Дедушкин сон

ДЕДУШКИН  СОН
Ночью падал снег, утром  взглянул в окно – мокрый асфальт, мокрые крыши легковушек, вороны на стылых ветках. Падал и быстро таял.   Это часто – снег падает и тает. А перед утром  приснился сон, оставленный дедом.
Дед за год до смерти передал Леониду свой сон. Сказал, увидишь, когда меня не станет. С того времени прошло пятьдесят лет.  Пятьдесят?..  Он умер в девяносто один,  пожалуй, больше – пятьдесят пять. Ну да, в этом году будет  пятьдесят пять лет, как не стало дедушки.
Словно чего-то выжидал, не снился, оттягивал свое проявление. Сон этот. 
Зачем передал? Сказал, передаю тебе, Леня, свой сон. Увидишь до каждой пушинки, что с одуванчика срывается, летит и тонет в траве; кроты шуршат,  суслик страдает, гребет лопата, солома горит, пахнет домом, пахнет распаренной землей, пахнет… забавно, китайцы называют нас вонючки-волосатики… пахнет остро пОтом, до каждого пятнышка на гимнастерке конвоира увидишь, но пока только начало:
роет могилу на троих.  Долго будет вымерять; кусок земли определен и надо тщательно разделить его на три равные части, чтоб точно, шарит по карманам – нет рулетки, еще шарит – нет, а уже на глазок расчертил, но решил удостовериться, уточнить, но рулетка запропастилась, на глазок расчертил дважды, двумя линиями прочерчен участок, где ж рулетка? Нет рулетки. Тогда черенок лопаты прикладывает к линии на земле и слюной метит по черенку. Оказывается – точно.  Два раза на глазок делил, и точно, со второго раза – тютелька в тютельку, и линии вторые поглубже делал, по ним и мерил черенком, оказалось – глаз-алмаз. Безупречно! Так начинался дедушкин сон.
Да!
Ночью падал снег и, едва коснувшись земли, таял – это тоже во сне, а когда Леонид Львович, проснувшись, по пути на кухню, взглянул в окно, снег – таки хлопьями лежал на асфальте, на ветках, на машинах. С одной, с самой большой, с «НАVAL» сползал рыхлый кусок… сполз и шмякнул об асфальт. 
Пу-у-у-у-фф.
Только начало сна рассказал; целиком, от начала до конца, говорит, увидишь потом. Девяносто один год прожил. Под конец жизни стал чудить.
Выписал «Капитал» Маркса. Снимал с полок тома Ленина, раскладывал по комнате. С карандашом и  тетрадочкой в клеточку, принялся штудировать классиков. Особого внимания удостоился Энгельс, а именно «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Одной тетрадки оказалось маловато, стопка росла на глазах. Дед до Второй мировой учился в Ветеринарном институте имени Октябрьской революции, закончил два курса, и началась война, город бомбили в первые дни. Но два курса прошел, что-то ему запало от Маркса – Ленина – Энгельса. О проснувшемся интересе отвечал уклончиво. Мол, социализм весь вышел, капитализма нет, уши государства выше Успенского над Двиной, выше Кремля торчат, семье каюк - хана.
А дедушкин сон Леонид Львович увидел в ночь на 20 ноября. Шел тысячный день войны в Европе. Сотни тысяч убитых, покалеченных, руины на месте городов, миллионы беженцев.
Накануне Леонид Львович наткнулся на заметку в ютюбе – умерла четырехлетняя девочка в больнице на Северном Кавказе, насильника удалось задержать, однако тот подписал контракт с СВО, был освобожден и из СИЗО –  автомат в руки, и вперед.
И фото девочки и фото героя СВО.
Уши государства.  Только и для ушей нужна же какая-никакая почва? А?
Дед уже накануне победы подорвался на мине, из госпиталя вернулся в августе. Любимый месяц. Затаившийся, жаркий и воробьи тучами, только в августе они такие шумливые и юркие. И полные жизни.
Из вагона вышел на своих ногах, и руки целы, припадает немного на одну, но без костылей. Никто не встречает. В глубине платформы на стульчике расположилась девица, перед ней щетки, щеточки, гуталин, бархотка.
– Товарищ офицер! – окликает деда.
Тот сбавляет шаг, поправляет портупею на плече.
–  Что ж в таких сапогах…  замызганных в дом… явишься?
Дед подходит, молча и не спеша.
Ступил на ящичек перед девицей, та одарила его улыбкой; и воробьев одарила, и редких пассажиров, и уходящий поезд, сказала – эх!  Она не была измождена; в цветастом платьице, без фартука (нацепила после того как сказала – эх!), в глазах май, в теле август. Сказала – и-эх, и уже в фартуке взялась за щетки. Сапоги-то и не были особенно замызганными, но он отозвался на призыв. 
Дед не был застенчив, а тут в ступор впал, может быть пить захотелось, такое могло быть, горло пересохло. Девица в платьице без рукавов, с синими раскосыми глазами так лихо молотила щетками, выбрасывая вверх то один локоток, то другой. Изредка поднимала лицо. Улыбалась. И вот тут ступор, то ли локотки виноваты, то ли улыбка. Молчал дед. Даже сопел.  Сопел герой. 
В последний год, а особенно в последние месяцы было так: дожил до вечера, уже хорошо; никакого особенно ликования,  просто щелкнет в голове  – «еще один день». И это жило и заполняло все существо, вытесняя печаль, сострадание, тревогу, страх и боязнь за свою жизнь.
Сейчас сопел, вздыхал, тело вспоминало первые признаки робости…   Два ордена, медаль «За отвагу», а помалкивал, слова не шли. Как-то не шли.
Да!
Сейчас «За отвагу» дают и на СВО.
Чистильщица прошлась бархоткой по голенищам, взяла деньги у деда, сунула их в сумочку, сняла парусиновый фартук.
– Привет родным, – в этот раз улыбка оказалась грустной.
Когда дед  с улицы свернул, в родной переулок, девицу в платьице без рукавов вмиг выдуло из головы.  Дома, где он делал уроки, потом за этим же столом конспектировал «Происхождение семьи, частной собственности и государства», этого дома не было. Разбитые стены, груды мусора, несколько расчищенных площадок, поодаль пленные немцы продолжают разбирать завалы, солдат охранник с автоматом, хотел поприветствовать деда, но не успел, дед свернул на расчищенную площадку. Немцы, охранник оказались за спиной. Поставил чемодан, достал трофейный портсигар,  но так и не закурил. Сидел долго. 
Немцы грузили мусор на тачки, катили к грузовику. Пронзительно скрипели колеса.
– Офицер! Офицер! –  Девица на перроне складывала в ящик обувные причиндалы. – Победитель!
Дед подошел.
– Поражение на личном фронте?  ОНА не дождалась?  Не печалься сильно…
– Да нет никакой ОНА.  Мама только, отец в начале войны погиб. На месте дома ровное место, вокруг груды разбитых стен. Сама знаешь, местная наверное.
- Да. Коренная. Витеблянка.
Он раскрыл портсигар, вытянул папиросу, сжал зубами мундштук.
Девушка застыла взглядом куда-то мимо плеча офицера. Тот курил. Она, не мигая – вдаль, в сторону постукивающего по рельсам путевого обходчика.
Тук – тук. Тук – тук. Тук – тук.
Удалялся. Становился черточкой. Точкой.
– До Германии дошел?
– Дошел, скорее доехал. Я в артиллерии.
– А скажи солдаты ваши с немками…  Ну немок укладывали? 
– Если ты о насильниках, так  за это – расстрел.
– Петя, ты меня не узнал? – голос не дрогнул, только стал низким и вязким.
Дед свел брови к носу. Молчит.
– Новый сорок первый вместе встречали. Я из пединститута, а ты ветеринар, в нашем актовом зале сначала концерт, потом танцевали. Ваш Ветеринарный институт имени Октябрьской революции к нам пригласили.  Не помнишь? Танцевали с тобой. Два раза.
– Новый год… сорок первый…
– Ладно, Петя, чего уж там. Девушек у нас в педе… как плотвы в Лучесе. Всех разве упомнишь?
– У меня хорошая память.
– Да? Ты был нарасхват в тот вечер. А вот немцы не расстреливали своих. Считали, что для наших, это как почетную грамоту райкома комсомола получить с отрезом на платье… из бостона.
Дед собирался с мыслями…  сейчас ответит…
Но она опять заговорила, скороговоркой, быстро-быстро,  вспомнила про Зевса, про девушку в темнице,  они, мол, немцы, золотом сходили  на наших. Золотым дождем.  Тронула Петра за рукав.
– А у вас, говоришь, расстреливали? И много расстреляли?
– Стой! Стой! Погоди! Что ты… Что за вопросы, к чему это ты?
– Нет, ну скажи, много было растреляных?
– Я не знаю, в моей батарее не было случаев. Нет, не было, не припомню. И-и-и… там в Германии… не мы ж на них напали. Понимаешь? Немки… они… там по-другому. Только к чему это ты?
– Так, ни к чему.  Меня Паша зовут, Прасковья Петровна, а ты Петя из ветеринарного.  – Она протянула руку.
Петр Леонидович попытался улыбнуться. Улыбка получилась растерянной. Опустил чемодан, пожал тонкие пальцы с чуть заметными следами гуталина.
Разлука ты разлука – чужая сторона
Никто нас не разлучит,
Лишь мать сыра земля.
Все пташки кинарейки так жалобно поют,
А нам с тобой, мой милый
Разлуку предают…
Паша и Петя, Прасковья Петровна и Петр Леонидович в кинотеатре  «Спартак» смотрят довоенную комедию «Свадьба». 
Кинотеатр без крыши, но обгорелые чурки начали менять на новые стропила и перед началом  сеанса  зрители какое-то время ждали, пока плотники спустятся вниз.
- Ах, маменька, я больше всего на свете люблю статных мужчин, пирог яблочный и имя Роланд, - закатывала глаза невеста на экране.
Пахнет свежеструганным  деревом, гуталином,  и грозой, а Прасковья, прижимая ладони к груди,  вместе с залом заходится в смехе.
- Я Вам еще не все открыл. Я беглый каторжник, – это жених.
- Ступайте вон… - отец невесты. - Нет. Стойте, стойте. Женитесь!
- Я сумасшедший!
- Не верю!
- Гав-гав-гав-гав!
- Не верю!
Ничто, наверное, не могло вернуть зрителей в август сорок пятого.  Уж точно не гроза. Полыхнуло и загрохотало совсем рядом, за Двиной, или даже над Двиной… и через мгновение – над стропилами, над головами. Пошел дождь. Экран под навесом, киномеханик в будке, а в зале под струями визг и смех. Визг и смех. Тучу скоро унесло в сторону, и к концу фильма только крупные капли срывались со стропил.
 – Что это такое?
 – Не то снег… не то… не разберешь что это такое.
 – Жениха обсчитали.
 – А он что?
– Осерчал.  Распорол перину и пух в окно пустил.
Сгущались сумерки. Вышли из кинотеатра. Петр Леонидович закурил.
 – Дай и мне.
Петя чиркнул спичкой, Паша глубоко затянулась.
– Куда теперь?
– Переночую на вокзале, а там…
Надо сказать, Петр Леонидович неумело скрывал свою горячую любовь к внуку, но Леня уже лет в десять заметил, что голос у него,  у  Лени, как у бабки Прасковьи  – грудной с металлическими нотками: подшипниковые шарики перекатываются в деревянных желобках. Дед говорил, что он вспомнил-таки Пашу. Это когда она смеялась в кинотеатре. В груди, говорит, отозвалось. Тукнуло так. И еще вспомнил, что пытался поцеловать ее во время танца в актовом зале. Может даже и поцеловал. Но бабка утверждала, что нет, не было, и дед засомневался – было, не было…
 – Да, на вокзале, - дед раздавил пяткой папиросу, -  цел, не разбомбили на нашу радость, переночую, а там…
– Едем ко мне. Я в Лучесе живу с мамой и братом, но дом у нас большой, дед еще начинал строить, это недалеко.
– Недалеко, помню. Речка Лучеса в Двину впадет, там на самом деле рыбные стаи носятся, ходили летом в пионерские походы, плотву ловили майками, потом на солнце сушили. Дед у тебя, так понимаю, сапожником был?
– И сапожником, да, вообще – то он работал инженером на картонной фабрике, и охотой промышлял, до войны большая семья была, но мы ни в чем не нуждались. Так что Петя, едем?
Дед не отказался. Подумал еще, «вот поцелую Прасковью, и точно вспомню: тогда в актовом зале – целовал, не целовал». 
 Зачем нам разлучаться,
Зачем в разлуке жить?
Не лучше ль повенчаться
И друг друга любить!
 
Да!
Дед-то не весь сон передал. Ну, то есть передал весь, не весь пересказал, не до конца; может, половину. Когда, говорит, увидишь начало, сразу поймешь, это от меня. Пусть интрига будет.  Так и прожил Леонид Львович в интриге пятьдесят лет. Хорошо так:  жить и чего-то ждать. Неизвестного. Смерть вот  тоже  ждут с интересом,  там тоже загадка. Темный тоннель… или что? А если сразу враз умрут все, хватит тоннелей? У Леонида Львовича нет внуков.  Получается, дедушкин сон замыкается на нем. Не заискрило бы. Так, чтоб на всю улицу, и на все улицы, и хутора, и заимки, и вигвамы, и чумы, и усадьбы.
На гребне холма стоит дедушка.
Он начинал пересказ  сна с рытья лопатой, вероятно, позабыл самое начало.
Заспал.
Но Леонид Львович как-то сразу угадал, когда увидел  во сне деда на холме, что это точно дед и что именно это начало дедушкиного  сна; хоть он и был не с лопатой, а с автоматом.
Стоял на холме, а потом: топот, крики, выстрелы, взрывы. Дед  бежит и стреляет с холма в сторону лощины, там перестреливаются казаки из Белой гвардии и буденовцы  из РККА. Бой с переменным успехом. Пальба усиливается. Перепрыгнули в разных концах через ручей казаки, следом буденовцы
и вот уже немцы, гитлеровцы  с нашими воюют, с дедушкиным взводом, (в начале войны он командовал взводом, потом уже принял батарею, после срочных артиллерийских курсов). Поливает из автомата, сверху видно хорошо: пули впиваются в головы, шеи, в руки и ноги, в спины и груди.
Лощина кончается мелким кустарником, совсем мелким – мягкий зеленоватый мох; и колышется… нет,  все-таки кустарник. По кустарнику одни на мотоциклах другие на верблюдах несутся вперед, не прекращая стрельбу – воюют русские с чеченами. Стреляют. И дед стреляет. У него здесь на вершине холма ни кустика, ни травинки. Лысая вершина.  Дед строчит короткими очередями с вершины –  падают и русские и чечены… и уже немного осталось и тех и других; остановились вдруг все и из кустов залпом по лысой горе с прицелом в деда. Дед залег. Там внизу побежали, стреляют, дед не может понять кто в кого, а ведь вроде с высоты должно быть все как на ладони.
Должно быть, но нет.
И сам он поднялся, и дулом в землю автомат. Замер. Стоит на холме.
Дальше уже картина в пересказе деда. А так, я понял, что дед начало сна просто заспал, потому что сразу у него в руках лопата. Замечательная лопата, штыковая, с длинным отполированным черенком.
Над ним стоит солдат и велит ему копать.
В начале войны, когда все больше отступали, случилась  стычка на берегу, и у деда возникло жгучее желание похоронить убитых немцев. Их было человек  семь-восемь. Плескались, купались.
Взвод деда пробирался в перелеске, пытаясь соединиться со своим батальоном и наткнулись на немцев.
С  животным, шумным восторгом здоровых молодых тел взлетали они вверх и штопором ввинчивались в тихое течение.
Все голые. 
Дед смотрел из кустов, выжидая. Поднял руку, когда немцы, фыркая, стали выходить на берег. Махнул рукой вниз и побежал, выстрелил, не целясь, следом солдаты взвода дали залп из винтовок. И второй залп, и третий. А один немец приотстал, оставался  в воде, в затоке. Застыл на какое-то время. Солдаты тоже не движутся и не стреляют. Немец что-то крикнул и двинулся навстречу. Один за одним хлопнуло несколько выстрелов. Мимо. Немец выходит на берег.
Припекает.
В затоку со свистом влетают утки, плывут, вскинув высоко головы. 
Немец стоит на берегу.
Голый.
У ног убитые. В крови. В нелепых позах.
Щелкает затвор винтовки.
Немец брызжет тонкой струйкой… попадает на колено, дергается и моча мочит  вторую ногу.
Когда все было кончено, дед дал команду зарыть трупы.
– Ты, Петя, белены объелся,  –  взревел замкомвзвода, он же парторг Сивушкин,  – не слышишь?
За излучиной реки взрывы, грохот, очереди визглявые мешаются с басистыми. Дед слышал, слышал и взвод.
– Собрать трофеи, - скомандовал Сивушкин.
Солдаты собрали трофеи: автоматы, рожки с патронами, пару пистолетов, несколько кинжалов.
Дед копает землю на холме, земля легко поддается. Аккуратно снят в основном первый слой. Прежде чем продолжить, с краешка разрытой могилы он снимает еще совсем тоненький черный слой,  сдувает остатки, перед ним рядком лежат мертвые птицы.  Их штук пять, семь. Лежат рядком. Случаются судороги – оживают, бьют крыльями о землю, взлетают в небо и тут же падают замертво. И так не один раз; три, или даже четыре.
Дед велит прекратить полеты и падения, и копания. Кричит Леониду Львовичу, внуку. Внук теперь с лопатой, а дед как конвоир теперь с винтовкой. Кричит дед:
– Ты Леня, попробуй головки им поотрубай, так-то они полетят, не станут падать,  – помолчал немного, потом добавил, –  или покойно полежат.
Леонид Львович счищает слой с другого края могилы. И здесь птицы, вернее всего одна птица.
Дед внимательно наблюдает.
Леонид Львович замахивается лопатой – голова отдельно, туловище отдельно.
– Ну что? – кричит дед с винтовкой.
– Да тут у птицы лицо бабушки Паши, - отвечает внук.
– Не летит? – спрашивает дед.
– Не летит, - отвечает внук.
У Леонида Львовича нет внуков, а Петр Леонидович определенно требовал, чтобы внук передал этот сон именно своему внуку, иначе все замкнется.
А у Леонида Львовича внука не случилось.
«Или жить мне принудительно- вынужденно пока не появится… Пока внук не родится», – подумал Леонид Львович.
 
     Николай Князев                2024, 2025