Запах любви

Наступал вечер. В общаге пахло жареной картошкой, глухой тоской по стипендии и ещё чем то непонятным. Серёга химик принимал гостей – пятикурсника Кошкина по кличке Декан, и здоровяка Елисея – в своей комнате. Место было выбрано не случайно: соседей Сергея, студентов из Турции, только что перевели в более удобные апартаменты, и два места временно пустовали. Такую возможность упускать было грех.
Посуда для пива у всех была разная: хозяин довольствовался мерной стеклянной колбой с делениями, объёмом 500 миллилитров, на которой плавиковой кислотой была вытравлена надпись «H;SO;»; Елисею, согласно габаритам, досталась литровая посудина, а Декан предпочитал потреблять пенный напиток прямо из горлышка.
Лениво развалившись на стуле, Декан философски заметил:
– Вот что я вам скажу, мужики. Настоящий вкус пива раскрывается только в оригинальной посуде. Оно как то честнее, что ли.
Елисей кивнул. Он уважал мнение собеседника, даже если и был с ним не согласен. Серёга же вдруг вздохнул так, будто из него вышел весь поглощённый с пивом углекислый газ.
– Да что там вкус… – пробормотал он. – Мне бы сейчас не вкус, а… с судьбой определиться.
Декан приподнял бровь:
– Что так? Небось, очередная любовь? Угадал?
Серёга трагически кивнул. Колба в руках Елисея жалобно звякнула – его незамысловатая натура всегда приходила в смущение, когда речь заходила о чувствах.
– Я, – начал химик, – заявляю официально: я влюбился. Капитально, без права пересдачи.
Декан покатал пиво во рту, оценивая вкус, проглотил его и назидательно изрёк:
– Ну, держись, Елик. Сейчас начнётся.
Елисей послушно приготовился держаться. Серёга продолжал:
– Её зовут Альбина. Первокурсница. Красавица. Умница.
– Комсомолка, спортсменка, студентка, – перебивая, зевнул Декан. – Всё как всегда.
– Она сказала мне, – продолжал несчастный Серёга, – мол, буду с тобой встречаться, только если ты принесёшь ко мне в комнату букет роз, – он развёл руками. – А там, сами знаете, вахтёрша, баба Лиза. Мимо неё не проскочить. Я уже всё перепробовал.
Декан оживился:
– Так. Подробности. С самого начала. С фактами, схемами и диаграммами. И особо про бабу Лизу – это цербер ещё тот! Ну?
Серёга вздохнул и начал перечислять, загибая пальцы:
– Сначала попробовал пройти как есть. Вежливо поздоровался, сказал, что к Альбине по срочному делу. Вахтёрша посмотрела на меня так, будто я потребовал у неё ключ от ядерного чемоданчика, и сказала: «По срочному – это к зубному врачу. А на женский этаж – по пропуску». Пропуска, как ты понимаешь, у меня нет и быть не может.
Он загнул второй палец.
– Дальше. Решил по пожарной лестнице. А она как раз мимо её дежурки проходит. Короче, засекли меня. Чуть успел смыться.
Третий палец.
– Пошёл по пути инженерной мысли. Взял у физиков их тележку для приборов – знаешь, такую, на которой они свои осциллографы возят. Поставил букет, накрыл колпаком от теодолита, сверху – табличку «осторожно, хрупкое». Ну, ещё пару приборчиков для антуража. Думал: прокачу мимо, как будто везу оборудование. Но ты ж знаешь бабу Лизу! Говорит: «Хрупкое – это твоя жизнь, студент, а здесь у тебя мусор. Убирайся, и чтоб мои глаза тебя больше не видели.».
Четвёртый палец.
– Попросил турков – ну, тех соседей, что только что выселились, – чтобы они меня провели как своего. Те согласились, но при условии, чтоб я был похож на своего. То есть, ихнего. Дескать, надо выучить пару фраз на турецком, чтоб было правдоподобно. Я выучил. Подхожу к вахтёрше, говорю… А она отвечает на чистом турецком. Оказалось, она три года жила в Анталье у сестры. Ну, обидно же, а?!
Декан прыснул в пиво, но сделал вид, что кашлянул.
– И представь: каждый раз – менял внешность, чтобы не примелькаться! Я ведь до чего докатился – гримом, понимаешь, стал мазаться! И каждый раз новый букет! Меня скоро биологи из теплицы метлой гнать будут…
Он опустил руку и посмотрел на друзей с трагической обречённостью.
– Всё. Я не знаю, что ещё придумать. Разве только парашютный десант на балкон. Есть у кого из вас парашют?
Декан медленно поставил бутылку на стол, вытер губы тыльной стороной ладони и произнёс:
– Вот что, Серёга… Он сделал паузу, достойную театральной сцены, – ты совершил логическую ошибку. Ты действовал как человек, а надо – как явление природы. Человека остановить можно, природу – нет.
Елисей моргнул:
– Это как это? – он нахмурился, пытаясь представить Серёгу в виде явления природы. Получалось плохо.
Декан откинулся на спинку стула, сцепил руки за головой и с видом лектора, который объясняет студентам, почему им всем придётся пересдавать, начал:
– Смотрите. Наша баба Лиза – дама принципиальная. Она пропустит только то, что должно пройти. То, что по документам, по ведомости, по расписанию, – он наклонился вперёд. – Значит, ты, Серж, должен стать тем, что под это определение подходит.
Серёга моргнул.
– Не понимаю.
– И не надо, – отмахнулся Декан. – Понимать – моя работа. Твоя – сидеть тихо и не мешать гению действовать.
Он встал, прошёлся по комнате, заглянул под пустующие кровати турецких соседей, потом в угол, где громоздилась гора коробок, вышел в коридор и наконец остановился у массивного металлического агрегата, сиротливо приткнувшегося у стены. Корпус там был внушительный, с дверцей-панелью, вентиляционными прорезями и табличкой «КОФЕМАШИНА. НЕ ВСКРЫВАТЬ БЕЗ МАСТЕРА». Естественно, всё было давным-давно вскрыто.
Серёга побледнел.
– Декан… ты же не думаешь?
– Думаю, – торжественно сказал Кошкин. – И думаю логично, – он хлопнул по корпусу ладонью. – Вот она, твоя судьба. Твой транспорт. Твой билет на женский этаж. Для меня это плагиат, конечно,  хоть и на самого себя… Признаю, нехорошо идти проторёнными тропами, но чего не сделаешь для друга!
Елисей уважительно присвистнул.
– Это же та самая кофемашина, что серёгины турки чинить пытались.
– Она самая, – подтвердил Декан. – Если я хоть что-то понимаю в турках, внутри теперь пусто. Но осталось основное – корпус. И главное – она официально числится как «перемещаемое имущество кафедры международных программ», – он поднял палец. – Перемещаемое! А завтра у иностранцев праздник. День национальных напитков. Они будут таскать по этажам всё, что греется, кипит, булькает и пахнет. А там возле твоей Альбины вроде как живут две бразильянки, и кофе в этой солнечной стране вроде как национальный напиток… Усекаешь?
– Ну!
– До завтра вытерпишь?
– Ну!
– Тогда тебе больше не наливаем, – решил Кошкин. – От героя-любовника не должно разить перегаром… Ладно-ладно! – прервал он пытавшегося возразить Серёгу. – Это жертва во имя любви! Тем более, что уже почти ничего не осталось, – он с сожалением вздохнул. – Думаю, никто не удивится, если мы провезём кофемашину на женский этаж – для презентации, для дегустации, для культурного обмена, наконец.
Декан приложил ладонь к металлической дверце.
– А внутри будешь ты. Как сердце, как движущая сила международной дружбы. Это даже символично!
Елисей задумчиво сказал:
– А если она тяжёлая?
– Для тебя? – Декан махнул рукой. – Ты же у нас природный экскаватор. Ты её на любой этаж взопрёшь и не вспотеешь. Да и я тоже помогу.
Елисей смутился, но кивнул: комплименты он любил.
Серёга всё ещё сомневался:
– А если вахтёрша спросит, что внутри?
– Скажем правду, – спокойно возразил Декан. – Там, скажем, наш друг Серж. Она такому ни в жисть не поверит.
Серёга закрыл лицо руками.
– Ты с ума сошёл. Вы реально сошли с ума! И я тоже.
– Поздравляю, – сказал Декан. – Это первый шаг к успеху.
Он довольно хлопнул в ладоши.
– Так. План готов. Завтра, после занятий – операция «Кофемашина любви», – он посмотрел на Елисея. – Давай, Елик, допиваем. Ну, за ясность мысли и крепость духа!
Елисей поднял литровую колбу.
– И за любовь?
– Не-а, лучше за логистику, – возразил Декан. – Без неё у нас ничего не выйдет. В данном случае любовь без логистики – это так, розовые сопли. А нам нужен результат.
Они чокнулись под тоскливый взгляд Серёги-химика, и вечер окончательно вступил в свои права.
На следующий день, когда после пар они наконец-то освободились от объятий науки, их ждал катастрофический облом: кофемашина исчезла. Беглый опрос местного общажного населения показал, что как раз сегодня – надо же! – вузовская служба материального обеспечения обеспокоилась как общим наведением порядка, так и вывозом металлолома в частности.
– Как я и говорил, – в некотором замешательстве резюмировал Декан, – природу остановить невозможно. И вот вам наглядный пример.
– И что теперь делать?
– Менять план, разумеется.
– А как?
– Природа дала людям головы. Так пользуйтесь ими! – Декан постучал по виску. – Если мы не можем попасть туда, где наша цель, надо переместить цель туда, куда попасть можно.
– Это как? – не понял Елисей.
Декан вздохнул, будто объяснял прописную истину, что Земля круглая.
– Очень просто. Комната Альбины должна стать временно непригодной для проживания. Не соответствующей норме… ну, допустим, ароматически. Чтобы администрация решила: девочек – временно выселить. А куда обычно выселяют при всяких там сантехнических проблемах? В рекреационный центр! А туда вход свободный.
Серёга моргнул:
– Ароматически?
– Да, – подтвердил Декан. – Чтобы запах был этакий… Чтобы сразу захотелось сменить и локацию, и жизненные ориентиры.
Елисей осторожно уточнил:
– А долго пахнуть должно?
– Одного дня достаточно. Так ведь, Серёга? Хватит тебе?
– Вполне!
– Ну так думай теперь. Ты ж у нас химик!
Серёга понизил голос:
– Есть у меня один реактивчик… абсолютно безопасный. Если забудешь пробирку заткнуть, даже тараканы чемоданы собирают, – он помолчал. – Только он не сразу начинает… ну… работать. Ему минут десять-пятнадцать надо, чтобы созреть. Кислород воздуха нужен.
Декан просиял:
– Так это ж то, что надо! Идеальный таймер! Мы заливаем его в вентиляцию – и спокойно идём в читальный зал. Пока реактив размышляет о смысле жизни… Кстати, а сколько времени он будет размышлять?
– Примерно сутки, пока не окислится.
– То, что надо. Значит, Пока он размышляет о смысле своей короткой жизни, мы сидим где-нибудь под присмотром преподавателей и изображаем интеллектуальную деятельность.
– Это алиби? – осторожно спросил Елисей.
– Железное, – подтвердил Кошкин. – Мы сидим в читальном зале. В присутствии преподавателя, который потом подтвердит: да, они были рядом, все трое читали учебники. Что, с моей личной точки зрения, в общем-то, наиболее подозрительно.
Елисей смутился:
– Это из-за меня, да?
– В основном из-за меня, – признался Декан. – У тебя лицо слишком уважительное. К книгам. А у меня нет.
Серёга впервые за сутки улыбнулся:
– Значит, есть шанс?
– Шанс? – Декан поднялся во весь рост. – Нет, Серж, у нас теперь не просто шанс! У нас стратегическая операция. Концептуальный ароматический манёвр со сменой дислокации объекта. А если без помпы, то план теперь называется «Запах любви».
Елисей уважительно кивнул:
– Звучит красиво.
– Я всегда красиво звучу, – скромно согласился Декан. – А теперь – вперёд. Я за розами, Серж за реактивом. Расходимся, чтобы никто не догадался, что мы вообще что-то планируем.
И троица двинулась по коридору, готовясь изменить ход истории хотя бы в одном отдельно взятом общежитии.
Через полчаса у лестницы под узким люком, ведущим на чердак, встретились Декан и Серёга-химик – в связи с ограничениями по габаритам Елисей данный этап операции вынужденно пропускал. Люк был заперт на висячий замок. Декан вздохнул:
– Вот что я скажу, друг мой Серёжа. Если бы все замки были такими, бороться с преступностью было бы бессмысленно.
И, не меняя выражения лица, ловко провернул что то тонкое двумя пальцами. Замок щёлкнул, открываясь.
– Профессионализм и китайское качество, – пояснил Декан. – Они либо есть, либо их нет.
Чердак встретил их запахом пыли, голубиного помёта и вечности. Когда они высунулись на крышу, в лицо ударил морозный воздух. Вокруг лежал ровный слой снега – белый, девственный, предательский.
Серёга замер:
– Чёрт…
– Да, – согласился Декан. – Оставлять следы – это плохо. Это улики. А улики – конец студенческой романтики.
Он огляделся, прикинул расстояние до вентиляционного выхода, почесал подбородок.
– Нужен инструмент. Длинный. Лёгкий.
Серёга задумался:
– У Елисея есть удочка.
– Раздвижная?
– Ага.
– Прекрасно. Рыбак спасает любовь. Символично.
Через пять минут они уже привязывали к кончику удочки пробирку.
– Ну что, – сказал Декан, – пора запускать научный процесс.
Серёга осторожно откупорил пробирку. Из неё вырвался едва уловимый запах – тонкий, но обещающий великие свершения.
Кошкин наклонился, понюхал и мгновенно отпрянул:
– Ох, – он сморгнул выступившую слезу. – Серж, скажи честно, это хотя бы на кроликах испытывать пробовали? Все остались живы?
– Это совершенно безопасно, – обиделся тот. – Просто… ну, выразительно.
– Выразительно – слишком мягко сказано. Это запах, который навсегда изменил моё отношение к великой науке химии.
Он взял удочку, подвёл пробирку к нужному вентиляционному выходу – аккуратно, как хирург-манипулятор, который делает операцию на расстоянии.
– Готов?
– Давай!
– Тогда… поехали!
Пробирка перевернулась, содержимое тихо исчезло внутри шахты. Декан быстро сложил удочку, вернув её в исходное состояние, и озабоченно спросил:
– У тебя не возникло философского ощущения, что где то внизу начинается новая глава истории?
– Нет.
– У меня тоже. Теперь ходу, Серёга, ходу! Пока природа не решила ускорить процесс.
Они быстро спустились вниз, закрыли замок так, будто его никто не трогал, и направились к читальному залу, где их должен был с нетерпением поджидать Елисей.
– Серж, – заметил на ходу Кошкин, – если всё сработает как надо, ты будешь первым человеком, который добился любви через вентиляцию.
– А это что, какое-то особое достижение?
– Нет. Зато это стиль.
Тем временем в женском коридоре уже начиналось стихийное брожение: кто то высунулся из комнаты, кто то зажимал нос рукавом, кто то пытался открыть окно, которое традиционно не открывалось. И среди этого гомона прозвучала фраза, сказанная с той обречённой усталостью, с какой в общагах обычно говорят о неисправных стиральных машинах и внезапных отключениях горячей воды:
– Блин, да достала уже эта восточная кухня!..
Так было сформулировано универсальное объяснение всего непонятного, имеющего место происходить в студенческом общежитии.

В читальном зале стояла рабочая тишина. У окна, за столиком с лампой с солидным матовым абажуром работал сам ректор, академик Швилидзе. Перед ним лежали две толстые папки – кандидатские диссертации его аспирантов. Один из них, бледный как мел, что то тихо объяснял, наклонившись к академику; второй стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, словно ожидая приговора.
Швилидзе слушал, не перебивая. Иногда делал пометку в тетради. Иногда поднимал глаза – и тогда оба аспиранта одновременно втягивали головы в плечи, как черепахи.
Елисей сидел чуть в сторонке, повернувшись спиной и явно опасаясь дышать. Он держал учебник матанализа так трепетно, будто это была не книга, а хрустальная ваза. Когда появились Кошкин и Серёга, во взгляде его отразился весь спектр обуревающих его эмоций от – ужаса до облегчения. Кошкин, заметив академика, мгновенно выпрямился, пригладил волосы и, проходя мимо, почтительно произнёс:
– Здравствуйте, батоно ректор!
Академик слегка кивнул, не отрываясь от текста. Зато аспирант, стоящий рядом, вздрогнул, будто его окатили холодной водой.
Серёга сел рядом с Елисеем, раскрыл реферат по органике и попытался сделать вид, что вчитывается в смысл написанного. Получалось плохо: каждые тридцать секунд он поглядывал на часы, на дверь, на динамик оповещения под потолком. Кошкин же устроился напротив и принялся с сосредоточенным видом листать том «Истории дипломатии», словно собирался прямо завтра вести переговоры на уровне министров иностранных дел.
Минуты тянулись невыносимо долго. Швилидзе делал пометки, аспиранты по очереди бледнели, Елисей нервничал, Серёга маялся от нетерпения, и лишь Декан сохранял философское спокойствие.
И тишина тянулась бы ещё долго, если бы не короткий, сухой звук – звонок на телефоне ректора. Тот самый звук, который в университете знали все: так звонили только по делу, и после этого действительно что-то менялось.
Академик посмотрел на экран. Брови его слегка сошлись – не сердито, а сосредоточенно, как у должностного лица, которое вынуждают переключиться с науки на административную реальность.
– Уважаемые, – тихо сказал он аспирантам, – консультацию продолжим позже. Мне придётся ненадолго отлучиться. Возник вопрос, требующий моего присутствия.
Он аккуратно закрыл обе папки, положил сверху тетрадь, поднялся. Аспиранты заулыбались и облегчённо закивали головами. Расслабление хх можно было не то что увидеть, а даже пощупать пальцами.
Швилидзе кивнул библиотекарю, накинул пальто и быстрым, деловым шагом направился к выходу. Дверь за ним мягко закрылась.
Декан торжествующе выдохнул, закрыл «Историю дипломатии» и чуть слышно произнёс:
– Отлично, господа! Наше алиби только что стало безупречным.
Елисей, до этого державшийся как статуя, наконец позволил себе расслабить плечи. Серёга торопливо захлопнул реферат.
– Пора? – шёпотом спросил он. – Уходим?
– Уходим, – кивнул Декан. – Всё по плану. Елик, на тебе задача – узнать, куда переселяют Альбину. Серёге там светиться пока не стоит.
Троица синхронно поднялась и направилась к выходу, не привлекая внимания.

Рекреационный центр, куда временно переместили девушек, на этот раз напоминал одновременно санаторий и пункт временного размещения после стихийного бедствия. По коридору тянулся лёгкий гул голосов, а комендант, вооружённая списком и непоколебимым чувством долга, пыталась расселить всех по комнатам.
Елисей, выполнивший свою часть задания, стоял у входа и нервно теребил шарф.
– Комната триста четырнадцать, – доложил он, увидев Декана и Серёгу. – Она там. И она злая. Очень.
– Это нормально, – уверенно сказал Кошкин. – Женщина, которую внезапно согнали с привычного места, просто обязана быть злой. Это повышает драматизм момента.
Серёга сглотнул, поправил воротник и покрепче сжал букет, добытый в биофизической теплице.
Они подошли к двери. Декан постучал – мягко, но уверенно. Дверь распахнулась почти мгновенно.
Альбина стояла на пороге в спортивном костюме, с собранными в пучок волосами и выражением лица, выражавшем намерение высказать пришельцу всё, что она думает о внезапных эвакуациях, неисправных вентиляциях и вообще о жизни. Увидев Серёгу, она замерла. Увидев букет, приподняла бровь. Увидев Декана – попыталась приосаниться. Увидев Елисея за их спинами – окончательно растерялась.
– Это… тебе, – выдохнул Серёга, протягивая розы. – Ну… то есть… я хотел… в общем…
Поколебавшись,  Альбина взяла букет. Вдохнула аромат. Посмотрела на Серёгу. Потом снова на букет. И вдруг – совершенно по женски, мгновенно и без переходов – её лицо смягчилось.
– Они пахнут, – удивлённо сказала она.
Серёга покраснел.
– Пахнут, – повторила она, уже улыбаясь. – Это… мило. Спасибо.
Из за спины Альбины высунулась её соседка по комнате – из тех, что всегда всё знают и на всё имеют своё мнение.
– Такое просто так не дарят, – заявила она.
Альбина вспыхнула. Декан едва удержался от язвительного комментария. Елисей сделал вид, что его тут нет.
– Ладно, – сказала Альбина, пряча улыбку. – Заходить не приглашаю – у нас тут… хаос. Но спасибо. Правда.
Она бросила косой взгляд на Декана и Елисея.
– И… если ты хотел что то сказать… скажешь потом. Когда всё… устаканится.
Серёга кивнул так серьёзно, будто она предложила ему защитить диссертацию.
Дверь закрылась.
Первым заговорил Декан:
– Господа… Он посмотрел на Серёгу. – Я считаю, что миссия выполнена блестяще. Даже лучше, чем планировалось.
Серёга выдохнул. Он выглядел как человек, который только что сдал госэкзамен, пережил землетрясение и выиграл в лотерею автомобиль – и всё это одновременно.
– Она сказала «потом», – неуверенно спросил он. – Это… как?
– Это, Серж, – ответил Декан, увлекая его по коридору, – в женской дипломатии означает «да». Просто с отсрочкой.