Словом, из третьей части "Былого и дум" хорошо видно, что настоящий либерал к полезному делу не приспособлен, а только всегда норовит организовать какой-нибудь Фонд борьбы с коррупцией. Правда, во времена Герцена это было больше для того, чтобы давать выход своему негодованию, а нынешние со всех этих фондов кормятся.

Четвертая часть книги, посвященная делам любви и семьи, самая краткая, дает понять, что Герцен был критически прав, когда ставил свой литературный талант на политические рельсы - романистом он вышел бы совершенно посредственным, тогда как в качестве политического болтуна он остроумен и обаятелен.

И в четвертой части мы сталкиваемся все с тем же негодованием социалиста-миллионера, который за рюмочкой дорого хереса плачет о судьбе голодной уличной проститутки. Но ведь он ее видел два раза мельком. Он ничего не знает о ней. Он себе ее выдумал какую-то и о такой-то и плачет. То, что он видел со стороны бедность и нищету, вовсе не означает, что он знает и понимает бедных и нищих, их жизнь, их строй, образ чувств и мыслей. Он, рассказывающий, как "бедствовал" с тысячью рублей в год (огромные вообще-то деньги) в начале своего супружества, небрежно упоминающий присланные кузеном десять тысяч, как какую-то безделицу, которая, впрочем, пришлась кстати, он и знать на самом деле не хочет, как живут на сто-стопятьдесят рублей. Это из той же серии, как он себя, будучи под арестом, в письмах называл себя "колодником". Полагаю, именно это и бесило Достоевского: краснобайство, претензия, постоянные попытки выдать несуществующее за реальность, необоснованная уверенность в собственном превосходстве и стремление называться "колодником", когда настоящих колодок и вблизи не видал.

И все же, и все же, при всем при том нет у Герцена той нутряной, экзистенциальной ненависти к России, которая живет во многих его современных идейных наследниках.