Тридцать три

Я понял: мне тридцать три. И это — не дата,
А та самая selva oscura, где свет
Умирал в тишине, словно крик виноватый,
И тропа заметалась в колючий запрет.
Я стоял у начала. Ни бес, ни расплата
Мне не пели, а только сухой менуэт
Опадающей хвои. И не было брата,
И небесное пламя не ткало ответ.

Но во тьме проступил чередою неспешной
Тот, кого я не звал и не ждал никогда.
Он казался мне тенью, строкою безгрешной,
Голос был — словно пепел, и взгляд — как слюда.
— Ты упал? — он спросил. — Или ранен кромешно?
— Я не знаю дороги. Я сбился. Беда.
— Встань. Я тот, кто проводит тебя безутешно.
Видишь холм? Это цель. Остальное — вода.

Тридцать три — это девять кругов восхожденья,
Где на каждом сгорает твой собственный грех.
Ты проходишь гордыню, как боль наважденья,
Ты теряешь нажитое — зависти мех.
Гнев и ужас, и жадность, и похоть, и леность —
Всё сдираешь, как старый, ненужный доспех.
И когда остаётся последняя пленность —
Ты становишься легче, чем собственный смех.

Вергилий мой молча шагает у края,
Он не смотрит назад и не давит на плечи.
Он ведёт меня вверх, ни на чём не играя,
Только изредка тихо велит: «Не перечь».
И когда я споткнусь на пределе без края,
На последнем кругу, где кончается речь,
Он растает в огне, ничего не карая,
И оставит меня эту тьму пересечь.

А потом будет звон. И слепящая сила
Беатриче — не дева, не ангел, не тень.
Это то, для чего моя мать выносила
Это тело под вечный сиреневый день.
Это свет, что насквозь прошивает, как шило,
Все тридцать три песни, всю душу, всю лень.
Это Бог, улыбнувшись, глядит торопливо:
«Ты закончил. Возьми Мой венец и сирень».

Тридцать три — это Троица, слитая в слове.
Три кантики, сто песен, один разворот.
Я спустился во Ад на честн;м прекословье,
Я в Чистилище выжег обиды, как скот.
Я в Раю не остался — там место другому,
Кто чистей и прозрачней, как горный восход.
Я спустился к себе же. К земному. К живому.
И теперь мне тридцать три — и земля мне оплот.

Я прошёл этот путь не по книгам, а кожей.
Я оставил у входа грехи и года.
Беатриче вздохнула во тьме: «Ты всё можешь».
И растаяла в сердце моём навсегда.
Тридцать три. Это возраст, когда не итожат,
А выходят из чащи. И свет — как слюда.
И, оглядывать путь свой, почти не тревожа,
Понимаешь: и ад был любовью тогда.