Старик и Отечество

Путин умер, и наступило непередаваемое облегчение — словно сняли наручники и можно наконец размять онемевшие запястья. Пусть мне это только приснилось, но хотя бы этой ночью я видел диких и пьяных от своей свободы людей.

Когда мне снится Россия, мне всегда грозят арест и тюрьма, и никогда — зелёные ели Академгородка. Это обидно. Мне бы хотелось снова увидеть их пушистые лапы в снегу.

В этот раз Ольга Борисовна, пожилая учительница в школе, увидела, как моя дочь пишет на листке строки Пушкина: «Товарищ, верь: взойдёт она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут наши имена!»

Ольга Борисовна, учитель русской литературы и языка, изменилась в лице и побледнела от злости. Я тихо сказал:
— Ольга Борисовна, не надо, прошу вас. Мы сейчас тихо выйдем и уйдём. Просто не говорите ничего и никому.

Мы вышли на улицу и попали на площадь, которая была точь-в-точь как Либерти-сквер в Тбилиси в день празднования независимости Грузии. Сотни людей, а среди них — множество молодых мужчин, праздно слонялись, пили пиво, болтали, спорили, ссорились, влюблялись и делали всё, что положено делать мужчинам в самом расцвете сил.
Перед ними на возвышении выступал семидесятилетний старик с аккуратно расчёсанными по краям залысины редкими волосами и тонкими губами, которым Тиндер не дал бы ни единого шанса. Путин громко в микрофон вещал о долге и Отечестве, называл стоящих перед ним «железной молодёжью» и говорил об историческом часе, какой даётся раз в столетие, когда страна в его лице обращается к каждому лично.

Речь его была написана превосходно, но вживую, без цензуры и телевизионного монтажа, её исполнение выглядело жалко — как может выглядеть речь семидесятилетнего деда, которому скоро умирать и который, как фараоны Египта, хочет взять с собой на тот свет как можно больше живых.

Путин запинался, а голос его дрожал. Его глаза бегали от слушателя к слушателю. А слушатели — не слушали. Они занимались своими делами. Вдруг как-то сразу стало ясно, что можно вообще никого не слушать, а просто заниматься своими делами.

Но Путин вдруг закричал сорвавшимся от злости голосом: — Немедленно всех в армию и на фронт!
Этим он привлёк внимание. Молодые мужчины подошли ближе.
— Сам иди на фронт. Ты-то чего тут сидишь, — сказал один из них.
— ***ло, — сказал другой.

Они смотрели на него тем взглядом общего чувства, которое превращает индивидов в обезумевшую толпу. От этого взгляда Путин попятился назад, к цепи ОМОНа за спиной, но и за этой цепью уже слышался рокот, похожий на восставшие из ада убитые души войны. Толпа отбросила бесполезные мобильные телефоны с заблокированным интернетом и взяла в руки камни и палки. Теперь это были дикари, которые неистово бросались на потрясённый этим порывом старый порядок. Они хотели положить конец войнам, хотели вернуть к жизни свой бизнес, хотели свободный интернет, свободы, равенства, братства, мира для всех и превращения земли в рай. Доведённые до крайности, эти люди с остервенением утверждали своё право. Вдруг каждый второй принял революцию так же просто, как принимают обезбол на утро после пьяной ночи. И каждому стала ясна простая истина, известная по зомби-ужастикам: ни ОМОН, ни армия не способны сдержать толпу, объятую яростью.

Старый порядок захлестнула волна человеческих тел, и под рокот этого человеческого моря слышался хруст ломающихся костей. Я видел, как Путина пинали — просто, по-человечески и от всей души. Так же, как коллективно пинали пьяного и буйного дядю Колю пацаны на Бурденко, впервые почувствовавшие силу своих семнадцати лет.

— Мы победили! — радостно выкрикнул кто-то рядом со мной. — Ура!
— Насилие нельзя победить насилием, — ответил я и надел белое пальто.