Философ Освальд Шпенглер

Философ Освальд Шпенглер: пророк «Заката Европы»

29 мая 1880 года в тихом городке Бланкенбург (Гарц) в центре Германии, в семье почтового чиновника Бернхарда Шпенглера и его жены Паулины, происходившей из артистической среды, родился человек, которому суждено было стать самым мрачным пророком XX века, — Освальд Шпенглер.
Атмосфера в доме была двойственной:
сухая прусская пунктуальность отца и художественная чувствительность матери, унаследованная сыном. Освальд  - был старшим из четверых детей, его детство омрачалось частыми приступами тревоги и мигренями, которые преследовали философа всю жизнь.

Вопреки ожиданиям от семьи со скромным достатком, Шпенглер получил блестящее и разностороннее образование. Сначала он учился в латинской школе в Галле, где проявил исключительные способности к древним языкам.
В 1901 году он поступил в Мюнхенский университет, а затем продолжил обучение в Берлинском университете имени Фридриха Вильгельма. Его научные интересы были необычайно широки: математика и естествознание соседствовали с философией, историей и искусствоведением.

В 1904 году Шпенглер защитил докторскую диссертацию в университете Галле, посвящённую досократику Гераклиту. Выбранная тема определит дальнейшие разработки: идея вечного становления и циклического огня, пожирающего миры, станет скрытой пружиной всей его будущей философии.

Однако академическая карьера не задалась: хабилитационная (вторая после защиты докторской диссертации в Германии) работа была отвергнута, и Шпенглер, глубоко уязвлённый, навсегда отвернулся от официальной университетской среды.
Он работал учителем гимназии в Гамбурге, но педагогическая рутина тяготила его. В 1911 году скромное наследство позволило ему стать свободным литератором и перебраться в Мюнхен.

Первую мировую войну Шпенглер встретил как патриотически настроенный интеллектуал.
Однако на фронт он не попал: слабое здоровье, хронические мигрени и болезни сердца сделали его непригодным к строевой службе. Этот факт биографы часто отмечают как глубоко травмировавший философа. Человек, презиравший слабость и воспевавший «прусский дух» воина, сам оказался лишён возможности участвовать в великой битве эпохи.

Вместо окопов Шпенглер погрузился в добровольное заточение в мюнхенской квартире, где почти в полной нищете начал писать книгу, обессмертившую его имя, — «Закат Европы». Работа шла в лихорадочном темпе: первый том вышел в 1918 году, почти одновременно с крушением кайзеровской Германии, и произвёл эффект разорвавшейся бомбы.

Этот труд, созданный не закалённым в боях ветераном, а кабинетным философом, показал человечеству жуткое зеркало: культуры не умирают от внезапной старости, они проходят циклический путь от весны «души» к зиме «цивилизации», превращаясь в бездушный механизм.

Идеи Шпенглера, сравнившего развитие обществ с живыми организмами, прошедшими стадии рождения, расцвета и смерти, оказали колоссальное влияние на научную мысль, в том числе на британского историка Арнольда Тойнби.

Шпенглер отказался от линейной схемы «Древний мир — Средние века — Новое время» и ввёл понятие «культур» как живых организмов, каждая из которых проходит неизбежный цикл: рождение, расцвет, увядание и смерть.
Европа, по Шпенглеру, есть «фаустовская культура» с душой, устремленной в бесконечность,
и с XVIII–XIX веков она вступила в финальную стадию — «цивилизацию»:
время окостенения, господства техники, массы и денег вместо творческого духа.

Та же участь ранее постигла египетскую, античную (аполлоновскую), византийско-арабскую (магическую) и другие культуры: их закат был не катастрофой, а естественным исчерпанием внутренней формы.
Европе суждено пройти этот путь до конца — превратиться в окаменелый техно-бюрократический мир, лишенный высокой культуры, где место героев займут инженеры и финансисты.

Отдельно и с напряженным вниманием Шпенглер вглядывается в Россию, видя в ней не продолжение Европы, а совершенно иную, «русско-сибирскую» культуру, чья душа — бескрайняя равнина и мистическая общинность — еще не родилась в полноценной форме. Для него петровские реформы были чужеродной прививкой западного «фаустовского» духа.

Русский большевизм вызывал у Шпенглера почти физическое отторжение.
Впрочем, его взгляд был далёк от примитивной русофобии.
В «Закате Европы» и эссе «Пруссачество и социализм» он разделял русскую культуру и большевизм как явление.

Большевизм философ считал не русским национальным движением, а страшным экспортом западноевропейского разложения.
Для Шпенглера Ленин и его соратники были не строителями нового мира, а могильщиками старой культуры, принесшими на «русскую почву» западный культ техники, равенства и массы.
Он видел в большевизме крайнюю форму воли к власти, лишённую традиции и духовной глубины.
 Но глубинная Россия, по его пророчеству, может еще явить миру собственную, непохожую на западную цивилизацию, когда нынешняя Европа окончательно окоченеет.

В начале 1920-х только появившиеся национал-социалисты видели в Шпенглере своего потенциального идеолога, а Гитлер даже встречался с философом летом 1933 года. Однако их миры оказались несовместимы. Шпенглер презирал нацизм за вульгарность и расовую мифологию.
В трактате «Решающие годы» (1933) он позволил себе неслыханную дерзость: вместо восхваления фюрера он написал, что Германии нужен государственный деятель героического склада, а не «оперный тенор» (намёк на Гитлера). Он критиковал нацистов за культ массы, считая, что те, кто пришёл к власти, — безродные плебеи, разрушающие прусские добродетели порядка и служения.

Философ-консерватор мечтал об аристократическом правлении лучших. В нацизме он увидел лишь обратную сторону большевизма — такое же восстание масс, только окрашенное в коричневый цвет.

Но, пожалуй, ни к кому Шпенглер не испытывал столь брезгливого презрения, как к либеральной буржуазии и ее американскому воплощению. В поздних работах, особенно в эссе «Человек и техника» (1931) и публицистике, он рисовал убийственный портрет либерального Запада.

Шпенглер - считал либерализм не просто политической доктриной, а смертельным симптомом заката цивилизации. В его морфологии истории «цивилизация» — это финальная стадия любой культуры, когда на смену героям и поэтам приходят торгаши и инженеры.
Либерализм, с его культом свободы личности, прав человека и пацифизма, был для Шпенглера идеологией упадка, лицемерным прикрытием власти денег.
Парламентскую демократию он называл «торговлей голосами», а свободную прессу — «рабством пера у финансового капитала».

Американский капитализм  - был в его глазах предельным выражением этого разложения.
В Америке Шпенглер видел будущее Европы, и это будущее его ужасало. Он писал о США как о «бездушной цивилизации доллара», лишенной собственной органической культуры.
Американский бизнесмен, по Шпенглеру, — это новый кочевник, «паразит на теле культуры», который не созидает, а только извлекает прибыль.

Он предсказывал, что западный мир падет не от штыков большевиков или нацистов, а от «денежного радикализма» — безжалостной власти транснационального капитала, превращающего граждан в безликую массу потребителей. В этом смысле Шпенглер ставил либеральный капитализм и марксистский социализм на одну доску: и то и другое — материалистические лжеучения, враждебные живой «душе» культуры.

К 1936 году Шпенглер оказался в полной изоляции: официальная наука игнорировала его, нацисты не любили за элитарное высокомерие, левые — за консерватизм. Он ушёл из жизни 8 мая 1936 года в Мюнхене, убеждённый, что Европа вступила в стадию агонии, где нет места ни героям, ни мыслителям, а есть лишь борьба хищников за господство над безликим муравейником. Его судьба — это судьба старого европейского интеллектуала- традиционалиста, взращенного на классической культуре прошлых веков, который с отвращением вглядывался в наступающий «закат», не желая принимать ни одно из лиц нового мира.

Однако при всём масштабе этого дарования невозможно не оговориться: Шпенглер ни в коей мере не был прогрессивным мыслителем. Это был немецкий консерватор до мозга костей, сформированный классическим гимназическим образованием, латынью, старыми университетами Галле, Мюнхена и Берлина, иерархией и культом прусского порядка. Его мышление насквозь элитарно и антидемократично, его идеал — не свободная личность, а дисциплинированный служитель. Он не предлагал выхода из «заката», потому что сам был частью уходящей культурной формации и смотрел на массовое общество сверху вниз, с высокомерием энциклопедиста-аристократа, застигнутого «веком толпы». Именно поэтому его наследие столь двусмысленно: это блестящий диагноз болезни, поставленный человеком, который не желал излечения, потому что саму идею «лечить» современность считал вульгарной иллюзией прогрессистов.

В этом неприятии всего и сразу — и его трагическое величие, и его историческое одиночество. Но нельзя не признать правоту Шпенглера в том, что XX век и вправду обернулся крушением старого мира. Голос философа до сих пор звучит тревожным предупреждением о цене, которую цивилизация платит за забвение культуры.