Троица

Говорят, у каждого праздника есть свой цвет. У Пасхи он кумачово-красный, с золотыми искрами церковных свечей и глянцевым блеском крашеного яйца. У Рождества — синий, глубокий, как январское небо, припорошенное серебряным снегом. Но есть один день в самом начале лета, который пахнет так оглушительно и сочно, что, закрой глаза — и память сама унесет тебя на много десятков лет назад, в детство. Это Троица. Зеленый праздник.
Я мало что знала тогда о строгих религиозных канонах. Для меня, маленькой девочки, таинство начиналось не с заумных книг, а с бабушкиных рук и с того удивительного преображения, которое происходило с нашим домом.
На моём родном Донбассе не было тех канонических березовых рощ, о которых пишут в северных рассказах. Но разве у лета мало красок? Наша земля щедра на другое богатство. В эти дни степь дышала зноем, а улицы утопали в буйстве белой акации и раскидистых лип. Они-то и становились главными гостями в нашем доме.
Праздник начинался с предвкушения. Мы шли ломать ветки. Помню, как бабушка бережно, с каким-то особым почтением выбирала самые красивые, сочные побеги. Белая акация с её нежными, похожими на гроздья винограда цветами, и липа, которая вот-вот готова была раскрыть свои медовые бутоны.
А потом начиналось настоящее волшебство. Обычные, привычные стены дома вдруг исчезали. Бабушка искусно закрепляла зеленые ветви по углам, украшала ими рамы окон, и казалось, будто комната превращалась в сказочную лесную беседку. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву прямо в помещении, ложились на стены причудливыми живыми узорами. На столах и подоконниках расцветали пышные букеты луговых цветов, собранных в утренней росе.
Но самым главным чудом был пол.
Бабушка приносила охапки свежей, только что скошенной зеленой травы. Степное разнотравье, еще хранившее прохладу земли, ровным ковром застилало всю комнату. Городскому человеку это показалось бы странным, но для нас это была высшая точка праздничного уюта.
Какое же это было непередаваемое, ни с чем не сравнимое детское счастье — сбросить сандалии и ходить босыми ногами по прохладной, мягкой траве прямо посреди дома! Трава под шагами сминалась, отдавала свой сок, и по комнатам разливался густой, дурманящий, сладковато-пряный аромат. В нем смешивалось всё: и медовый дух зацветающей липы, и тонкая прохлада акации, и горьковатый запах степных трав. Дом оживал. Он дышал вместе с нами.
Но Троица в нашем доме не была праздником тишины. Мои родители были людьми удивительно хлебосольными, и в этот день двери не закрывались. Дом до краев наполнялся людьми: шли соседи, съезжалась родня, заглядывали близкие друзья. И едва шумные приветствия утихали за праздничным столом, наступал момент, ради которого, кажется, и собиралась эта огромная компания.
Отец доставал баян.
Раздавались первые аккорды, инструмент вздыхал, расправляя меха, и в этот миг начинался настоящий, ни с чем не сравнимый концерт. Тогда, будучи ребенком, я еще не могла умом постичь всего величия этого момента, не понимала этого великого чуда коллективного ощущения праздника, когда множество людей сливаются в одно целое. Но я чувствовала это кожей.
Запевали бабушка и её сестра, бабушка  Таня. У них обеих были редкой красоты, чистейшие колоратурные сопрано — высокие, летящие, способные, кажется, дотянуться до самого неба. К ним тут же присоединялись бабушкины подруги, Галя и Марина, которые ничуть не уступали им в мастерстве, а муж бабы Гали искусно вел подголосок, создавая невероятную глубину звука.
Сейчас, когда я вспоминаю это многоголосье, у меня буквально мороз идет по коже.
Они всегда начинали с «Цвіте терен». Песня лилась — красивая, тягучая, полная такой глубокой, звенящей тоски и одновременно силы, что дыхание перехватывало. За ней одна за другой тянулись другие украинские песни, вынимающие душу своей мелодичностью. А потом незаметно переходили к более современным, но ставшим уже родными. И как же в такой день было обойтись без знаменитого «Рушника»?
Ведь в фольклоре рушник — это не просто кусок расшитой ткани. Это зашифрованная история рода, оберег, связывающий нитями судьбы всех нас. И голоса взлетали под потолок, переплетаясь с ароматом липы и скошенной зелени:
«І в дорогу далеку ти мене на зорі проводжала,
І рушник вишиваний на щастя дала…».
Музыка затихала, но строчки продолжали звучать в самом сердце:
«Я візьму той рушник, розстелю, наче долю,
В тихім шелесті трав, щебетанні дібров.
І на тім рушничкові розквіте все, знайоме до болю, —
І дитинство, й розлука, і вірна любов».
Эти слова удивительно точно ложились на то, что происходило в нашей комнате. Трава устилала пол, баян тихо вздыхал в руках отца, а на рушнике нашей памяти в тот день действительно расцветало всё, что дорого человеку: и наше общее степное детство, и грядущие разлуки, которые неизбежно приносит жизнь, и вечная, нерушимая любовь, соединяющая поколения.
Прошли годы. Давно уже нет родных в том  доме  на Донбассе, умолк отцовский баян, и ушли в вечность те неповторимые, хрустальные голоса. Но каждый раз, когда наступает Троица, я закрываю глаза. Я снова стою босыми  ножками на прохладной траве, стены пахнут белой акацией, а над миром летит, не умолкая, протяжная, до мурашек, родная песня. Мой личный, самый главный аромат и голос лета, который согревает меня всю жизнь.