11. Ливонский вопрос

11. ЛИВОНСКИЙ ВОПРОС. Пока Москва разбиралась со шведами, пришли тревожные вести с юга. Начавший приходить в себя крымский хан Девлет-Гирей, желая закрыть громадную дыру в своем и без того тощем бюджете, решил, наконец, высунуть нос из-за Перекопа и, к величайшему изумлению Августа, считавшего его своим союзником, отправил сыновей грабить беззащитные польские Волынь и Подолию. В Москву хан снарядил послов, объявляя себя другом Иоанна, но при этом, требуя от него дань, какую прежде ему платил польский король, чем заставил российские власти крепко призадуматься.

В принципе Москва могла заплатить хану, дабы хоть на время отвести угрозу от своих южных рубежей, но война с поляками и литовцами, к которой союз с непредсказуемым Крымом мог привести, сейчас была ей, мягко говоря, не выгодна. Потому царь решил по другому: вместо Крыма он отправил посольство к Августу с предложением союза против общего врага, а на Днепр снарядил поднаторевшего уже в боях с крымской конницей Вишневецкого с отрядом в 5000 казаков, стрельцов и конных дворян и с приказом соединиться с союзными Москве черкасами. Сигизмунд-Август на радостях не знал куда ему и посадить московского посла, осыпав его почестями небывалыми. На Русь им были немедленно отпущены несколько знатных русских пленников, много лет томившихся в литовском плену. С обеих сторон говорили о христианском братстве, о желании совместными усилиями обуздать крымского хана и противостоять туркам. 7 февраля 1556 года было продлено перемирия с ляхами с 25 марта 1556 года еще сроком на семь лет.

Казалось, Московское Царство надолго прикрыто от враждебных поползновений со стороны Речи Посполитой и от наездов крымской братвы. 

Со стороны Казани также всё было относительно спокойно. Окрестные племена начали, наконец, привыкать к новым для них реалиям существования в рамках Московского государства. Сама Казань в несколько лет была превращена в русский город. В 1557 году в ней жило 7000 русских и 6000 татар, причем последним было запрещено жить в городской черте, и они селились в так называемой «татарской слободе», располагавшейся в посаде — извечный прием московской политики в недавно присоединенных землях. На территории ханства еще тлели искры партизанской войны, время от времени вспыхивавшие народными восстаниями, но прежних масштабов они не носили, и представлять угрозу для Москвы уже не могли. Теперь можно было направить все силы государства на запад.

Трудность предстоящей борьбы за Ливонию для Московского Царства состояла в том, что здесь агрессивность восстановившего свою монолитность русского государства сталкивалась с агрессивностью двух других государств: убывающей — Речи Посполитой и нарастающей — Швеции. Но в 1556 году с этими двумя проблемами вроде как разобрались, пусть и временно: первых уговорили русские послы, вторых убедили русские воеводы. Ни к Польше, ни к Швеции у царя Иоанна IV вопросов пока не было.

Что касается Ливонии, то с ней у русских были старые счеты, и провинился Орден перед царем не только тем, что обещал поддержать Густава в его войне с Россией. Помощи шведский король, правда, так и не получил, но за Орденом имелись и другие куда более серьезные грехи. Понимая, что Московское государство усиливается не на добро им всем, ливонские рыцари всячески препятствовали проезду в Москву через свои земли европейских мастеров и ремесленников. Ещё 1539 году епископ дерптский сослал «неведомо куды» пушечного мастера, который хотел устроиться на службу в Москву. В дальнейшем некий пушечный мастер Ганс все-таки попытался на свой страх и риск пробраться в московские владения, но его поймали на границе и отрубили голову как изменнику. А десять лет спустя ливонские власти прямо и недвусмысленно показали свое враждебное отношение к России в уже описанном ранее так называемом «деле Иоганна Шлитте», когда в Любеке была задержана целая колонна из 123 переселенцев, изъявивших желание послужить щедрому московскому государю. Там были строители церквей и крепостей, оружейные мастера, литейщики, ваятели, живописцы и даже четыре богослова, которые надеялись просветить царя и его бояр в истинах католической веры. Эту толпу ливонские власти разогнали. «Лукавое намерение москвитян распалось во прах!» — ликовал потом по этому поводу ливонский историк. Неудача, постигшая Шлитте, привела Грозного в такую ярость, что он, даже, распорядился продать татарам и туркам всех европейских наемников, взятых в плен в предыдущих войнах Москвы с Польшей.

Понятно, что при таких вот отношениях между Россией и Ливонским орденом нужен был только подходящий предлог, чтобы вспыхнула война. Но, кто ищет, тот всегда находит. Скоро предлог нашелся.

В 1550 году истекал срок пятидесятилетнего перемирия, заключенного Иваном III с тогдашним магистром Ливонского ордена Плеттенбергом. В Москву отправилось посольство от дерптского епископа просить о продолжении перемирных годов. Иоанн согласился продлить перемирие еще на пять лет, но при этом пожаловался на неуважительное отношение ливонцев к православным церквям в ливонских городах. Царь потребовал восстановить разрушенные церкви, дозволить православным свободно отправлять свое богослужение и не препятствовать проезду в Москву иностранных мастеров. Сверх того, бояре заметили послам, что договору от 1463 года между Псковом и дерптским епископом, последний должен был платить великому князю дань, и что неплохо было бы этот обычай возобновить. Впрочем, в тот раз дело ограничилось одними словами, и пятилетнее перемирие сторонами было подтверждено. Тем не менее, епископ дерптский Иодек фон Реке, от чьего имени с ливонской стороны велись переговоры, довольно быстро сообразил, к чему клонится дело. Он был вестфалец, и Ливония была ему, как трудовому мигранту Россия – источник дохода и не более. Заложив епископские имения, он сколотил немалую сумму денег и дал деру в родную Вестфалию. Его примеру последовали многие другие прелаты, также в основном иноземцы. Один их современник-ливонец откликнулся на повальное бегство пастырей сатирическим сочинением, в котором говорилось: «Наши деньги пошли в Вестфалию посуху и по воде; там им было привольнее, чем дома. Там господа наши построили себе богатые дома, крытые черепицами; а прежде у них в нашей земле были дома, крытые соломой. Вестфалия обогатилась, а Ливония погибла». Пол тысячелетия прошло с тех пор, а ничего на Земле Матушке не поменялось.

На место Реке явился другой иноземец - аббат Герман фон Везель из монастыря Фалькенау. Человек то был ограниченный, слабохарактерный - его окружение вертело им как хотело. А пятилетняя отсрочка меж тем заканчивалась. Московский государь к этому времени уже и Казань покорил, и Астрахань взял, и шведов побил. Теперь очередь была за Ливонией, и в этом рыцари уже не сомневались. Тем не менее, в Москву отправились новые ливонские послы с просьбой о продолжении перемирия. Ещё в дороге они заметили, что на Руси готовится что-то недоброе: через каждые 15-20 верст виднелись недавно построенные почтовые станции с огромными конюшнями, а навстречу, с востока на запад, один за другим тянулись длинные обозы саней, груженных провиантом, порохом, свинцом.

Переговоры с ливонскими послами были поручены Алексею Адашеву и дьяку Ивану Михайловичу Висковатому. Ливонцы просили перемирия на пятьдесят лет. Адашев соглашался на это при условии, если они уплатят упомянутую на предыдущих переговорах дань. Послы отвечали, что дань берется с побежденных, а Ливония всегда была независимой страной. Тогда ливонцам был предъявлен договор с Плеттенбергом, где обязательство выплаты даней было подтверждено. Эта бумага поставила послов в тупик, но они всё равно просили россиян оставить все по-прежнему, а перемирие возобновить. На это Алексей Адашев, пожав плечами, заявил: «Неужели вы не знаете, что ваши праотцы пришли из-за моря в Лифляндию и заняли эту землю силой, и много крови за нее проливали, так что прародители великого государя, не хотя большего кровопролития, дозволили им на многие века жить в Ливонии с тем, чтоб они за то исправно платили дань? Предки ваши в своем обещании были неисправны. Теперь вы должны представить полную дань за прежние годы, а если не дадите охотою, то государь возьмет силою». Ливонцы попросили было удостоверить размер дани по бумагам и актам с печатями, но Адашев с Висковатым предоставили какие-то летописи, из которых явствовало, что дерптский епископ действительно в стародавние времена платил дань Новгороду или Пскову, однако размер этой дани не был ясно указан. Получалось, что ныне требуемая Москвой гривна с человека была взята с потолка. От таких новостей у послов, по выражению ливонского историка, чуть глаза на лоб не выскочили. Им, ведь, не было дано никаких инструкций на этот счет, а просить об уменьшении размеров дани означало признать ее правомерность. Поэтому они попросили отсрочки, чтобы снестись со своими властями.

Другой вопрос касался православных церквей в Ливонии. Во время Реформации местные фанатики-лютеране разрушили в Ревеле, Дерпте и Риге все русские храмы, построенные купцами из Новгорода и Пскова. Бояре передали ливонским послам слова Иоанна: «Я не Папа и не император, которые не умеют защитить своих храмов».

В общем, московское правительство предъявило ливонцам всё, к чему можно было придраться. В конечном итоге договорились продлить перемирие еще на пять лет, на условиях, что дерптский епископ за три года соберет всю прошлую дань и впредь будет выплачивать ее каждый год; если не сможет или не захочет — магистр и все остальные епископы внесут дань за него. Русским купцам позволялось торговать беспошлинно в прибалтийских городах. Также ливонцы обязались восстановить православные церкви, не препятствовать более проезду в Россию иностранцев и не сноситься с польским королем. Послы сделали единственную оговорку, что договор вступит в силу только после его ратификации орденским магистром, архиепископом рижским и епископом дерптским.

На тех переговорах Адашев и Висковатый одержали крупную дипломатическую победу. Поведение ливонских послов, которые соглашались на всё, многим и по сей день кажется необъяснимым, они как будто и в самом деле ошалели от непомерных московских притязаний. В результате этих странных переговоров был создан важный прецедент для дальнейшего давления на Ливонию со стороны Москвы.

Возвратившихся из Москвы ливонских послов их соотечественники встретили без оваций. Особенно всех поразил тот пункт договора, по которому вся Ливония отвечала за невыплату дерптским епископом дани. Меж тем, уступчивость ливонских послов на переговорах в Москве понять в принципе не так уж и сложно. Ливония была абсолютно беззащитна. Между рыцарями и коренным населением, бессильным и забитым, питавшим ненависть к чужеземцам-господам, пролегала огромная пропасть. На протяжении веков, кажется, не бывало случая, чтобы хоть один немецкий бюргер женился на эстонке или латышке. Благодаря господству ордена ливонское общество строилось на военно-сословных, а не гражданских отношениях. Между тем сам орден в ту пору находился в состоянии глубокого упадка. Религиозный энтузиазм меченосцев давно уже угас. Рыцари вынимали меч из ножен только на турнире или в пьяной драке. Высшее духовенство — все как один уроженцы Германии — имело мало привязанности к краю и смотрело на свои должности как на временную обязанность. И монашествующие рыцари, и прелаты не находили нужным сохранять хотя бы видимость былого благочестия и в открытую вели вполне себе светскую жизнь. Тяготясь своим обетом безбрачия, они жили с любовницами, и богатые мещане во всем подражали дворянству. Если католицизм еще кое-как и скреплял общество, то с проникновением в Ливонию Реформации оно затрещало по всем швам. Впрочем, протестантские пасторы в нравственном отношении мало чем отличались от католических патеров - они точно так же содержали любовниц и шатались от замка к замку, где в их честь устраивали шумные пиры. Веселая и роскошная жизнь требовала денег, и бароны все увеличивали и увеличивали поборы с крестьян. В то время как у рыцарей и горожан рекой разливались вино и пиво, бедная чухна в деревнях была вынуждена питаться толокном, а в неурожайные годы крестьяне грызли древесную кору и собирали в лесу коренья.

Внешняя веселость и хлебосольство ливонского общества скрывали другую, куда более неприглядную его сторону - зверскую жестокость. В 16 веке в ливонских городах и замках особенно популярна была забава - замуровывать неугодных людей заживо. Так в Риге, в церкви Святого Иакова, внутри церковной стены нашли сидячий скелет мужчины. Подобный же скелет был найден на острове Эзеле, в Аренсбургском замке, — на маленьком столике рядом с заключенным стоял сосуд для питья и лежали окаменевшие крошки хлеба. В замках Гансальском, Асском, Вейсеншейнском обнаружили скелеты не только взрослых, но и детей. Наконец, в Рижском замке под землей была найдена целая яма с детскими костями, а под воротами святого Иакова вскрыли склеп, в котором оказался скелет с тяжелыми цепями на руках и ногах.

При всём этом буйном празднике жизни и смерти в стремительно разлагающейся Ливонии назревала ещё и междоусобица. Магистры ордена всегда стремились подчинить себе духовные власти. Наиболее трудно это было сделать в отношении архиепископов рижских, так как они обыкновенно являлись потомками владетельных домов или находились под покровительством соседних государей — шведских, датских, польских. Доходило и до драки. В ходе последней, рижские архиепископ и коадъютор попали в плен к магистру, а их приятель, польский посол, был убит. Королю Сигизмунду-Августу пришлось самому вмешаться в ливонские дела.

Тем временем в Дерпт прибыл московский посол Терпигорев с тем, чтобы получить от ливонцев ратифицированную копию злополучного договора. Он проявлял крайнее нетерпение и требовал от епископа и городского совета незамедлительно скрепить печатями подписанный их послами акт. В совете поднялись споры и ругань. Всех охватило уныние. Бургомистр советовал всё подписать, так как не видел иного выхода. Но тут слово взял секретарь епископа, который заявил, что господину бургомистру приличнее рассуждать о льне и козлиных шкурах, нежели о таких сложных делах. О московском государе он говорил, что тот - тиран и может такую шутку пошутить с Ливонией, какую и предвидеть нельзя, а потому нужно просто привесить печати к договору, но сказать царю, что исполнить его невозможно без согласия на то императора. Царь, как мужик неграмотный, не поймет юридических тонкостей. Надо, дескать, тянуть время, а там — как Бог даст. Этот совет всем показался чрезвычайно хитрым — его и приняли. Трудно сказать, как бы отреагировал на эту хитрость сам Иоанн, но посол Терпигорев сразу сообразил, что их наглым образом пытаются надуть. Рыцарям он раздраженно заявил: «А какое дело моему государю до императора? Дали мне грамоту - и довольно: не станете государю дани платить - он сам соберет».

Следующий, 1557 год доказал полнейшее бессилие Ливонского ордена. Сигизмунд-Август объявил ему войну, и сразу стало понятно, что защищать Ливонию некому. Пришлось срочно раскошеливаться и обращаться за помощью к наемникам, которые, однако, особого рвения не проявили. Очень скоро рыцари признали свое поражение. Магистр Фирстенберг сам явился в Вильну засвидетельствовать свою покорность королю. Взамен за унижение ему удалось добиться от короля обещания защищать Ливонию от московского царя. К их союзу вскоре присоединилась и обиженная московитами Швеция. Это уже не могло спасти Орден от гибели, но задачу, стоящую, перед российским командованием осложнило. 

Между тем дерптский епископ и городские советники, всё ещё надеясь уболтать восточного варвара, долго рылись в старых книгах и архивах, пытаясь выяснить, что же это за дань, которую требует с них Москва. В итоге нашли только очень смутное известие о том, что в прежние времена ливонские жители, обитавшие в пограничных с Псковом землях, имели право ставить борти на псковской земле и должны были платить за это какую-то пошлину; да еще обнаружили, что в древности Дерпт приносил в церковь Живоначальной Троицы во Пскове ежегодные дары. По результатам этих архивных изысканий на Русь и были отправлены послы с просьбой к царю сложить с ливонцев дань по гривне с человека. В Москву они прибыли в феврале 1557 года, но в русской столице уже и слышать ничего не хотели ни о каких древних актах, раз имелся свежий и уже подписанный договор о выплате дани. Послы ливонские уехали, даже не удостоившись аудиенции у царя.

Ливонский Орден, спаянный одними совместными попойками и построивший свое благополучие на жесточайшем угнетении коренного населения, был обречен. В этом смысле война с Москвой стала для него историческим возмездием и финальной точкой.