Вечерняя соната

Arioso in C-Dur

На следующий день, едва проснувшись, я написал мастеру Уно просьбу встретиться с ним в ближайшее время. Письмо заняло много времени — я старался подобрать такие интонации, чтобы в моей Мелодии не было слышно нужды, но просьбы оказать великую честь.
Честно говоря, я совершенно не рассчитывал на то, что встреча может состояться в ближайшее время — у мастера Уно хватало забот с теми занятиями, что ему долженствовали в его сане. Поэтому меня сильно удивило, когда ответ пришел этим же вечером.
В своем ответе мастер желал видеть меня на своей вилле завтрашним утром. Срок же не давал мне никакой возможности для подтверждения, а значит мастер собирался выделить на общение со мной целый день. Это было крайне необычно, и от этого мне было несколько не по себе — мое положение в Хоре было не столь велико, а мой авторитет совершенно не давал мне возможность получить столь царский подарок.
Весь вечер я обдумывал те линии разговора, о которых пойдет речь. У меня накопилось множество вопросов, которые требовали ответа, но некоторые из них были совершенно неэтичными, некоторые — неподобающими для нашей встречи, а некоторые и вовсе могли показаться глупыми. Поэтому, так ничего и не придумав, я решил действовать по обстоятельствам и лег спать пораньше, чтобы проснуться с утра и успеть сделать гостевой раскрас.
Мастер, конечно, не давал указаний по времени, но не следовало лишний раз злоупотреблять его гостеприимством.
На следующий день, когда я уже ехал в экипаже к дому Уно, меня охватил мандраж. Внезапно стало совершенно не по себе от того, в какой ситуации я оказался. Я очень испугался, что это состояние может помешать нашей встрече (или, по крайней мере, снизить ее продуктивность) и попытался успокоиться с помощью медитации, но делать это в трясущейся повозке было крайне проблематично, поэтому ничего не вышло.
Я решил положиться на судьбу, и, когда повозка остановилась, несколько раз глубоко вдохнул и пошел к дверям усадьбы.
Дверь открыл прислужник мастера.
— Господин Иум, как я понимаю? — спросил он.
— Вы поняли совершенно правильно.
— Пройдите за мной, хозяин спустится к вам через несколько минут. — Эол сделал приглашающий жест рукой.
Мы прошли в гостинную. Убранство ее было на редкость аскетичным, слишком скромным для мастера положения Уно. Конечно, о нем в Хоре ходили слухи, что он крайне аскетичен в быту, но мне почему-то не верилось в них, ибо какой смысл экономить на убранстве, если это не делает лучше никому?
Мастер практически не заставил меня ждать — он спустился практически сразу же после того, как я закончил озираться в помещении.
— Добрый день, Иум. — он поклонился мне.
— Добрый день, мастер Уно. — я привстал с софы и поклонился в ответ. — Не правда ли, какой чудестный день нам сегодня послал Господь.
— Воистину, Иум, прекрасный день. Я могу предложить тебе, как моему гостю, молочный улун?
— Буду рад разделить с вами трапезу, мастер.
Уно кивнул своему прислужнику и тот растворился в дверях.
Чай был совершенно восхитительный. Мы наслаждались его вкусом, перекидываясь ничего не значащими фразочками и настраиваясь на будущий диалог. Я все не знал, с чего начать, но мастер в один прекасный момент прервался и спросил у меня.
— Впрочем, ты, наверное, пришел сюда для того, чтобы обсудить что-то важное. Что это?
— Да, мастер, вы совершенно правы. — я решил полностью раскрыть свои карты, чтобы в случае проблем я мог списать недостаток такта на откровенность. — Просто я не знал, как перейти к волнующим меня темам. Спасибо, что вы заговорили об этом. — пропел я алыми нотками благодарности и восхищения.
— Не беспокойся об этом, Иум. — улыбнулся он — Я прекрасно понимаю твои чувства и обещаю, что я пойму тебя правильно. Не бойся своей молодости и неопытности — мы все когда-то были такими.
— Огромное спасибо вам, мастер. — обрадовался я.
— Так что ты хотел у меня узнать? — в голосе Уно появились теплые оранжеватые отеческие нотки.
— Почему именно меня выбрали для посвящения?
Лицо мастера изменилось. Улыбка медленно сползла с его лица, мышцы рук напряглись настолько, что стали проступать вены. Я испугался, что мой вопрос задел мастера, но тот посмотрел прямо на меня и спросил.
— Иум, могу я быть с тобой полностью откровенным?
— Конечно, мастер.
— В таком случае, я хочу попросить тебя об одной услуге. Все, что я тебе сейчас расскажу, должно хотя бы на некоторое время остаться между нами. Просто сейчас ситуация довольно шаткая, и я не хотел бы, чтобы она развивалась в неправильную сторону.
Сердце мое забилось быстрее. Как будто бы я нашел в глубине души Уно какое-то гнездо слепней и разворошил его палкой. Но вариантов было не слишком много.
— Даю вам слово перед лицом Господа, мастер.
— Я верю тебе, Иум. Но все гораздо сложнее, чем тебе кажется. Поэтому, прежде чем ответить на твой вопрос, я бы хотел посвятить тебя в ситуацию, перед лицом которой сейчас находится наш Хор. Это не только мое мнение — так думают многие близкие мне люди, и я вскоре познакомлю тебя с ними, ибо желаю, чтобы ты как можно быстрее влился в наш круг и помог нам в наших злоключениях. Но я не знаю, как ты отнесешься к тому, что я скажу, поэтому прошу тебя — какие бы мысли к тебе не пришли во время моего рассказа, дай мне закончить и только тогда суди.
Сказать, что я был напуган — значит не сказать ничего. Я был в панике. Я чувствовал, что передо мной открываются какие-то совершенно новые пласты информации, к которым я был совершенно не готов. Голос мой дрожал, руки тряслись, и все, что мне оставалось — кивнуть, соглашаясь.
Мастер пристально посмотрел на меня. Не знаю, что он прочитал на моем лице, но он зажмурился, после чего встал с софы и начал ходить около меня.
— Иум, я хочу, чтобы ты знал. Хор умирает.
Не знаю почему, но я совершенно ничего не почувствовал, хотя известие и должно было шокировать меня. Видимо, волнение мое было уже слишком велико.
— Последнее несколько десятков лет, пока я наблюдаю за ситуацией, она становится все хуже и хуже — продолжил Уно. — Истинные эолы вырождаются, появляется все больше проклятых, все сложнее становится комплектовать партии.
Я смотрел на мастера неморгающим взглядом. Вздохнув, он продолжил.
— Сейчас ситуация, конечно, несколько изменилась. Точнее, не изменилась — выправилась. В Хоре становится все больше реформаторов, готовых к пересмотру древних табу, но все равно мы не всесильны и не можем идти против воли Господа. И нам неоткуда взять эолов, если их просто нет.
— Почему вы говорите об этом мне? — нашел в себе силы спросить я.
— Потому что возлагаю на тебя надежды. Именно поэтому ты стал мастером первым из всех учеников Оуэ. Я очень уважал его за то, что он делал. Реформаторы много говорят, но мало делают — а твой учитель занимался делом. Он очень далеко продвинулся — ты сам узнаешь об этом, когда получишь его результаты, сейчас их изучают в Хоре. Вся твоя жизнь ведет тебя исключительно к одному — к решению проблемы с проклятыми. И, я знаю о твоих чувствах по отношению к твоей слуге, прости меня.
Мастер действительно знал обо мне очень многое. Для меня это было совершенно невероятным — мы никогда особо не общались.
— Вы рассчитываете на меня?
— Ты сильнее всех мотивирован на решение этой проблемы.
— А как же другие?
— Если бы я считал их совершеннее тебя — я бы выбрал их. Я не хочу врать тебе, Иум, мне необходимо, чтобы ты доверял мне, потому что вместе мы сможем решить обе проблемы — твою и нашу.
— Вы считаете, что мне хватит сил? Я так молод и неопытен.
— Все мы были таковыми. Ты быстро учишься.
— Мне кажется, что я не справлюсь.
Мастер остановился, сел на софу напротив и вновь пристально уставился на меня.
— Если не справишься ты — мы обречены.

Entracte, part 2

Неоднократно спасавшей меня стратегией выживания был поиск людей, для которых я нужнее, чем мне они. Если человек видит в твоем существовании личный интерес — он будет бороться за то, чтобы ты мог и дальше ходить под этим небом.
Так было и сейчас. Я прекрасно понимал, что доверять Фредди нельзя. В нашем деле вообще никому нельзя доверять, даже самому себе. Но тут, похоже, фортуна улыбнулась мне — я был нужен ему живой, а значит он и в самом деле сможет решить мою проблему.
Руки-Крюки попросил меня сменить место расположения, рассказав про свое убежище, сделанное в заброшенном доме на отшибе города. Как он рассказал, в доме некогда жила крестьянская семья, которые чуть позже переехали в другое место. Не последней причиной скоротечного переезда были претензии самого Фредди — глава семейства хорошо ему задолжал и дом был отдан в уплату этих долгов. В итоге, дом был переоборудован в тайник: в нем была организована потайная дверь, ведущая в выкопанный и обитый деревом подвал. В нем было довольно не комфортно и летом, и  зимой — по понятным причинам, топить печь в доме было нельзя, а вентиляция была до ужаса убогая, но это, в конце концов, был тайник, а не загородная вилла.
Первый день я, по совету Фредди, провел в нем. Он сообщил мне, что когда его работа будет закончена, то пришлет мне посыльного, который скажет кодовое слово. До тех пор мне предстояло скрываться от мира в гнезде контрабандистов.
Мое заточение было недолгим. Утром второго дня в окошко (сделанное, видимо, только для того, чтобы можно было обозревать время суток) постучали условным стуком. Это значит, что мой атташе выполнил свою часть сделки и путь свободен.
На третий день, как и было условлено, я отправился на встречу со своим новым работодателем.
Им оказался довольно неприятный внешне человек по имени Азам. Его лицо было таким морщинистым и темным, что невозможно было понять, сколько же ему на самом деле лет, а костюм давал понять, что он много путешествует. Он ждал меня в помещении своего небольшого магазинчика, торгующего специями и благовониями. Букет ароматов в здании стоял такой, что у меня на глаза начали наворачиваться слезы, как только я пересек линию порога.
— Я от Руки-Крюки. — сказал я, войдя в помещение магазина.
Мой собеседник оглянулся, подошел к двери, закрыв ее на запор, и сделал приглашающий жест в сторону комнаты в задней части магазина. Я проследовал туда за ним.
Азам присел за стол и предложил мне устроиться напротив него.
— Итак, если я все правильно понимаю, ты — тот самый знаменитый Йозеф, ограбивший графиню Йельскую. Я не ошибся?
— Нет, все совершенно точно. — сообщил я, усаживаясь напротив него.
— И, если я все правильно понимаю, ты хочешь, чтобы я выкупил у тебя украденное ожерелье?
— Именно.
— Показывай.
Я вынул из подвязки на внутренней стороне жилетки небольшой мешочек и выложил его на стол.
Азам своими сухими, морщинистыми руками, развязал шнурок и вытащил ожерелье на свет Божий.
— Значит, если я все правильно понимаю, из-за этой штуки весь сыр-бор. — он достал из ящика увеличивающее стекло и начал внимательно рассматривать камни. — На редкость плохо сделанная вещица, даже удивительно, что ради нее за тобой бегают по всей Кенарии.
— Честно говоря, — решил немного пооткровенничать я, надеясь, что это даст мне больше очков — я и сам не ожидал такого расклада. Обычное в общем-то дело обернулось таким невообразимым количеством проблем, что просто уму непостижимо.
— Не удивительно, — бубнил Азам, разглядывая орнамент — графиня никогда не отличалась рациональным мышлением. Дело не в ожерелье, оно — барахло, которое не стоит и десятки стали, дело в том, что ты наступил на ее любимую мозоль, украв фамильную драгоценность. Для нее, если я все правильно понимаю, это теперь вопрос чести.
— Откуда такая информация? — решил уточнить я.
— Потому что я давно знаком с графиней. — Азам оторвался от ожерелья и спрятал стекло. — И, если я все правильно понимаю, проблема вовсе не в ней, а в ее муже, которому задницу теребит от того, что какое-то отребье сумело пробраться в их дом и стянуть драгоценность. Ты что, не знаешь, почему воры стараются с ними не связываться?
— Догадываюсь. — ответил я. — Многие из тех, с кем я общался, говорили о том, что вся затея не имеет смысла потому, что графиня совершенно не соизмеряет сил, и даже копеечная кража оборачивается таким огромным количеством проблем, что лучше не связываться, себе дороже.
— А ты то что туда полез? — в голосе мужчины прорезались какие-то отеческие нотки, как будто бы он читает наставление своему заблудшему сыну.
— Слышал, что эта вещица немало стоит.
— И, насколько я понимаю, теперь ты разочарован, потому что я утверждаю, что это барахло?
— Честно говоря, — прищурился я, — я не уверен, что ты со мной откровенен. Мне кажется, что ты намерено сбиваешь цену, пользуясь моим положением.
Азам рассмеялся.
— Именно так я и поступаю. — продолжил он, — Насколько я понимаю, у тебя в самом деле нет выбора, ты готов сбросить эту блестючку за несколько медяков, лишь бы только потушить свой хвост.
Я молчал. В самом деле, я не знал, что говорить — Азам читал меня насквозь, как открытую книгу. Оставалось только одно — расслабиться и плыть по течению.
— Я бы хотел получить за нее столько, чтобы окупить мои страдания.
— Ты столько никогда за нее не выручишь. — Азам опять стал серьезен. — Твою графиню знаю не только я, и все, кто может в принципе выкупить эту вещь, насколько я понимаю, дадут еще больше моего. Я дам тебе максимально возможную цену с учетом того, что у меня есть для тебя задачка куда интереснее, нежели кража фальшивых алмазов у выжившей из ума старухи.
Я весь обратился в слух, но Азам не спешил раскрывать карты. Нутро подсказывало, что дело плохо — торговец собирался извести меня до такой степени, чтобы я любое задание воспринял как избавление от страданий, вызванных неопределенностью. В любом случае, мою подпись он уже фактически имел, так как я работал в долг Фредди.
— Ты знаком с эольской легендой о пророке Уаю? — торговец начал издалека.
— С какой из? — количество легенд об этом пророке превышало все мыслимые пределы, так что вопрос заставил меня слегка растеряться.
— С легендой о железном когте, конечно же. — нахмурился Азам. — Это единственная их легенда, которая представляет хоть какой-нибудь интерес, связанный с нашим делом.
— Значит, теперь мне придется охотиться за древними костями? Я бы порекомендовал обратиться к гробовщику, думаю, что он справится гораздо лучше.
— Нет, если я все правильно понимаю. Никаких костей, только факты и предметы.
Легенда о железном когте была одной из канонических легенд эолов, описанной в Благовестнике. Точного ее содержания я не помнил, но общая идея отложилась у меня в памяти. И центром этой идеи был сам железный коготь, который по преданию был когтем самого пророка, благословленного Господом.
— Факты и предметы у истории трехсотлетней давности? — недоумевал я.
— Более чем, насколько я понимаю. — усмехнулся Азам. — У меня есть информация, что железный коготь на самом деле существует, и даже более того — находится в этом городе.
— И кто прикарманил себе частичку истории? — спросил я заинтересованно.
— Один из эолов Верхнего города. Кажется, его зовут Иум.

Entracte
 
Плеяда тошнотворных запахов ударила мне в нос, стоило только пересечь порог харчевни. Вид давно немытых полов, поломанных стульев и покосившихся столов навевал мысли о крысиных хвостах в пиве и прочих радостях провинциального быта.
Интересно, если это лучшее заведение в округе, насколько ужасны все остальные? А это, между прочим, столица. Даже в родном Йеле хозяева пытались поддерживать хотя бы иллюзию чистоты и порядка.
Впрочем, плевать.
Я крайне надеялся, что мне не придется задерживаться здесь надолго, а комната у меня уже снята в другом месте, более спокойном и безопасном.
Я сел за стол в дальнем углу таверны и попросил эля. Пока что мой приход ни у кого не вызвал идиотских вопросов, значит есть шанс на то, что все пройдет тихо и без ненужных конфликтов, которые приходится разрешать бронзовым клинком.
Мне надоело таскать это барахло с собой, я надеялся завтра сбросить его, а не отбиваться от очередных оскорбленных дуэлянтов и их субтильных родственников, которые возомнили себя благородными особами и решили смывать свои обиды чужой кровью.
К счастью, у меня хватало опыта и выучки, чтобы жажда моей крови сменялась потерей собственной.
Мой информатор уже должен был быть здесь, но пока задерживался. Что его задержало? Черт его знает, наша работа нередко приводит нас к местам не столь отдаленным, откуда открывается прекрасный вид на плаху. С приглашением погостить вечность-другую на рассвете в обнимку с петлей, нежно обвивающейся вокруг переломанных шейных позвонков.
Я медленно потягивал эль сквозь зубы (слабая гарантия от крысиных хвостов, но по крайней мере спасает желудок от мусора) и оглядывался по сторонам, стараясь ни на ком не задерживать взгляд, чтобы не вызвать ненужных подозрений. В харчевне собрались фирменные отбросы — татуированные, со множеством шрамов и бритыми головами. Главным для меня сейчас было успеть закончить дела до того момента, когда завсегдатаи решат развлечь себя привычным образом — мордобоем.
Нет, я не прочь подраться, но крайне не люблю так обожаемую многими игру «всей кучей на чужака».
К счастью, вошедший практически сразу же после меня человек оказался именно тем, кого я жду. Он несколько минут просидел за стойкой, а затем, захватив свое пиво, направился ко мне. Я не знал его, поэтому внутренне напрягся, когда он сел за мой стол напротив и начал пристально меня разглядывать. Большой риск связываться с такими людьми, но у меня не было особого выбора.
Ведь если товар найдут у меня — меня скорее всего будут убивать медленно.
— Мне сказали, что ты искал меня. — хриплым басом сказал незнакомец.
— Я искал человека, способного помочь мне с одной проблемой. Если это ты — то я искал тебя.
— Обычно я не решаю проблемы, я их создаю.
— За то, чтобы не создавать проблем мне, я готов заплатить приличную сумму. Но мне нужна информация.
— Информация стоит денег, а я пока не уверен в твоей платежеспособности. — ухмыльнулся он.
Я молча снял с пояса мешочек серебра и бросил его на стол так, чтобы незнакомец услышал бряцание монет в нем, но этот жест не привлек внимания окружающих.
Кажется, мне это удалось. Мужчина  потянулся за мешочком, но я закрыл его рукой.
— Мне кажется, что мы еще не договорились. — с небольшой угрозой в голосе сообщил я.
— Мне кажется, что ты много на себя берешь, незнакомец. Ты ходишь по тонкому льду.
— Я ежедневно хожу по нему, так что уже привык. Ну так что насчет информации?
— Какого рода сведения тебя интересуют? — в голосе собеседника появились неподдельные нотки интереса.
— У меня есть товар… скажем так, исключительной стоимости. И ужасающей родословной, такой, что за него не берется ни один из известных мне скупщиков. Мне нужно найти человека, который сможет оценить его по достоинству.
— Что за товар? — поинтересовался мужчина.
— Уникальный, — ответил я, чуть наклонившись к собеседнику и снижая громкость голоса, чтобы не привлекать громкими разговорами внимания окружающих — но я не могу о нем рассказывать здесь. Даже у стен есть уши. Если кто-то узнает о то, то мне опять придется очень много бегать и глубоко прятаться, а я уже и так почти что кротом стал.
— Как я могу сообщить тебе, к кому обратиться, если даже не знаю, что за товар?
— Я намекну. — я снизил тембр голоса — Знакомо ли тебе имя «Йозеф Йельский»?
— Я слышал об этом авантюристе, но мои информаторы не докладывали мне, что он прибыл в город.
— Тогда тебе стоит найти новых информаторов, потому что он сидит прямо перед тобой.
Мужчина сдвинул брови и начал пристально рассматривать мое лицо. Впрочем, в полумраке догорающих свечей это было совершенно бесполезно.
— Я считал, что ты постарше. — расхохотался он.
— Съел молодильное яблочо. Так что насчет моего вопроса?
— Непросто тебе будет найти покупателя. — собеседник выдержал паузу и продолжил — Но есть у меня один человек, которого интересуют вещи как раз твоего профиля. Я могу свести вас, и если ты ему понравишься, он даже может подкинуть тебе заказов. Если ты заинтересован в деньгах, конечно же.
— Сейчас я заинтересован прежде всего в том, чтобы потушить свой горящий хвост.
— В таком случае, хочу тебя расстроить. Его сейчас нет в городе, он вернется только через пару дней.
— Прекрасные новости каждый день. — пробубнил себе под нос я. — Он один на весь город?
— На весь наш город он такой один. Есть и другие, но связавшись с ними, ты обретешь больше проблем, чем пытаешься решить. Тебе повезло наткнуться именно на меня, иные отправили бы тебя прямо в Черный Хор на корм когтистым.
— Пока что я не слышу, чтобы мне особо повезло, потому что ты утвеждаешь, будто бы единственный человек, способный мне помочь, будет недоступен еще пару дней.
— Ты уже второй месяц шатаешься по миру, что тебе до двух дней ожидания?
— У меня есть друзья, которым жить не дает покоя каждый мой новый вдох.
— У меня есть талант решать такого рода проблемы, в том числе.
— Как я могу тебе доверять?
— А у тебя есть выбор?
Я задумался. Выбор, действительно был небольшой. Поверить на слово человеку, который имеет авторитетных знакомых в воровских кругах или попасться в лапы охотникам графини Йельской, которая спит и видит, как будет скручивать мое тщедушное тельце на новых свои пыточных машинах работы Рионардо. Примерно как выбирать между выбитым глазом или отрезанной рукой.
Мне все мои части тела были дороги.
— Что я получаю? — решил уточнить я, понимая, что хуже все равно уже не будет.
— Пару дней я смогу удерживать твоих друзей на расстоянии выстрела от тебя. За это время мой друг вернется в город и ты сможешь с ним договориться, избавившись от своего хвоста.
— Каков твой интерес? — задал я вопрос, прекрасно осознавая, что помощь будет далеко не безвозмездной.
— Я уже говорил — мой знакомый мог бы подкинуть тебе заказы. Точнее даже, мой знакомый подкинет тебе как минимум один заказ, с которого я хочу получить долю.
— Опять кот в мешке?
— Парень, еще раз повторяю — ты не в той ситуации, чтобы выбирать. Я даю тебе призрачную возможность избежать виселицы и прилично заработать. Сейчас у тебя нет даже ее. Ты должен мне сапоги целовать!
— Простите, ваше преосвященство, что еще не упал ниц, просто тут пол слишком грязный. — вспылил я. Я понимал незавидность своего положения, но такого обращения с собой не позволял никогда. А тут я вынужден был терпеть насмешки этого кретина только из-за того, что…
Что, черт побери, он был прав! Его вариант действительно давал призрачную надежду на то, чтобы дожить хотя бы до двадцати.
— Сколько?
— Пятьдесят серебром сейчас и половина заказа потом.
— А если я сбегу после продажи?
— Тогда хвост у тебя станет в два раза больше. Поверь мне, мои ребята куда расторопнее твоих йельских увальней.
— Радикальное решение проблемы. А как же тянучка, железная леди или хотя бы шипастый стул?
— Все это будет, ежели ты того желаешь. — ухмыльнулся он. — Мои сапоги все еще не вылизаны.
— Пусть твои псы их тебе вылизывают. — огрызнулся я. — Я, пожалуй, соглашусь на твое предложение. Но учти, что если вдруг что — я вернусь из Нижнего Хора в эольской шкуре и раздеру тебя на органы.
— Детей своих пугать будешь, когда они перестанут в кровать ссаться. Где мои деньги?
Я убрал руку с мешочка, который, спустя мгновение, испарился в карманах собеседника.
— Позволь представиться — Фредди Руки-Крюки. — только сейчас я заметил, что вместо левой руки у него крюк. Бывший пират? — Будешь смеяться над моим именем — отрежу яйца, пришью на лоб и скажу, что так и было.
— Даже не думал.
— Пройдемся, пожалуй. — Фредди встал из-за стола и направился к выходу. Я поспешил за ним.

Ouverture in F-Dur (продолжение)

Рассветный час застал меня нежащимся в постели. Не могу сказать, что сон мой был спокоен и невозмутим, скорее обратное — чуток и тревожен. Я постоянно просыпался от привычного мне ранее шороха за окном, и каждая птица хлопаньем своих крыльев выдергивала меня из царствия Морфея в обыденную реальность.
Сон долго отказывался покидать меня. Я позвал Эа (она выглядела куда лучше меня, несмотря даже на столь ранний час) и попросил нагреть воды для умывания, а также принести мою белую тогу.
Сегодня был день моего мастерского посвящения, а значит мне должно было выглядеть лучшим образом.
Эа принесла кувшин и белое полотнище. Я подождал, пока кувшин чуть остынет, чтобы умыться водой прохладнее обычного, надеясь, что она смоет остатки моей дремы. Надежды мои, увы, не оправдались, теплая вода лишь сильнее протянула меня продолжить отдых.
Но спать было нельзя, надлежало готовиться к церемонии.
Я подошел к своему бронзовому зеркалу. Вид мой вселял жалость: тонкие бледные руки, свисающие чуть ниже колен, впавшие глаза и одинокие волосы на макушке никак не увязывались с той статью, с которой приличенствовало эолу появляться на людях. Посему я начал приводить себя в порядок. Привычные приготовления: меловым кремом подмазать круги и шею, смазать кожу рук еловым бальзамом — все это я проделал, находясь в легкой полудреме, проснувшись до конца лишь когда взял в руки синь для орнамента. Я уже хотел было нанести привычный узор, но вовремя вспомнил о посвящении. Пергамент с узорами я достал из стоящего слева тумба — каждому приличному эолу надлежало уметь изображать на себе любой традиционный узор, но я даже не пытался запомнить их, надеясь на то, что пергаменты справятся с этой задачей лучше меня.
По неопытности, узор для посвящения занял добрых полтора часа, зато выполнен был лучшим образом, на который я только был способен. Горделивые завитки под глазами прекрасно рифмовались с таковыми на щеках, а чуть заметная паутинка на лбу дополняла гармоничность образа. Я также нанес узоры на плечи и грудь. Пускай их не будет видно, древние традиции явно достойнее для следования, нежели моя личная блажь.
Я позвонил в колокольчик. Спустя миг, Эа поднялась в спальню и замерла в поклоне, ожидая моих указаний.
— Я отправляюсь на посвящение – сказал я ей, и, выдержал паузу, добавил — пока меня нет, тебе в обязанности вменяется купить мне песенник для Хора, ибо должно мне будет с сегодняшнего дня вести свою партию.
Пусть вас не удивляет высокопарность слога, с которой я беседовал с ней. Кенарский язык казался мне отвратительным, но чувство омерзения несколько утихало, когда я использовал в нем приемы, типичные для Музыки, пусть даже и наперекор привычной для многих эолов краткости и емкости речи.
— Да, мой господин. — ответила она, попытавшись подобно мне вплести нотки Музыки в привычную ей речь. Иногда у нее это получалось, но сегодня она явно была не в лучшей форме (все-таки сказываются на ней ранние пробуждения). — Сейчас я подам завтрак, надлежит ли мне после подать экипаж, либо господин желает прогуляться?
– Хороший ли сегодня день для прогулок? — решил уточнить я. Конечно, я видел пробивающийся сквозь гардины свет и не слышал шума дождя, но все-таки мне не очень хотелось быть застигнутым врасплох непогодой в этот особенный для меня день.
— Прекрасная, мой господин. Полагаю, она не заставит вас страдать от своей непредусмотрительности.
— В таком случае, я прогуляюсь.
— Мой господин желает чего-то иного?
— Нет, пожалуй, подай завтрак и вернись к обыденному.
— Подать в спальню или господин желает спуститься в гостиную?
— Я спущусь.
Взяв свернутую тогу, я направился в гостиную, где меня уже ожидал легкий утренний завтрак, состоящий в основном из фруктов и зерен. Я крайне редко завтракал по утрам, обычно аппетит приходит ко мне ближе к полудню, но день предстоял насыщенный, а значит следовало встречать его на сытый желудок.
После завтрака Эа подала зеленый чай с нежными нотками жасмина и чуть сладковатым послевкусием (Господь всемогущий, иногда мне кажется, что эта женщина умеет читать мои мысли!). Я пил его мелкими глотками, пытаясь настроиться на благодушный лад, но получалось все с точностью до наоборот — в душе моей начинало клокотать.
Почему Хор назначил меня мастером-преемником? Была ли это воля Оуэ, или же чья-то другая? Оуэ знал меня очень хорошо и сомнительно, что он порекомендовал бы меня, скорее на моем месте должен был быть Аир — ведь он выше меня почти на голову по всем вопросам, что практиковал мастер. Или хотя бы такая взрослая Миу, в отличие от меня совершенно точно знающая, чего она хочет от этой жизни. Но я… Я чувствовал себя не готовым. Если бы мне снова задали тот же вопрос, что на вчерашнем Хоре, я, пожалуй, ответил бы по-другому.
Но пути назад не было. Я дал слово и мне должно было держать его.
Миу тоже волновала меня. Ее вчерашнее предложение балансировало на грани приличия, да еще и столь неудачно выбранный момент… Я совершенно не понимал, как она, всегда такая трезвая и рассудительная, смогла совершить такую ошибку. Или, если это была не ошибка, то зачем она заговорили на эту тему со мной? Может быть это было не более чем формальным исполнением последнего данного магистру обещания?
Загадки множатся, а разгадки, увы, нет. Нужно будет послать Миу письмо, когда вся эта история с посвящением закончится, и откровенно поговорить на эту тему. А по поводу моего назначения мне, надеюсь, расскажет кто-нибудь из Хора.
Составив, таким образом, план действий, я завернулся в белую тогу, сообщил Эа о своем уходе и вышел на улицу.
От моего дома до Академии было всего 10 минут на колеснице или полчаса пешком. Сегодня мне очень хотелось прогуляться, в силу того, что мне легче и быстрее думалось на ходу, а от долгого сидения и тряски мысли как будто бы затекали и сваливались в одну кучу. Я шел по улице мимо чужих усадеб и вилл. Сегодня на улице было пустынно: в столь ранний час редкий эол захочет выйти, ведь утро — самое удобное время для музицирования. Кенары же практически никогда не заходили сюда, у них не было здесь никаких интересов, и по пути попадались лишь редкие слуги, спешащие по поручениям своих господ.
Мы сами никогда не беседуем с собственными кенарскими слугами — именно для этого в доме каждого из нас есть несколько проклятых девушек-эолок. Это лучшая судьба для них — в противном случае им бы надлежало скитаться по миру, пытаясь замолить свои грехи (что, с учетом их неспособности к музицированию выливается в практически неразрешимую задачу), а так у них есть кров, пропитание и цель в жизни. Проклятые практически не работают сами, все что они делают — являют собой мост между повелением господина и действиями кенарских слуг, ограждая нас от необходимости рвать глотку, пытаясь докричаться до этих глупых существ.
Может быть, среди виденных мною сегодня есть и мои слуги. Не знаю, да и не хочу знать, честно говоря.
По пути мимо меня пронесся экипаж, в котором восседал мастер Уно. Он заметил меня и притормозил своего возницу, дав мне возможность поровняться с ним.
— Добрый час, Иум. — Пропел он, вплетая в свою Музыку нотки искреннего благодушия и довольства.
— Добрый час, мастер Уно. Не ждал увидеть вас в столь раннее время. — ответил я ему сходным образом.
— Я всякий раз приезжаю на церемонию чуть раньше, чтобы закончить со своими хлопотами до ее начала. Люблю, когда во время посвящения у меня спокойно на душе.
— Вы чего-то желаете от меня, мастер? — решил на всякий случай уточнить я.
— Желаю исключительно твоего присутствия. Ежели есть на то твоя воля, то можешь проехать со мной остаток пути. Или ты хочешь побыть один?
До Академии оставалось десять минут хода.
— Не дерзну отказаться от вашей компании, мастер.
Я сел в колесницу напротив мастера. Его открытое, светлое лицо выражало искреннее удовлетворение.
К моему высочайшему удивлению, он действительно больше не говорил со мной до того самого момента, когда мы зашли в Главную залу. Там он попросил извинить его и ушел куда-то по своим делам. Я, в принципе, представлял, сколько будет забот у Ведущего при подготовке посвящения, поэтому спокойно прошел сквозь черный ход залы и вышел к погребальной площади.
Останки вчерашнего ритуала уже были убраны, и лишь темный след кострища напоминал о том, что здесь завершил свой земной путь мастер Оуэ. Я подошел к нему, приклонил колено к земле, поднес руку к сердцу и напел мелодию древней как мир молитвы обращения к мертвым, надеясь, что мастер Оуэ услышит мои слова. Еще вчера мне казалось, что я пропел ему все, что хотел, прощаясь, но сегодня, когда через несколько часов я приму свое мастерское посвящение, я понял, насколько мне не хватает его самого и его мудрых советов.
Надеюсь, что он не попал в Черный Хор за нарушения табу. Такой человек, как мастер Оуэ этого не заслуживает.
Хотя, конечно, пути Господни неисповедимы и на все Его воля.
Академия стояла на таким образом, что погребальная часть ее находилась возле высокого обрыва, а с местра кострища открывался замечательный вид на Безбрежный океан. Древние устроили так — это место использовалось для погребальных нужд еще в те времена, когда мы не знали Музыки. Сейчас, конечно, историю переосмыслили и считается, что в этом месте ветер забирает прах тела и поет ему колыбельную, успокаивая и смягчая переход в иной мир. Тогда же знающие люди говорили, что развеять прах над морем… не помню точно, но что-то хорошее и правильное.
Я вернулся в здание и зашел в залу для медитации. Здесь было лишь несколько учеников, сидящих в позе молнии. Не нарушая тишину, я присоединился к ним.
Закрыв глаза, я попытался успокоить ворох своих мыслей и очистить душу, но все шло очень плохо. Вопросы и неясности буквально разрывали меня, требуя ответов и разъяснений. Вместо того, чтобы успокоиться, я лишь распалялся еще сильнее и, не выдержав, покинул залу через пятнадцать минут, не в силах унять охватившую меня дрожь.
Я чувствовал себя столь юным и неопытным, что совершенно не представлял, каково это — быть мастером. У меня появятся ученики, но чему я буду их учить, когда сам еще ничего не знаю? Я должен буду открывать им все новые грани Музыки, но моя собственная мелодия — неоконченная увертюра на несколько страниц — крайне далека от завершения.
Кроме того, у меня будет множество обязанностей, которых я ранее был лишен. Мне нужно будет проводить кенарские ритуалы, в основном, конечно, свадьбы и погребения. Мне нужно будет учить эольских детей основам Музыки. Мне нужно будет проводить регулярные службы в составе Хора. Кроме всего этого, мне нужно будет вести собственные проекты, каковые я даже не представляю себе пока. Ко всему этому меня готовил мой учитель, но, к сожалению, он ушел слишком рано и я совершенно не чувствую себя готовым.
Несколько подавленным, я вышел на свежий воздух к входу в Академию. Через пару часов здесь должны будут появляться спешащие на мое посвящение. Пока же здесь было спокойно и практически безлюдно. В сравнении с кенарами, нас, эолов, вообще очень мало, буквально по пальцам можно пересчитать. Кроме того, мы в большистве своем музицируем в одиночестве, собираясь вместе лишь во время Хора или по причине праздничных событий. Сегодня я встретил пятерых, и это довольно много для типичного дня (обычно за день мы видим ровно одного — своего проклятого прислужника).
Около получаса я простоял, погруженный в собственные думы, пока народ не начал собираться. Завидев первые колесницы, я поступил вернуться в залу и решил найти мастера Уно, чтобы уточнить о выборе Хора. Обыкновенно я нашел его в исповедальне — специальном помещении, созданным для того, чтобы другие эолы и кенары могли рассказывать своим духовным отцам о своих ощущениях и гнетущих их мыслях. Исповедь принимали мастера, причем инкогнито — на головах всех из них был бесформенный балахон, скрывающий лицо, и в основном пребывали в молчании, лишь иногда кивая, отчего балахон начинал ходить волнами.
Верные традициям Музыки, мы никогда не давали ответы на заданные вопросы — должно было примириться с собой и найти ответ в собственной душе. Исповедь лишь облегчала душевную боль, давая новые силы для великих свершений, но никогда не лечила ее.
Лечили совсем другие эолы, и в основном они занимались телами, а не душами. Соседней к исповедальне залой был публичный лазарет, где находились изнемогающие от болезней. Кенары редко приходили сюда: мы не достигли особых успехов в их медицине и они предпочитали собственных знахарей и травников, а наши в основном посещали эту скорбную обитель, когда заболевали перед смертью. Сейчас все койки, кроме двух, пустовали — здесь лежал мастер Каи, уже второй месяц не приходящий в сознание после травмы, и еще какой-то незнакомец.
Академия была духовным сердцем нашего города. Мы старались отвечать на каждую просьбу в свой адрес, но увы, Божественная Музыка ушла вместе с Господом из этого мира, и более мы не способны были к чудесам, каковые могли осуществлять наши предки. Каждого из нас беспокоило то, что традиционный уклад вскоре может перемениться, ибо страх племени кенарского перед нами зижделся в основном на чудесах, которых более они не видели. Впрочем, мастера старались удержать ситуацию изо всех сил. Они даже придумали для их замены специальные хитроумные устройства, вроде открывающихся врат или Богоданного пламени. Конечно, это была ложь, но, как говорил мой учитель, легкие фиолетовые нотки лжи с легкостью скрасят любую правду.
Эолы все пребывали, и вскоре зал заполнился. Все мои знакомые приветствовали меня и пели слова поддержки, за что я отвечал им искренней благодарностью. Их присутствие успокаивало меня и давало силы для того, чтобы пройти посвящение и получить чин мастера.
Наконец, церемония началась. Хор собрался у стены и начал петь увертюру на семь голосов, приглашая гостей церемонии собраться в отведенном месте — на ярусных скамейках, расставленных у стен вокруг черного хода. Я занял место в первом ряду — по традиции, меня должны были трижды окликнуть. Традиция эта шла из глубины веков, когда всеблагий пророк Уаю трижды окликал своего друга перед посвящением в мастера, который в этот момент сражался с кенарской стражей, и лишь после второго зова по воле Господа сумел вырваться из кровавой схватки.
— Явись передо мной тот, кому должно сегодня стать мастером. — суровым баритоном запел мастер Иро, еще один знакомый моего покойного друга. Честь вести главную линию в Хоре сегодня выпала ему.
— Где же он? — вторил ему альтовый квартет.
— Явись передо мной тот, кому должно сегодня стать мастером. — крещендо в терцию к основной линии, от него все мои члены задрожали, как будто бы это я в тот момент сражался со стражей.
— Быть может, случилась беда — подпевал квартет.
— Явись передо мной тот, кому должно сегодня стать мастером. — третий раз, уже в квинту, пропел Иро.
— Я здесь, ибо сам Господь благовалил мне представть пред светлым ликом твоим. — Я вскочил со своего и закончил в верхнем регистре в октаву, срываясь на фальцет.
Я много раз видел, как принимали посвящение другие, и всегда хотел узнать, что же они чувствуют при этом. Теперь я это знал. У меня было такое чувство, как будто посвящает меня сам всеблагий Уаю, настолько легко и свободно я чувствовал себя в душе. Все страхи и нерешительность в один момент улетучилась к Черному Хору, оставив меня сиять во славе.
Еще несколько мгновений, пока бас закончит свою партию, и я вышел в центр и предстал перед Хором.
Дальше была небольшая формальная часть. Ведущий спрашивал меня о принятии мной очередного табу, а я в свою очередь соглашался его исполнять до последнего вздоха своего. Господь в благости своей много рассказывал о том, чего не должно совершать эолу, так что эта часть была одной из самых длинных.
Затем мне дали слово, и я запел свою арию. Я пел о том, как был рожден от крови эолов, как был воспитан в священных традициях и погибну, защищая сложившийся устой. Я пел о благости и милости Господа нашего, открывшего нам путь в Небесную Филармонию, и об ужасах Черного Хора, где в вечном молчании стонают от ужасного небытия те, кто откололся от нашей веры. Я пел о том, как люблю каждого из наших братьев и как в трудную минуту их готов броситься на помощь, не щадя живота своего. Я пел о том, как мне надлежит жить, чтобы Господь призвал меня к Своему лику и дал возможность петь партию в терцию к Его линии.
Я пел обо всем, что должен был петь. И я принимал это всем сердцем, позабыв даже про свою несчастную, запретную любовь.
Наконец, посвящение подошло к концу. Иро провозгласил Хору о принятии меня в чин мастера, о чем Хор пропел интермеццо, после которого началась завершающая часть. Хор расступился, чтобы принять меня в свои ряды и я, заняв место пятого тенора, уже в общем составе пропел «Хвала Господу Всеблагому, Творцу всего живого».
После церемонии, товарищи мои окружили меня с песнями поздравления, однако у меня совершенно не осталось сил — меня выжало, словно лимон в салат. Я старался всех благодарить, но слышно было, что алые ноты моего ликования диссонируют с болотными нотами усталости и изнеможения, поэтому я попросил Ийа проводить меня до колесницы.
Вернувшись, наконец, в свою виллу, я, даже не поужинав, рухнул на постель и забылся.

Ouverture in F-Dur

Поездка мне предстояла небольшая, благо Академия была не очень далеко от моей виллы. Но под мерный стук копыт по мостовой я довольно быстро погрузился в собственные мысли и перестал обращать внимание на окружающую меня картину.
Больше всего меня, конечно же, волновала, кого Хор назовет преемником дел мастера. Конечно, вопрос был сугубо формальный — в любом случае дальнейшее развитие событий будет совершенно независимо от его решения. Некоторые из его учеников, возможно, захотят найти себе новых наставников, а другие будут хранить его память в собственной Музыке. Я хотел пойти по второму пути, прекрасно понимая, что подобные мастеру встречаются очень редко. В основном в нашем Хоре поют смирники — так у нас называют тех, кто смиряется перед Господней волей и декларирует следование древним табу, трактуя Благовестник буквально. Слишком буквально, на мой взгляд, но я сам понимаю, что такая трактовка это все, что у нас есть с тех пор, как Отец-защитник удалился из нашего мира.
Я прекрасно понимаю, что, может быть, необходима некоторое переосмысление устоев нашего бытия, но с другой стороны — нынешний текст Благовестника был дан нам самим Господом, и что есть любая эольская Мелодия перед Божественной Оперой? Ничто. Пыль на страницах истории. Мы слишком несовершенны, слишком далеки от Его воли, чтобы читать Книгу иначе.
Но каждый раз, когда я об этом думал, перед моими глазами начинала танцевать грациозная Эа и мое сердце начинало рыдать.
Возница, кенар среднего возраста, одетый в приталенный хитон, скрывающий несовершенства его тела (считается, что грубые тела кенаров оскорбляют взор столь возвышенных существ, как мы, но мне они как и любые другие творения Господа, всегда казались прекрасными, хоть и несколько по-своему), остановил колесницу возле лестницы, ведущей в Главную залу Академии. Он молчал. Некоторые эолы беседуют с возницами, чтобы иметь представление о жизни наших недалеких собратьев, но как по мне так это было излишним: все самое интересное и так обсуждается в Хоре, а выслушивать пустые сплетни, да еще и на этом ужасном языке…
У входа меня уже ждал отправивший мне письмо Ийа. Я поднял руку в приветствии, он чуть заметно кивнул в ответ. Мы поравнялись и пошли в помещение залы.
— Как он ушел? — Пропел я.
— Легко. — Был мне ответ. — Последние несколько часов я вынужден был попросить кенара менять платок каждые пятнадцать минут, настолько сильный жар у него был. Но он не бредил, а это хороший знак.
Предсмертный бред был первым признаком того, что человеку уготовано место в Черном Хоре. По крайней мере, именно так утверждали Древние.
— Уже с утра было видно, что именно сегодня настает его срок, — продолжил свою мелодию Ийа, вплетая в нее синие обертона сожаления, что не известил ранее, — я пришел уже тогда, когда мастер не узнавал никого. Когда я подошел к его постели, он посмотрел на меня, — в песне появились красноватые оттенки страха, — и я увидел в его глазах столь ужасающую пустоту и отчаяние, что теперь даже боюсь продолжать его дело. Мне кажется, что в последний момент ему открылась истина и он понял, что Господь не считает то, чему он посветил всю свою жизнь, благостным  делом.
— Мы вольны жить так, как считаем правильным. — Меня несколько поразило то, как Ийа неожиданно раскрылся передо мной. У нас никогда не было особо близких отношений и он раньше не доверял мне своих мыслей, поэтому я ответил совершенно бесцветной мелодией, давая понять, что пока не готов беседовать на эту тему.
Ийа понял меня совершенно правильно. Он пропел нечто столь же бесцветное и дальнейший путь до бесчувственного тела мастера мы прошли в молчании.
Оуэ лежал в бальзамировочной, где его тело умасливали перед костром. Я лишь на миг заглянул туда, чтобы впустить в свой разум его смерть как данность. У нас еще будет время попрощаться на вечернем Хоре, когда соберется служба в его честь. Пока что не стоило мешать бальзамировщикам выполнять свою работу, ведь им нужно было многое сделать, а времени было так мало.
Вскоре подтянулись и другие ученики. Аир, как потом оказалось, прогуливался неподалеку и не получил письма, а о смерти узнал совершенно случайно, встретив едущего к Академии Уюна. Последней подъехала Миу, явно недовольная тем, что ее вытащили из дома. Ее у учителя я встречал исключительно редко и, насколько я знаю, они не были особо близки. Но она была одной из тех немногих его учеников, что чтили табу. Учитель даже говорил, что мы могли бы сойтись на этой почве. Она и в самом деле была очень мила и хороша собой, но мое сердце, к сожалению, уже было занято той, с кем я, скорее всего, никогда не смогу быть. Иногда я думал, готов ли я пожертвовать собственным чувством ради того, чтобы, как написано в Благовестнике, отрастить новую ветвь на древе Рода, но так и не пришел к сколь-нибудь взвешенному мнению.
К вечеру в зале собралось довольно много народу, наполнив ее диссонирующими партиями перемешанных песен. Беседовать в таком гуле было достаточно сложно, поэтому я вышел на улицу, чтобы подышать свежим воздухом и насладиться закатом.
К сожалению (или к счастью?) мое уединение прервал оклик.
— Иум!
Я узнал голос Миа и обернулся.
— Здравствуй. — я попытался добавить в песню красных ноток благодушия, но темно-зеленое чуть заметное раздражение все равно змеей проскользнуло в ее уши. Миа сделала вид, что не заметила его.
— Как ты? — спросила она с желтыми нотками интереса, как будто бы вопрос не был следствием идеального воспитания, а вызван искренним интересом.
— Я в порядке, хотя, конечно, переживаю из-за его смерти. Он слишком рано ушел, не спев свою последнюю Песню, такая смерть всегда печалит. А как ты?
— Я чувствую также как ты. — неразрешенный терцквартаккорд приглашал перейти на более близкий уровень общения, но у меня, честно говоря, было не то настроение, поэтому я ответил максимально бесцветным формальным опеванием тоники.
— Я рад, что мы чувствуем одинаково.
Однако, в отличие от Ийя, на Миу почему-то это не подействовало. Вместо того, чтобы уйти, она встала рядом со мной.
— Красивый закат.
— Да, я как раз любовался им. — пропел я, добавив легких оттенков салатового благодушия. Все-таки не стоило ее отталкивать, ведь между нами еще может быть что-то. В конце концов, мастер же не просто так советовал мне обратить на нее внимание.
Некоторое время мы просто стояли и молчали, до тех пор пока она не прервала это состояние вопросом.
— Мастер же говорил тебе, что мы могли бы быть вместе?
Вопрос был настолько неожиданным, что я даже несколько опешил. С одной стороны, он висел в воздухе и, полагаю, она так же постоянно размышляла над этим. У нее не было партнера, а ее возраст как раз соответствовал тому, чтобы объединиться с кем-нибудь в пару, дав начало новой ветви Рода. Поговаривали, что у нее не самый лучший характер, из-за чего определенная проблема с подбором партнеров, но я знал ее слишком плохо, чтобы иметь об этом собственное мнение.
— Многое из того, что говорил мастер, я до сих пор не могу свободно интерпретировать. — я закончил фразу на неразрешенной субдоминанте, как бы намекая на то, что сейчас не лучшее время для того, чтобы обсуждать эту тему.
Миу, похоже, совершенно не хотела понимать моих намеков.
— Сейчас, когда он ушел от нас, пожалуй, лучшее мнение для того, чтобы расставить точки над всем, о чем вы вели свои беседы. — она разрешила мою субдоминанту в тоническое трезвучие, захватывая инициативу.
— Сейчас лучшее время для того, чтобы отдать ему последние почести и заполнить последней песней свое сердце, заполнив пустоту, что появилась с его утратой. С твоего позволения, я бы не хотел сейчас беседовать на эту тему.
— Я понимаю, — мелодия окрасилась голубоватым тоном сожаления, — мы могли бы встретиться в другое время и спокойно это обсудить. Ты мне искренне симпатичен, и я…
— Я все это понимаю, но сейчас действительно не лучшее время. — Я довольно грубо оборвал ее, потому что совершенно не хотел сейчас об этом думать, но тут же исправился, вернувшись к бордовым тонам. — Я пришлю тебе письмо, когда сердце мое успокоится и позволит вернуться к этой теме, хорошо?
— Да, хорошо. — ответила она красноватыми нотками искренней радости.
— Спасибо за твое понимание. — я свел песню к бесцветным тонам. На сей раз Миу поняла меня правильно и, развернувшись, начала подниматься по лестнице.
Спустя мгновение я понял, что наш разговор вышел не слишком приятным, поэтому окликнул ее и, дождавшись, пока она обернется, пропел в пентатонике:
— Прости, что так получилось, просто сегодня действительно не лучшее время для подобного рода разговоров. Нет никакой проблемы в тебе, не переживай из-за этого.
— Да, я понимаю. Ты меня прости, я не слишком удачно выбрала время и место. Сейчас для нас самое важное — отдать последние почести ушедшему мастеру.
Она обернулась и ушла. Я смотрел ей вслед, про себя отмечая, что в действительности она довольно красива. Конечно, не сравниться с Эа, но…
Из этого, пожалуй, могло бы что-то получиться.
Я дал себе слово, что как следует обдумаю этот вопрос и в самое ближайшее время пошлю Миу письмо с приглашением в мою виллу. Жаль только, что появление другой женщины в доме будет воспринято Эа как вызов, но она должна понимать — если мы принимаем табу, то мы принимаем всего Господа целиком, а значит должны подчиняться Его воле.
А в Его воле — новые ветви на древе рода.
Солнце закатилось, а значит настает время прощального Хора. Нужно было идти в залу.
В Главной зале Академии собрались практически все певцы. Конечно, методики мастера у многих вызывали открытое отторжение, но все же они пришли проводить его в Небесную Филармонию, а значит искренне его уважали. Присутствие на прощальном Хоре было необязательным, приходили только те, кто относился к ушедшему хорошо. Мысленно я радовался — если даже нарушающие табу методики Оуэ вызывали у людей уважение, то, может быть, в скором времени у нас с Эа все сложится так, что для нашей любви не будет больше преград.
Даже слабый лучик надежды греет и успокаивает.
Конечно, предстояло еще очень много работы. Для начала, следовало принять решение, продолжу ли я дело мастера, или же пойду по иному пути, возможно, найдя нового учителя. Вопрос крайне непростой, особенно с учетом моего шаткого положения в Академии — меня многие знали как строгого приверженца табу, а Хор состоял в основном из умеренных реформаторов. С другой стороны, у меня не было явных недоброжелателей, а значит я могу совершенно спокойно заниматься тем, чем хотел, имея пр этом полную поддержку Академии, в том числе и в том, что касается спорных вопросов. Серединка на половинке — стоило лишь слегка качнуть меня, как я потеряю равновесие и покачусь под гору в произвольном направлении.
Прощальный Хор уже собрался. Я, как и многие другие ученики, не мог участвовать в нем, потому что не прошел еще мастерское посвящение, поэтому просто подошел к телу моего почившего учителя.
Его лицо выражало совершеннейшую безмятежность. Пожалуй, таким спокойным я никогда не видел его при жизни: мастер все время находился в поиске ответа и ходил, погруженный в собственные раздумья. Впервые в жизни я мог видеть его таким, каким, возможно, его видела только мать в момент рождения — умиротворенным и никуда не спешащим.
Я наклонился к его лицу и чуть слышно пропел для него свою прощальную песнь:
— Учитель, я понимаю, что вы ждете от меня продолжения вашего дела. И это действительно очень важно для меня, наверное, даже важнее, чем было для вас. Вы прекрасно знаете о моей проблеме, мы неоднократно ее обсуждали. Просто… понимаете, мастер, я все еще не могу решить, что же для меня важнее. Передо мной открыты все дороги, но ни одна из них сейчас не даст мне возможности для счастья и той благостной неги, что застыла сейчас на вашем лице. Я понимаю, что рано или поздно для меня настанет миг выбора, но я… я не знаю. Я чувствую себя таким юным, и боюсь, что мое решение обернется раскаянием и разрушенной жизнью. Пожалуйста, мастер, когда вы будете петь Песнь Мира в Божественной Филармонии, найдите минутку для меня и помогите, направьте меня к свету истины. Спасибо за все и прощайте. Надеюсь, я еще встречусь с вами в лучшем из миров.
На последних словах у меня на глазах выступили слезы. Плакать в момент последних проводов эола в лучший мир… это так по-язычески. Говорят, что когда-то давным давно эолы, еще не знающие Бога-покровителя, поклонялись животным и мистическим духам, и смерть для них была безвозвратной утратой. Они начинали искать покойного в камнях, в деревьях или животных, олицетворяя их. Сейчас мы знаем, что душа ушедшего отправляется прямо в чертоги Божественной Филармонии, где поет Песнь Мира вторым голосом к Господнему, или, если эол при жизни запятнал себя настолько, что ему нет место в Белых чертогах, отправляется в Черный Хор, где пытаются вместе с другими несчастными, вырваться из заточения мучительного небытия в Великом Молчании. В любом случае, ушедший не уходит навсегда — мы все, так или иначе, встретим наших друзей и любимых после собственной смерти.
Но тогда этого не знали и рыдали по ушедшим.
Когда все прощания закончились, мы полукругом обступили покойного. Начался прощальный Хор.
Прекрасная, ярко-оранжевая мелодия прославления Господа и вечной песни после смерти разлилась по помещению. Она была невероятно прекрасна, ибо сочинена сами Богом-покровителем еще при сотворении мира и дошла до нас в нотах Благовестия. Конечно, наши несовершенные тела не могли до конца воспроизвести все те обертоны, которые Он заложил в эту чудесную музыку, но было видно, что Хор старается изо всех сил. И в Хоре действительно были лучшие из лучших.
Вот мастер Уно, один из ведущих главную линию сопрано. Бывший ревнитель традиции, пришедший к идеям реформации через молитву. Он неоднократно рассказывал, как Господь приходил к нему во сне и пел о том, что идеи, заложенные в Благовестник, не стоит трактовать дословно, что все они — аллегории, созданные с той целью, чтобы люди могли понимать их тем лучше, чем совершеннее становились они сами. Он пел столь убедительно, что, во многом, создал ядро нынешней Академии, именно благодаря нему реформаторы в ней сейчас имеют подавляющее большинство. Такие замечательные люди, как мастер Чуи или мастер Зоа — они ведут побочную партию в терцию основной и у них обоих совершенно фантастические голоса — когда-то были его учениками.
Для мастера Каа этот Хор первый. Он получил посвящение лишь недавно, около недели назад, поэтому свою партию — альт в пятом голосе в октаву к основной — он вел очень неуверенно и осторожно. Возможно, ему чуть не хватало вокальных возможностей, а может быть просто он сильно переживал утрату, ведь они были друзьями с Оуэ.
Мастер Виа. Его мощный бас, ведущий аккомпанемент, нельзя спутать ни с чем. Он, как всегда, погружен в собственные мысли, но мелодию пропевает четко, хотя и несколько суховато. Раньше на его месте в Хоре был ушедший от нас в прошлом году мастер Эну, но исполнение Виа, при всей своей сухости, гораздо лучше — при всем моем уважении к мудрости Эну, его голос был на той грани, на которой решается, сможет ли эол музицировать или же станет проклятым. Именно из-за этого Эну и начал свою работу, которую затем продолжил мой учитель — поиск причин проклятия и попыткам исцеления от него. До самой смерти он очень остро переживал собственную неполноценность, но так и не сумел понять, возможно ли что-то сделать с этим, либо же действительно стоит просто принять проклятие как данность и перестать ворошить древние заветы.
Проблемой проклятия занимались очень многие, но большинство сходилось к мысли о том, что такова воля Господа нашего и не стоит перечить Ему. Лишь немногие, что не боялись новых идей, такие как Эну и мой учитель, дошли до мысли, что проклятье, возможно, просто болезнь, вызванная несовершенством наших тел, а значит в наших силах найти лекарство от нее. Но даже сейчас вопрос стоит как «нужно ли что-то делать». До вопросов «что делать» и «как делать» еще очень и очень далеко.
Через полчаса прощальный Хор закончил свое исполнение, и пришло время молчания, когда мы стоим и взираем на то, как огонь танцует, поглощая тело ушедшего к Вечной Музыке. Мы вышли на задний двор Академии, где находилось погребальное кострище. Костер уже был сложен, и сейчас Хор должен был определить самого достойного ученика, которому выпадет честь возложить тело своего учителя на бревна.
Объявление решения доверили мастеру Виа. Он взошел на трибуну возле кострища и запел зычным басом:
— Решением Хора преемником мастера Оуэ провозглашается Иум. Он получает право на получение мастерского посвящения и привилегию проводить мастера Оуэ в последний путь. Иум, ваше решение — сделать это самому, либо же предложить эту привилегию любому, находящемуся сейчас у трибуны.
Сказать, что это было неожиданно — значит ничего не сказать. Я не чувствовал себя готовым к мастерскому посвящению. Более того — я считал, что Аир и Ийя продвинулись гораздо дальше меня в Музыке и были более достойиными. Но Хор огласил свое решение, поэтому я, слегка дрожа от трепета, вышел вперед, и дрожащим голосом пропел положенные слова.
— Я принимаю волю Хора как свою собственную и подчиняюсь. Я провожу мастера Оуэ в последний путь.
Эолы вокруг меня расступились, освобождая дорогу до тела мастера. На негнущихся ногах я подошел к нему и поднял его на руки.
Тело мастера казалось мне практически невесомым. Может быть, это было последствием волнения, а может быть мастер действительно был худым — в последние дни он очень мало ел и сильно потерял в весе. Я с легкостью донес его до погребального костра и возложил на бревна.
Хор объявил минуту молчания. Мы склонили головы, слушая музыку ветра.
Виа взял в руки факел и поджег кострище.
Огонь заплясал на теле мастера, довольный подаренной ему свежей плотью. А мы, как того требовал обычай, отвернулись и пошли в академию, чтобы не видеть, как сгорает богоданная плоть.
Домой я вернулся около полуночи. Сегодня было двойное полнолуние: обе луны висели в небе, сияющие от солнечного света. Я вышел на балкон, чтобы собраться с мыслями перед завтрашним посвящением.
Там меня и нашла Эа.
— Все в порядке? — спросила меня она на кенарском. Я был совершенно не в настроении разговаривать сейчас на этом мерзком языке, поэтому молча кивнул. Она не настаивала, прекрасно понимая, что означает подобный жест. Несколько секунд постояв позади меня, она убедилась, что я даже не смотрю на нее и молча ушла, оставив меня наедине с моими собственными мыслями.
А мыслей было так много, что я даже не знал, усну ли сегодня. Больше всего меня беспокоило завтрашнее посвящение, так как с ним я получал возможность брать учеников и вести собственные проекты. Именно с проектом я никак не мог определиться — мне хотелось продолжить дело учителя, но я сомневался, хватит ли на это моих сил.
Я так и не смог определиться. Почувствовав, что меня начинает клонить в сон, я хотел позвать Эа, чтобы та разобрала мою постель, но заметил, что она уже сделала это.
Ну почему, почему не все эолы способны к музицированию?

Introductio in d-moll.

И вот опять я вижу ее такой же, какой вижу ее каждый день, изящной, полной грации, словно лесная лань. Она прекрасный цветок, безграничная услада моего взора. Она само совершенство, и когда смотришь на нее, кажется, будто бы вся вселенная в единый миг затаила дыхание, замерев в трепете перед ее красотой.
Она так близко и в то же время так далеко. Ежедневно она появляется передо мной, являя мне свою красоту. Мы постоянно рядом, но не можем быть вместе. Древние табу, которые старше костей этого мира, оберегают ее красоту от моего посягательства. Потому что не все эолы способны к музицированию.
Отец-защитник, просвети меня! Объясни, почему Ты устроил вселенную именно так?
К чему мне мое бессмертие, если я не могу быть вместе с тем, кого я люблю? К чему жизнь в вечных муках, когда счастье одновременно столь же близко, сколь и далеко?
Нет, Господи, я не нарушу данных мной в отрочестве обетов. Ты явил предо мной Свою волю и моя воля — подчиниться твоему решению. Ибо Ты знаешь лучше. Ибо именно Ты наполнил меня любовью, чтобы в этой мучительной недоступности Музыкой отзывалось мое страдающее сердце. Самой прекрасной Музыкой, на которую только способен я.
Явись предо мною, Отец-защитник, объясни. Я хотел бы услышать эту Мелодию из твоих уст.
Прости мне мою слабость, Боже. Плоть слаба, мысли блудливы. Мы должны стремиться к высшей цели
Потому что ты ждешь от меня прекрасной Музыки, в которой квинтэссенцией недоступности будет ее имя. Эа.
Эа не умеет музицировать, но как и любая другая, рожденная от крови эолов, имеет традиционное музыкальное имя. Она не способна ни произнести его, ни даже понять всей его красоты — имена эолов состоят из вплетенных в грубые слоги кенарского языка легких обертонов Музыки. Так удобнее всем, ведь для кенаров мы все на одно лицо, а мы с легкостью различаем настоящие имена.
Мне жаль Эа. В отличие от кенаров, что способны с легкостью прожить свою жизнь постоянно заливая в глотку кипящий грог и протыкая бронзой себе подобных, она обречена провести свою бесконечную жизнь в нашем обществе, осознавая собственную неполноценность. Конечно, она никогда не говорит об этом (иногда мне кажется, что в кенарском языке даже нет слов обозначающих страдание, так как этим животным в принципе неведомы чувства), но ее лицо лучше всякой Музыки выражает то, что ее гложет.
Отец-защитник, объясни! Скажи, в чем вина ее перед ликом Твоим, что Ты обрек ее на столь ужастную судьбу?
Каждый раз, когда наши взоры встречаются, ее как будто пронзает молнией. Я вижу это, она живет у меня достаточно долго для того, чтобы я научился различать самые тонкие оттенки ее чувств. Это жалость и смирение. Потому что она чувствует мои страдания и страдает сама, но прекрасно понимает, что мы не можем быть вместе. Что мы обречены вот так вот ежедневно смотреть друг на друга, не в силах даже на миг прикоснуться щекою к щеке. Она тоже принимает табу, иначе бы давно стала изгоем. И бесконечные страдания единственный способ для нее жить в этом мире.
Господь, если Ты не совсем удалился от этого мира, прошу лишь одного — пусть мой учитель окажется прав, и наши изыскания в конце концов приведут к возможности исцеления наших проклятых собратьев. Нет сил выносить их страдания и молчаливое смирение с собственной незавидной судьбой.
— Мой господин, простите мое вторжение.
Грубые слова кенарского языка вернули меня на грешную землю. Эа стояла передо мной, склонившись и потупив глаза, как того требовали правила приличия.
— Прощаю.
Слова кенарского языка похожи на проглоченные рыболовные крючки. Когда их произносишь, то кажется, будто бы они застревают в горле, раздирая его в кровавую кашу своими острыми краями, и лишь малая их часть вырывается изо рта и устремляется к ушам собеседника. Некоторые даже верят, что кенары смогут достичь бессмертия, если откажутся от своего языка в пользу Музыки. Впрочем, глупость этих положений очевидна, ибо неспособные к музицированию эолы так же бессмертны, как и мы, так что, вероятно, дело все же не в языке, в чем-то другом, что Создатель задумал для этого мира.
Она подняла глаза. На секунду мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло какое-то обвинение.
— Письмо из Академии.
Она положила пергамент, испещренный слогами Музыки на столик. Я даже не взглянул на него, так как прекрасно понимал, что там написано.
Мастер Оуэ умер.
Простите мне мою маленькую ложь. Конечно, мы не совсем бессмертны в привычном понимании этого слова. Мы живем очень долго и никто никогда не видел, чтобы эолы старели и умирали. Считается, по крайней мере среди лучших из нас, что старость не имеет над нами власти, и если бы не болезни и травмы, то жизнь наша не прерывалась бы никогда. Но волею Творца мы подвержены смертельным недугам, что время от времени забирают лучших из нас, открывая дорогу молодым. Я понимаю Его замысел, ведь многие из нас с возрастом костенеют и перестают рождать новые Мелодии, предпочитая раз от разу петь свою лучшую, как им кажется, сонату. И тогда человек начинает теряться для воли Творца, неспособный создать новый шедевр, способный затмить все предыдущие. В этом случае благородная смерть кажется мне лучшим выходом.
К мастеру Оуэ это, впрочем, не имеет никакого отношения, ибо его жизнь была чредою Мелодий, каждая следующая из которых была лучше предыдущей. И жаль, что смерть не щадит таких людей, забирая их наравне с теми, кто уже написал свою последнюю Мелодию.
Слезы покатились у меня из глаз. Конечно, я любил мастера, но кроме этой любви ученика к своему учителю в моем сердце была еще и надежда. Надежда на то, что учитель и в самом деле прав, будто бы все эолы без исключения способны к музицированию, и устоявшийся уклад на самом деле не более чем недостаток обучения. Ведь ежели это и в самом деле так, то значит для нас с Эа есть шанс.
Она знает это. Вероятно, именно с этим был связан ее обвиняющий взгляд. Она, наверное, считает, что я должен был быть с учителем, до самого его последнего вздоха ищущий лекарство от ее проклятия.
И если бы она была не той, от кого мое сердце всякий раз замирает и начинает биться быстрее, меня бы мало волновали ее мысли. Мы вообще довольно редко интересуемся тем, как живут проклятые. Многие даже считают, что они таким образом расплачиваются за ошибки своих родителей, что вплели в свои Мелодии черные ноты гнева и праздности. И Господь, понимая, что таковые склонят своих детей к темным нотам, сознательно отсекает ветвь рода, пресекая развращение эолов и подталкивая их к той цели, ради которых Он создал нас.
Я понимаю этот замысел. Понимаю, но иногда мне кажется, что я не способен его принять, потому что не понимаю, как можно губить невинных.
Господь, прости мне мою слабость!
Мастер Оуэ умер, а значит я должен отдать ему последний долг.
Быстро взглянув на записку (она вся была покрыта серыми нотами сочувствия: ее явно писал Ийа, друг мастера), я обратился к Эа.
— Экипаж до Академии.
Она прикрыла глаза, поклонилась мне и развернулась к двери так, что я в очередной раз смог оценить все великолепие ее стройного грациозного тела. Ах, Эа, что же ты со мной делаешь!
Конечно, я мог никуда не спешить — подготовка тела к Прощальному хору продлится до вечера, но мне очень не хотелось, чтобы другие ученики и друзья мастера посчитали, будто во мне было недостаточно любви к нему. В конце концов, он положил жизнь на то, чтобы сделать счастливым меня.
Мастер Оуэ всю свою жизнь искал лекарство от болезни, которое лишало эолов способности музицировать, обращая их тем самым в проклятых.
В то время, как другие мастера считали, будто бы болезнь действительно проклятье Господне, отсекающее гниющие и засыхающие ветви от Рода, он был уверен в том, что Божественная воля здень не причем, а причины всех несчастий в нас самих. Ведь до 14 лет все дети прекрасно музицируют, пусть их слух и голос еще не столь остры. А потом… потом что-то случается, из-за чего буквально в один момент подающий надежды отрок превращается в прислугу. Просто потому, что потерял возможность говорить на языке Музыки.
Впрочем, мастер утверждал, что мою проблему (а он был прекрасно о ней осведомлен, так как был одним из самых близких моих людей — тех, которым мы доверяем все, даже самые потаенные наши секреты, запрятанные в уголках наших душ) можно было решить гораздо проще — нарушив табу. Конечно, общество бы это никогда не одобрило и мы оба стали бы изгоями. Скорее всего нам пришлось бы переехать в другой город и скрываться там. Дети наши не имели бы своего места в мире, но в конце концов детей можно и не заводить, а питающая наши сердца любовь позволила бы нам перенести все те сложности и невзгоды, которые при этом неизбежно появятся в нашей жизни. Потому что страдание от невозможности быть вместе — это боль, сильнее которой не существует ничего.
Мастер сам неоднократно нарушал табу, и, хотя он был очень уважаем в Академии, старался, чтобы об этом никто не знал. «Не надо просить благости у Бога, отчитываясь перед эолом, ведь легкие фиолетовые нотки лжи с легкостью скрасят любую правду» — любил говорить он. Помню, когда он рассказал мне, что вскрыл своего мертвого друга, чтобы понять, как устроены наши голосовые связки, что дают нам способности к Музыке. Я тогда пришел в ужас, совершенно не понимая, как можно осквернять святость чистоты наших богоданных тел, и даже некоторое время не общался с ним, пытаясь примириться с его ересью.
И несмотря на то, что я очень любил и уважал мастера, я до конца так и не смог примириться с методами его работы. «Благая цель оправдывает средства, но как узнать, что цель благая?» — парировал я его увертюры про высшее благо. И все время, когда я смотрел в его открытое лицо, меня глодал червь сомнения, не идем ли мы против воли Творца в наших экспериментах?
Как знать. Господи, пошли мне знак, не нарушаем ли мы твоего завета?
Многие в академии считали болезнь Оуэ наказанием за его поступки. Конечно, он не рассказывал о своих действиях всем, но слухи разлетаются очень быстро, и всякий раз, когда я выслушивал от мастера отчеты о его экспериментах, я знал — через несколько недель в кулуарах из уст в уста будут передавать иссиня-черные Мелодии о нем. Он тоже это знал, но считал, что слухи ранят, но не убивают. Это создавало ему очень стойкую репутацию в музыкальном кругу, которая позволяла не отвлекаться на скучные и совершенно ненужные диспуты об этичности и применимости.
К сожалению, мастер не успел закончить свою работу, а значит заканчивать придется мне. И именно эта мысль пугала меня больше смерти. Я разрывался от желания исцелить Эа и ужасом от возможных нарушений табу, так как совершенно ясно понимал — продолжить работу будет невозможно без того, чтобы не пересматривать постоянно древние положения, которыми Господь одарил пророка Уаю.
Я очень боялся того, что мы пытаемся пойти поперек Божьей воли и постоянно перечитывал Благовестник, пытаясь найти там ответ.
Увы, ответа пока не было.
Быть может, представший перед Господом Оуэ уже знает ответ и найдет способ сообщить его мне.
Конечно, это было крайне сомнительно. Даже если Оуэ и поет сейчас с Господом, а не в Черном Хоре, то в любом случае ему нужно дальше вести свою Мелодию в вечность, не отвлекаясь на бренное и земное.
Тем временем, Эа вернулась, принесла мою скорбную тогу и сообщила, что экипаж уже ждет меня у ворот. Я поблагодарил ее на языке Музыки (она, конечно, не понимает, что я говорю, но по ее признанию ей очень нравится мой голос) и, обернувшись в тогу, поспешил к колеснице.