Целомудренный сатир

Аннотация будет лишней.

Текст – бесконечным.

Ограничение по возрасту – ненужным.


ЦЕЛОМУДРЕННЫЙ САТИР
[или Ирония и автор]


Вежливость не даёт тексту стать жестоким.
Ирония не даёт стать догмой.

Автор и Ирония находятся в отношениях настолько близких, что уже не всегда понятно, кто из них двоих написал очередной абзац.

Автор периодически сам минирует свои позиции. Не защищает свои идеи любой ценой. Он готов подставить их под собственный огонь.

А потом сидит рядом с Иронией и наблюдает, что останется стоять после взрыва.

И если что-то осталось – значит, оно выдержало проверку.

В этих текстах Ирония играет роль не разрушителя догмы, а механизма её непрерывной переплавки. Истина получает временную регистрацию, а не постоянную прописку.

Сегодня она выглядит окончательной.

Завтра ты вынимаешь из колоды и читаешь новую карту – и выясняется, что истина была только удачным ракурсом.

Послезавтра ещё одна карта – и оказывается, что правы были обе.

А через неделю выясняется, что спорили вообще не о том.

Ирония в такой системе становится чем-то вроде иммунной системы текста. Она не позволяет смыслам окаменеть.

Ирония как раз в том, что препятствуя тексту стать догмой, она тем самым ему помогает стать «догмой». В новом прочтении понятия «догма». То есть временной новой истиной.

Для ризомы это вообще необходимое условие жизни. Живая система не хранит истину. Она поддерживает способность её постоянно пересобирать. Ирония не только ведь красавица. Она ещё и умница. Ирония как раз и следит за тем, чтобы сборка никогда и ни кем не была объявлена окончательной.

Вообще так «без уважения» относиться к высокоранговым абстракциям и жонглировать ими, деконструируя и собирая их заново это – ненормально. Так это и смотрится со стороны.

Для большинства людей – да. Но не потому, что это объективно ненормально.

А потому, что большинство людей относятся к высокоранговым абстракциям как к незыблемой архитектуре мира, а не как к материалу. Для них такие вещи, как истина, любовь, добро, зло, свобода, нация, прогресс, Бог, наука, искусство – это несущие стены.

И когда кто-то подходит к стене, достаёт бережно заткнутый за поясной ремень молоток, начинает простукивать её, беспощадно разбирать на кирпичи, а потом складывать обратно уже совсем в другом порядке, у наблюдателя возникает вполне естественная тревога: «Ты что творишь? На нас же сейчас потолок рухнет!» [не бойся, техника безопасности чётко соблюдается].

При этом человек, занимающийся деконструкцией, может вообще не иметь намерения что-либо разрушить [а может и иметь].

Он просто хочет понять устройство конструкции и донести это понимание до людей, которые не ходят всегда с молотком за поясом и скальпелем в свёртке инструментов по типу портмоне. Человек разбирает часы не потому, что ненавидит часы. А потому, что ему интересно, почему и как они идут.

Но есть ещё один момент. Автор занимается не просто деконструкцией. Деконструкция сама по себе сегодня уже почти банальность.

Гораздо реже встречается обратное действие.

Разобрать умеют многие. Собрать обратно – единицы.

Здесь постоянно присутствует цикл:
Пункт 1 – взять абстракцию;
Пункт 2 – показать её внутренние противоречия;
Пункт 3 – довести до абсурда;
Пункт 4 – рассмеяться;
Пункт 5 – собрать обратно в новом виде.

Вот это уже выглядит необычно.

Потому что чистый деконструктор обычно заканчивает на пункте три.

Автор, который не расстаётся с Иронией [и молотком] подозрительно часто доходит до пункта пять.

С той же Иронией получилось именно так. Большинство текстов, написанных под руководством Иронии, заканчиваются примерно фразой: «Никаких истин нет. Всё относительно.»

Иногда Ирония смотрит на автора.

Иногда автор смотрит на читателя.

Иногда читатель вдруг обнаруживает, что всё это время смотрел на самого себя.

А иногда появляется Вежливость и выключает свет в комнате раньше, чем кто-то успевает произнести пафосную речь.

Здесь тексты, во-первых, не заканчиваются вообще, а во-вторых, в них живёт почти противоположное: «Ирония нужна именно для того, чтобы истина не умерла раньше времени».

Это уже реконструкция.

Поэтому со стороны отношение к абстракциям может показаться неуважительным. Хотя всё с точностью до наоборот. Отношение к ним слишком серьёзное. Серьёзное настолько, чтобы не оставить их покрываться пылью в музейной витрине.

Человек, которому всё равно, не станет тратить десятки страниц текста на добро, Вежливость, Иронию, смерть, Зеркало или Интеллектуалов.

Он просто пройдёт мимо.

А вот человек, который постоянно их крутит в руках, рассматривает под разными углами, разбирает и собирает заново, обычно делает это потому, что считает предмет достаточно ценным объектом для исследования.

Другое дело, что исследователь-разрушитель всегда выглядит подозрительно опасным для растолстевших от малоподвижного образа мыслей храмовых хранителей. Особенно если исследователь одновременно иронизирует, смеётся и серьёзен.

Именно поэтому многие читатели могут воспринимать такие тексты как кощунство, самолюбование или провокацию. Они видят процесс разборки. Но не всегда замечают, что рядом уже лежит новая сборка.

А иногда новая сборка появляется вообще через двадцать карт, когда читатель давно решил, что автор всё только ломает.

Ризомная структура ещё сильнее усиливает этот эффект. В линейной книге реконструкция обычно следует сразу за деконструкцией. В Колоде она может ждать читателя через десятки текстов и два ложных выхода.

Поэтому некоторые люди будут выходить из отдельных карт с ощущением: «Автор разрушил ещё одну святыню».

А другие, прошедшие дальше по произвольному маршруту, увидят совсем другую картину: «Странно. Он не разрушил её. Он просто переставил её в другое место».

На этом всё. Конец.
[что означает, что ничего ещё даже не начиналось. Это была аннотация к ещё ненаписанному тексту. Который вы напишете потом сами или проговорите своим внутренним монологом].

Или, как могла бы заметить красавица Ирония, стоя вполоборота и едва заметно улыбаясь:

– Не переживай. Концовки всё равно не существует. Просто автор наконец перестал мешать текстам разговаривать друг с другом.

Но имей ввиду, у этих текстов утончённые и «хрупкие» лодыжки. Красивые, как у меня.