Сквозь пелену дремоты

Сквозь пелену дремоты я чувствовал, как комната начинала таять, уступая место иным пространствам. Свет лампады гас не сразу, а будто разливался теплым молоком по краям сознания — и вот уже вместо темного угла далекий луг, вместо завываний вьюги стрекот кузнечиков и дальний звон косы. Мамин голос еще звучал где-то на грани слуха, но слова ее уже превращались в ощущения: тепло, свет, покой. Я видел себя маленьким мальчиком, бредущим по меже между двумя полями справа от отцовской усадьбы. Солнце стояло высоко, почти в зените, и воздух дрожал от зноя, струясь прозрачными волнами над золотистой рожью.
         Колосья клонились друг к другу, словно перешептываясь о чем-то древнем и мудром, а в их шепоте слышался тот же ритм, что и в маминых наставлениях: «Позабудь… вспомни…»
        И я забывал. Сначала уходил страх перед ночной бурей — он растворялся в нагретой солнцем пыли проселочной дороги. Потом исчезала сама комната, и я оставался один на один с летом. Босые ноги помнили, как мягко пружинит мох под старыми соснами на опушке леса, как колко щекочут травинки, а где-то рядом, за поворотом, уже слышно — негромкое, почти ритмичное — шуршание березовых листьев. Березы стояли белоствольные, стройные, и ветер, пробегая по их кронам, создавал тот самый «невнятный шум», который потом, зимой, становился колыбельной.       В их шепоте не было слов, но была музыка — тягучая, как мед, и прозрачная, как утренний туман над рекой. Память оживляла и другие подробности: как я лежал на спине, глядя в небо, по которому плыли медленные облака; как пахло полынью и земляникой на пригорке; как отец косил траву за садом, и каждый взмах косы отзывался глухим, но чистым звоном, будто пели струны огромной арфы. И в этом звоне я слышал голоса всех прошедших лет — они не пугали, а убаюкивали, потому что были частью того же самого покоя, что обволакивал меня сейчас в зимней тишине. Мама, должно быть, видела, как мои веки тяжелеют, как дыхание становится ровным и глубоким. Она продолжала сидеть рядом, но уже молчала, только изредка поправляла одеяло или чуть трогала мой лоб прохладной ладонью.
        Я чувствовал ее присутствие как нечто само собой разумеющееся, как свет луны или тепло печи, и это чувство безопасности было последним якорем, удерживающим меня в мире яви.
         А потом сон подхватил меня, как река подхватывает щепку, и понес. Но в этом сне не было темноты — только бескрайнее поле, где вместо волн ржи теперь волновались высокие травы, а вместо шума берез звучала тихая, тягучая песня. Кто пел ее — я не знал: может быть, сама земля, может быть, ветер, пришедший с юга. Но слова ее были просты: «Спи, маленький, спи.
         Завтра будет новый день, а с ним — новая жизнь. А то, что было сегодня, уже не страшно, потому что все проходит, и буря пройдет, и ты проснешься бодрым и веселым».
        Я знал, что это правда. Где-то глубоко, в самом корне сна, я помнил, что утро уже стоит на пороге, что оно придет, разгонит тучи и покажет мир, снова чистый и ясный, как в тот летний полдень, когда я впервые услышал шепот ржи. И эта уверенность была слаще любого лекарства, сильнее любых утешений. Так, в обвеянии мягких грез, я переплывал из одного времени года в другое, из одного возраста в другой, и чувствовал, как вместе со сном в меня вливается та самая убаюкивающая сила, которую мама — а может, и сама природа — передавала мне через простые слова. Шепот зреющих колосьев становился все тише, шум берез — все ровнее, и наконец все звуки слились в один ровный, глубокий гул, похожий на дыхание спящей земли.
         Я заснул. И во сне я все еще видел мамино лицо, склоненное надо мной, и золотистую рожь, и белые березы, и чувствовал, как по жилам течет не кровь, а само время — теплое, тягучее, бесконечное. Так начиналось каждое мое зимнее забытье, и в каждом таком забытьи я возвращался домой — туда, где всегда лето, где жаркий полдень и тихий вечер, где мамин голос звучит как молитва, и где я, маленький, счастливый, знаю, что все будет хорошо.