Из темноты

— Вы любите купаться ночью? —  обратилась она к Филиппу,  и, не дожидаясь ответа, предложила:
—  А давайте скупнемся сегодня вечером. Бабушки уложат  детей спать, а мы с вами сбегаем на пляж.

Филипп вспомнил, как лет пятнадцать назад, в Евпатории, куда он с семьей дяди приехал летом после окончания восьмого класса, его так же просто пригласили на ночной  заплыв двое москвичей, его ровесников. Тогда они втроём отправились на обезлюдевший пляж, разделись догола и дружно нырнули в неподвижную морскую воду, разделенную пополам лунной дорожкой. С набережной из ресторана, напоминавшего огромный освещенный  стеклянный куб, доносилась музыка — шла обычная курортная вечерняя жизнь. Плавать нагишом было необыкновенно приятно. Странно, как отсутствие плавок меняло все. Тело, вдруг освободившееся от одежды и земного притяжения, наслаждалось невесомостью. Прикосновение чернильно-темной воды, такой же теплой как ночной июльский воздух,  вызывало ощущение физического блаженства. Он почувствовал как на лице сама собой возникла счастливая улыбка.

Соседка не вызывала у Филиппа  никаких чувств. В сущности он и не был с нею знаком. Только один раз несколько дней назад они разговорились, сидя с детьми на пляже, а потом вместе возвращались домой в дачный поселок. С тех пор  он не задумался о ней ни разу. 

Этим летом отец Филиппа неожиданно получил путевку. Он уже много лет работал врачом в заводской поликлинике и мог бы давно снять домик в загородном оздоровительном комплексе. Но завод был большой, домиков не хватало, и  только в этом году, благодаря кому-то из своих пациентов, он смог отправить сына с внучкой отдыхать в дачный поселок на Десне.

Домики, по одному на семью, были разбросаны там и сям в сосновом лесу неподалеку от реки. Филипп, его тетка, пожилая бездетная сестра отца, и маленькая Светка, жили здесь уже вторую неделю. В домике по соседству жила другая семья. Это были бабушка с внучкой, и еще мама девочки — то ли невестка, то ли дочка женщины, что постарше. Внучка была примерно того же возраста, что и Света. Через детей и состоялось знакомство.

Филипп к общению не стремился. Он вообще обычно держался замкнуто, новых знакомств не искал. День и так был заполнен. Рано утром он совершал пробежку в сосновом лесу,  иногда на ходу подбирая душистую лесную землянику,  чтобы потом побаловать ею дочку. Эту ежедневную пробежку, да еще короткую зарядку, он делал для себя.

По возвращении домой он будил Свету, перекусывал, пока тетя варила ребенку кашку; и сразу же начинались дела и хлопоты, связанные с ребенком. Завтрак был первым и отнюдь не простым делом. Света ела плохо, и ей буквально надо было заговаривать зубки. Филипп на ходу придумывал истории и сказки, под которые можно было как-то скормить ребенку завтрак. Каждую ложку, отправлявшуюся в розовый влажный детский ротик, сопровождали замысловатые предложения, начиная которые, Филипп не знал, чем  закончит.

Потом был пляж с купанием ребенка и возней в горячем от летнего солнца песке , дневной сон, прогулки, игры и занятия. Вечером они с тетей купали девочку и укладывали ее спать. И тогда снова возникала потребность в сказках.  Впрочем, уставшая за день, она засыпала быстро, и Филипп мог немного почитать перед тем, как сам отправлялся на боковую.

Были у Филиппа некоторые жизненные установки, которых он сознательно придерживался, и которые с годами стали частью его натуры. Это касалось не только принципов воспитания ребенка, но и много другого,  в том числе и его отношений с женщинами. Женившись, он перестал ими интересоваться и приучил себя быть  удовлетворенным своей семейной жизнью. Его жена не отличалась привлекательностью, но была активна, энергична, обладала практическим умом. Их интересы во многом совпадали. От мужа ее отличала легкость принципов и, он не знал этого наверняка, возможно и поведения. Ему было известно, что ей нравится быть в центре мужского внимания, но о том как далеко она могла зайти, он мог только догадываться. 

Впрочем, несколько раз у Филиппа почти не возникало сомнений, но жена ловко уходила от его вопросов, и хотя не могла рассеять его подозрения до конца, тем не менее избегала возможности быть уличенной. Он не верил ей, но и не решался на то, чтобы с ней расстаться: “не пойман — не вор”.

Рождение маленькой Светы укрепило их брак —  Филипп не допускал, что он может оставить ребенка. Так он теперь смотрел на развод. С первой минуты появления девочки он начал к ней привязываться. В этом крошечном беспомощном существе сконцентрировались все его интересы и желания, и Филипп делал все, чтобы девочка росла здоровой и счастливой. 

Вот и этим летом он посвятил свой отпуск поездке в далекий дачный поселок, оставив свою жену за тысячу километров. Как она использует предоставленную ей свободу, он не задумывался. Его это просто не слишком интересовало.

Вдвоем с теткой, женщиной пожилой, никогда не имевшей своих детей, не бывшей замужем, и видимо, потому безгранично преданной маленькой Свете, они смогли наладить в не самых простых дачных условиях идеальный быт. Делалось все, чтобы ребенку было хорошо. Им это удалось — у маленькой Свете было все, что только нужно маленькой дачнице: от детских книг и игрушек до свежих ягод и парного молока.

Но вот возникла соседка — молодая женщина среднего роста и крепкого сложения. В ней не было ничего примечательного для Филиппа. Она была острижена под мальчика и носила короткие платья, открывавшие крепкие загорелые ноги, а иногда запросто щеголяла в купальнике, напоминая своим пышущим здоровьем телом, полными руками и гладкими покатыми плечами мойольскую Помону. У соседки был звонкий энергичный голос, порой разносившийся вокруг домов, когда она звала заигравшуюся у соседей дочку.

Девочка эта была примерно одного возраста со Светой и, конечно же, они сразу подружились. Машенька, так звали ребенка, была крупной для своего возраста, немного замедленной, но живо интересующейся всем, что можно было съесть девочкой. В отличие от Светы, у которой была простая короткая стрижка, Машенька носила пышные банты в длинных, аккуратно расчесанных волосах.   

У Машеньки, конечно, был и папа. Как-то он приехал навестить семью, и Филипп с расстояния заметил этого мало заметного щуплого мужчину, который, как ему показалось, терялся в мощном потоке энергии, исходившем от жены. Погостив субботу, он в воскресенье вечером вернулся в город.

И вот сейчас соседка приглашала Филиппа на ночное купание. Он не был уверен, что хочет тащиться на пляж. Утром он уже побывал там и, хотя из-за того, что с ним была Света, присматривать за которой, кроме него самого было некому, и он даже ни разу не окунулся; все равно идти в такое время было лень. К тому же, уже начинали досаждать комары.

— Ну, решайтесь. Сейчас или никогда, — сказав это, она с вызывающим смешком и не без кокетства взглянула на Филиппа.

К этому времени тетка уже укладывала Свету в постель и готовилась рассказать ей очередную сказку. В сущности, Филиппу ничего не мешало. Он зашел в дом за нехитрыми купальными принадлежностями. Взял полотенце и плавки. Заметив, что он собирается уходить, тетя только коротко спросила Филиппа куда он собрался на ночь глядя, и он почувствовал неодобрение в ее голосе. Скорее всего она слышала как он с соседкой договаривались, чтобы пойти на речку. Филипп успел сказать:
— Я не надолго. Искупаюсь и назад.
Он услышал недовольное ворчание тетки:
— Ребенок нездоров, а он куда-то сбегает…
Но Филипп уже закрывал за собой дверь и как будто не слышал.

Сначала они шли по тропинке под фонарями, но потом вышли за неопределенные границы поселка. Становилось темнее. Фонари закончились и из слабо освещенной полосы они вступили в густую почти непроницаемую темноту ночи. Стрекот цикад становился более отчетливым, в то время как звуки, доносившиеся из домиков и с площадки в центре дачного поселка, постепенно затихали. Тропинка, к середине сезона вытоптанная сотнями отдыхающих, едва угадывалась в темноте.  Наконец они вышли из-под редких сосен и оказались на опустевшем пляже.

—  Вот мы и пришли, —  сказала она, и Филиппу послышались какие-то неожиданные, глубокие, странно вибрирующие нотки в ее голосе. Ему показалось, что она волнуется.
—  Темна украинская ночь…—  начал он, но она тотчас перебила:
—  “Тиха украинская ночь. Прозрачно небо. Звезды блещут…”
—  Точно цитирует, — подумал Филипп и сказал, подняв голову и пытаясь разглядеть звезды на небе, затянутом молочными облаками:
—  Ну да, тиха. Очень даже тиха. А вот небо не прозрачно, да и звезд не видно…
   
Он вдруг отчетливо ощутил  ее волнение, и сам почувствовал внутреннюю дрожь.

Впереди показался кубик раздевалки. Он отлично знал это нехитрое сооружение —  неотъемлемую принадлежностью любого пляжа. К началу летнего сезона заводские умельцы успели усовершенствовали эту стоящую на четырёх ногах, не имевшую крыши коробку, соорудив внутри подобие скамьи — несколько досок, соединяющих противоположные стенки строения.
—  Я переоденусь. Постойте у двери…
Сказав это, она вошла внутрь.

Филипп стоял снаружи, слыша шуршание стаскиваемой одежды и чувствуя как к лицу его приливает кровь. Сердце отчетливо стучало в груди. Время остановилось и замерло.
Вдруг она приоткрыла дверь.
—  Ну, иди же сюда, —  глухо, напряженным грудным голосом сказала она, неожиданно перейдя на “ты”.
Филипп не решался шагнуть внутрь. Она ещe больше распахнула дверь. Было совсем темно и он не мог различить выражение ее лица, но четко увидел ее обнаженное тело, белеющее в темноте за дверным проемом.
Он медлил.
—  Дай полотенце, —  сказала она.
Филипп шагнул вперед, протягивая ей свернутое пляжное полотенце, которое нес всю дорогу в руке и о существовании которого совершенно забыл. Она вместо того, чтобы взять полотенце, притянула Филиппа к себе, одновременно хватая его свободную руку и прижимая ее к тому месту внизу живота, где всего лишь секунду назад он  отчетливо видел темный треугольник ее наготы…


Возвращались в молчании, которое нарушалось лишь механическим треском цикад. Иногда зудел нахально влетевший в ухо комар. Поселок спал. Кое-где там и сям просвечивал через занавески тусклый огонек. Было тихо. Сосны, как молчаливые свидетели, бесшумной толпой стояли вокруг и чуть покачивали темными вершинами. Так же бесшумно пробирался сквозь их строй легкий ночной ветер. В разрывах облаков кое-где начинали проглядывать лоскуты звездного неба.

Филипп чувствовал легкость и приятную усталость. Дома уже спали. Он услышал похрапывание тетки и неожиданно вспомнил ее слова, почти не коснувшиеся его слуха раньше, вечером, когда он поспешно уходил из дома —  Света дышала часто и с усилием. Она, похоже, и в самом деле заболевала.

Наутро состояние ребенка уже не вызывало сомнений. Ребенок горел —  поднялась температура. Они собрались и первым же катером уехали в город, — оставаться в лесу с больным ребенком было рискованно. В дороге тетка, как ему казалось, была подчеркнуто сосредоточена на девочке, то поправляя платок на голове ребенка, — на воде было прохладно и дул утренний ветерок, — то стараясь напоить из термоса горячим молоком с медом, то подтыкая одеяльцем, которым была укрыта девочка. В сторону Филиппа она старалась не смотреть.

Он не чувствовал себя виноватым. Ему начинало казаться, что туман рассеивается, и он начинает видеть и себя, и свои отношения с женой, и даже свое стремление быть “образцовым папой”, по-новому. Да, своей энергией, легким ненавязчивым и в то же время достигающим цели кокетством, даже голосом и странным клекающим хохотком, та женщина  напоминала ему жену, — и обе они были ему одинаково безразличны. Филипп ощущал пустоту.

Когда дней через десять Филипп, с уже поправившейся Светой, вернулись на дачу, соседний домик был пуст — семья уехала. Очевидно закончился срок их путевки. Его это даже обрадовало — он не хотел снова видеть эту женщину.

О  том, что произошло той ночью, Филипп впоследствии вспоминал редко. Имя соседки по даче он забыл. Чуть больше, чем через год они с женой разошлись.