Сеанс

 

Александр Иванович - адвокат. Или, как одно время его называли, защитник.
***
Поэтому юридически придраться к нему не имеется возможности. А придраться, разоблачить  хочется. Чувствуется, ой как чувствуется, что не советский он человек. Не наш! Не из нашего теста, не наших идей, наших перспектив, устремлений и настроений. Но не прищучить. На любой вопрос всегда найдёт такой ответ, после которого следующий, ещё более острый  отпадает. Сволочь. Умная сволочь. То есть, самый опасный для общества вид. И главное, работу свою болтливую знает назубок. Говорят, гений юриспруденции.  Не работает, а «священнодействует»,  упрямо добиваясь нужных для подсудимых результатов – смягчает приговоры, а то и полностью оправдывает. А это ещё один признак! Чтоб жалеть, но не презирать преступников. Видно, ведь, что жалеет. И от того и «защищает». Защищает – значит, оправдывает. Значит, покрывает и, следовательно, одобряет.  Не нужны преступникам сердобольные защитники! Карать! Беспощадно! 
Но не найти  повода, не уличить по всем правилам. За ушко, да на солнышко  не вытащишь: живёт скромно, в коммуналке, трезвого образа, не распутничает. Хотя кому он с такой рожей (зубы жуткие, почти лысый, старинное пэнснэ) нужен в любовники? Да ещё хромает. Есть подозрение, что это он специально, чтобы ни в армию, ни на фронт. Нарочно. Чтобы от Ленинских субботников отлынивать. Это лишь интуиция. Но верная, хотя  бессильно упирающаяся в его медицинские справки.
Взяток категорически, тайных накоплений (проверяли) в сберкассах не имеет. Дачи тоже. Ни разу не улыбнулся на политический анекдот (тоже специально проверяли). Друзей и приятелей  у него нет. Газету «Правда» не выписывает. Беспартийный. В коридор, на кухню в кальсонах и майке не выходит ни за что,  только в брюках и рубашке. На демонстрациях «Ура!» не кричит. Ко всем без разбора на «вы». Даже дворнику. При том, что крепким рукопожатием никогда не здоровается. Шляпу приподнимет: «Доброе утро, добрый день,  хорошего вечера».  Всё-то у него доброе и хорошее. Так мы и тебе поверили.
И сынок его такой же. Уже сейчас видать. Почему? Потому что, на скрипке учится играть! Мальцу надо в бокс, модели клеить, футболом себя укреплять. Нет – пиликает. В школьной библиотеке не записан,  макулатуру не приносит, на пионерских собраниях и сборах не выступает. Как и папаша. Тот тоже молчит на собраниях коллег и профсоюза. Мало ему скрипкой соседей мучить, так ещё английским отдельно от школы занимается. Зачем ему английский? Он что, в Англию собирается сбежать, когда вырастет?
Жена белоручка. Работает в лаборатории. Диссертацию по зоологии, видите ли,  пишет. Мало до тебя, цапля длинноносая, диссертаций  написано? Одного Павлова Иван Петровича на всю дальнейшую зоологию с избытком хватит. Ты пиши лучше  о молочном и мясном животноводстве.  Да и какой труд в лаборатории? Фабрика,  комбинат, завод, цех!  Станок, конвейер, лопата! Отраслей разных много. Вот там работа. А пробирки мыть, крыс кормить, лягушек под микроскопом рассматривать, писульки научные разводить – это оскорбление трудовой деятельности.
Та ещё семейка: яйца на пасху не красят, борщей (борщей!) не варят, баранину не тушат. Всё больше «рыбку». Рыбку-то, рыбку, а килькой пролетарской брезгуют. Через выходной по филармониям. Люди в кино идут, по гостям, просто по улице,  они в филармонию. Ну, ничего, найдём  управу.
Управа нашлась…
***
Вечером десятого октября в почтовом ящике было обнаружено письмо. Обнаружил Александр Иванович и сразу решил прочесть (освещение в подъезде позволяло), так как письмо было адресовано ему. Адрес и имя  отпечатаны на машинке. В конверте бланк. На бланке смазанная сиреневая печать и текст.  Такой: «Получить до 30.10. Кроме воскресенья. С 9 часов утра до 20 часов вечера. Пункт выдачи – ул. Смирнова, дом шесть, вход со двора. При себе иметь паспорт. Уклонение от получения будет расцениваться как грубое нарушение правопорядка!»
Александр Иванович улыбнулся выражению «будет расцениваться как грубое нарушение правопорядка!» и почувствовал смешанную с тревогой тоску.  От лаконичной официальности послания и неясности его смысла. Что, собственно, он должен получить до десятого числа? И почему «уклонение от получения», неизвестно чего, будет расценено, как нарушение? Обычно наоборот. Нарушение -  это, как раз таки, «невозвращение» в указанный срок.
По мере подъёма на этаж недоумение и тревога в Александре Ивановиче росли, портфель с бумагами становился   тяжелее, а желание пищи слабело.
На последней площадке у окна Александр Иванович остановился – покурить! Курил он (штрихи к портрету) часто, отчего зубная эмаль  его зубов стала похожа на тёмное дерево. На подоконнике находились вместительная пепельница, опустошаемая, когда Александр Иванович выносил мусор, и коробок.  Курил аккуратно, следя за тем, чтобы папиросный пепел не падал на подоконник и полированный камень пола, осознанно или нет, противопоставляя себя соседям. Алфёрову, Матюшину и «бабе Зине», неряшливо курящим в уборной или на кухне.
Сумерки ещё не окончательно сгустились в вечерне-ночной мрак, и поэтому была отчетливо видна липа, росшая почти вплотную к зданию, едва не царапая стены.  Сейчас, в минуты медленных затяжек, ветви старой липы казались Александру Ивановичу кровеносной системой. Могли казаться, если бы кровь в сосудах была чёрной. Также могло казаться, что окно без стёкол, так как дым, окутывающий Александра Ивановича, - продолжение (или начало) серо-сизого, тучного неба. Кое-где его пронзали фабричные трубы, торчащие из образованного крышами ломаного контура. Под крышами горели окна. Не вызывая в Александре Ивановиче желания напрячь зрение, чтобы узнать, чем занимаются живущие в тех квартирах люди.
Комната Александра Ивановича третья по коридору справа. Дома никого не было. Жена сегодня задержится в лаборатории, сын в музыкальной школе. Вернутся они минут  (Александр Иванович вскинул руку, взглянул на часы) минут через сорок. У него  имеются сорок минут одиночества, которые он потратит на сидение в кресле и обдумывание полученного извещения. На выискивание версий и предположений, которые могут избавить его от тревоги, причина которой (первый успокоительный довод) непонятность содержания повестки. Нет, не это. Глубже. Ближе к тому, что пугает перед бурей птиц и животных. Или он преувеличивает значимость? Приняв предстоящие неудобства  - ехать до улицы Смирнова нужно было на двух трамваях с пересадкой и обязательно  будним днём – за «предчувствие беды». И что он там будет получать? Каков размер получаемого? Брать с собой авоську, сетку?
Вернулась жена, очень скоро после неё сын. Ужинали молча. Обычно Александр Иванович интересовался: как прошли музыкальные занятия Лёни, как на работе у Лиды?  Сейчас ничего  - стук вилок о  тарелки, неприятное для слуха движение ножей, отделяющих от  антрекотов предназначенные для жевания части.
От Лиды не ускользнуло:
-Что-то случилось? Трудное дело? Неприятности?
-Пока не знаю. Потом. Чай я пить не буду.
Разговор состоялся только тогда, когда Лёня заснул. До этого Александр Иванович решал с ним заданные по математике уравнения и несколько раз выходил на лестницу курить.
Решили, что «получать» поедут вместе. В четверг, сразу после работы. Он заедет за женой и оттуда. И вновь получалось два трамвая с пересадкой. 
***
На улице Смирнова, возле дома номер шесть Александр Иванович с женой  оказались в начале восьмого. Нужный подъезд нашли не сразу. В нём помещался районный ЖАКТ.
Показав сидящей  у входа, занятой домовой книгой  женщине повестку, Александр Иванович услышал:
- Поздновато явились. По залу прямо, в коридор, кабинет номер три.
Зал был заставлен столами, тумбочками, набитыми бумагами шкафчиками («Совсем, как у меня в конторе…» - подумал Александр Иванович), поэтому прямо пройти не получилось. 
Дверь с бляшкой «3», негромкий в неё стук, и оттуда властное:
-Заходите.
Вошли. Встали у двери.  Александр Иванович ближе к сидящему за столом пожилому, облачённому в синий френч  человеку с обвислой на физиономии кожей, жена  со шляпой Александра Ивановича за его плечом. Судя по обстановке кабинета (массивный стол с телефонным аппаратом, стопкой папок с «канцелярией», фанерный шкаф, портрет Ленина на стене)  человек этот был начальником ЖАКТа. Восседал начальник в деревянном кресле с высокой спинкой. «Совсем, как судья!» - мелькнуло у Александра Ивановича.
-Добрый вечер. Я по вызову. Или, как написано, «получать», - произнёс он спокойно. И  заметил ещё одного, стоящего в углу у сейфа – серый костюм, невысокий рост, средних лет.
-Паспорт, будьте любезны, - произнёс сидящий за столом.
Придирчиво пролистав его, сверив фото с лицом Александра Ивановича,  начальник утвердительно («он самый») кивнул безликому, лишенному особых примет товарищу у сейфа.
Александр Иванович ошибся – особая примета имелась. Ею оказались быстрая речь, наполненная словами «до отказа». Александр Иванович умел говорить так же. Заваливая простую, несложную  мысль речевым мусором: причастными и деепричастными оборотами, терминами, повторами, звучными прилагательными и цитатами. Но этот оратор его превосходил. Не меняя выражения лица (энергичная, присущая плакатным персонажам радость), не меняя интонаций и позы (как он стоял в углу, так там и оставался), человек безостановочно говорил минут десять.  Не сводя при этом с Александра Ивановича своих холодных бесцветных глаз. И это было жутко. Мёртвенность глаз, неподвижное тело, фальшивый восторг орудующего ртом лица были жутки.
Имея навык улавливать суть, Александр Иванович понял, что его наградили. Вроде, как за «заслуги перед советской юриспруденцией».  Ценным подарком и «правом участвовать в испытании»  подарка.  То есть, «телевизионного приёмника последнего образца», который будет находиться у него в течение всего срока «исследования».
-Еще раз поздравляю вас, Александр Иванович. Эта ваша супруга?
-Да.
-Очень приятно. Тогда вам и ей напоминаю, что с прибором следует обращаться с крайней осторожностью, не устанавливать его вблизи от нагревательных приборов и батарей центрального отопления. А также  самостоятельно включать его до прибытия настройщика. Во избежание поломки и выхода из строя  вводить прибор в эксплуатацию без предварительной настройки категорически запрещается. Категорически. Когда вам удобно?
-Что?
-Принять нашего специалиста. В воскресенье от двенадцати до тринадцати часов удобно?
-Да. Удобно, - ответил Александр Иванович,  удивившись своему мгновенному ответу чуть позже. И заодно удивившись неувязке: подарок и «срок исследования». А потом? Заберут? И что за исследование?
-И прекрасно! И правильно - откладывать нечего. А теперь распишитесь и проследуйте за Василием Михайловичем получать прибор. Хорошо, что вы пришли за ним вдвоём. Василий Михайлович, выдайте пятнадцатый номер.
-А… - хотел спросить Александр Иванович, но был перебит.
-Вот тут! – властно произнёс начальник,  раскрыв на столе какой-то журнал и протягивая Александру Ивановичу освобождённую от колпачка ручку. – Советую не мешкать, мы скоро заканчиваем работу.
-Здесь! – ткнул он чернильным пальцем,  когда Александр Иванович подошёл.
После подписи начальник вернул Александру Ивановичу паспорт, со звуком, похожим на стон, выдвинул верхний ящик, взял связку ключей,  поднялся:
-Теперь следуйте за мной.
Следуя за синей, присыпанной на холке перхотью  спиной начальника, Александр Иванович покинул  кабинет. Растерянный, забывший попрощаться. Затем  повернул направо и через пять шагов оказался перед узкой дверью, которую Василий Михайлович, сопя, отомкнул, распахнул и, щёлкнув выключателем, осветил.
Кладовка без окна. Или склад с крупными, перетянутыми бечёвками  коробками, одна на другой почти до потолка. Две стояли отдельно. С наклеенными на боках бумажками  - «15» и «24».
-Вот эта ваша, - Василий Михайлович указал  на  «15». – Забирайте. Я покажу, куда уносить.
Александр Иванович никогда не носил телевизоры. И естественно не знал, насколько они тяжелы и неудобны в перемещении. Сил его и Лиды хватило только на то, чтобы вытащить неподъёмную коробку на улицу (слава богу, из ЖАКТа имелся второй, не через общий зал, выход) и донести её до подворотни. О возвращении домой на трамваях не могло быть и речи. К тому же накрапывал дождь.
Александр Иванович побежал (насколько позволяла хромота) ловить такси. Поймал. И с помощью шофёра натужно погрузил телевизор в машину. А через двадцать минут его с помощью шофёра из машины, изнемогая от веса,  выгрузил у подъезда. Дав водителю значительную сумму сверх счётчика. Поднимать коробку в квартиру таксист отказался.
-И правильно, - согласился Александр Иванович. – Спасибо за услуги, всего хорошего.
-Что же нам делать?  – спросил он жену,  когда такси уехало. – Звать Лёню?
-Нет. Позови Митюшина.
-Тогда уж и Алфёрова заодно. Я бессилен,  выжат до капли.
Спустились  соблазнённые щедрой денежной наградой Митюшин и Алфёров. Они же потом  водружали телевизор на комод, где до этого стояли аквариум, банка с кормом и освещающая воду лампа.
Аквариум будет помещён на подоконник, заняв место пышной герани. Герань перекочует на лестницу, на подоконник с пепельницей, и Александр Иванович улыбнётся: «Вот. Теперь у меня настоящий «уголок» для курения. Только бы дым не навредил растению». Но это будет в субботу вечером, а сейчас коробку с телевизором тащат в квартиру.
-Говоришь, наградили? – подмигнул Александру Ивановичу Митюшин, отдыхая и перекуривая на средней по высоте подъёма лестничной площадке. – А за что? Меня вот ни разу. Ничем. А я план на сто тридцать процентов перевыполняю. Это что же  надо сделать, чтоб наградили такой дорогой штукой? Ну-ну…
«Действительно, что?» - задавал себе тот же вопрос Александр Иванович.
***
Телевизор назывался «ОПСВ-9». Такого названия Александр Иванович ни разу не встречал - в универмаге стояли только «КВНы». Значит, действительно, «последнего образца». С большим выпуклым экраном, тёмным лакированным корпусом и чёрными ручками настройки, очень похожими на колпачки от тюбиков с мазью. 
В коробке находилась инструкция. Не инструкция даже, а сшитые в брошюру загадочные  таблицы.  На одной из них были указаны расстояния (как предположил Александр Иванович)  от экрана до зрителя, возраст и пол.
«Для ребёнка от 3 до 7 лет – 5 м. Для ребёнка от 7  до 10 лет – 4; 4,5  м. Для ребёнка от 10 лет и старше – 4; 3,5 м.
Для женщины от 18 до 25 лет – 3,5; 3 м. Для женщины от 25 до 40 лет – 3; 2,5 м. Для женщины от 40 лет и старше – 2,5; 2 м.
Для мужчины от 18 до 25 лет – 2,5 м. Для мужчины от 25 до 35 лет – 2,5; 1,8 м. Для мужчины от 35 до 50 лет – 1,8; 1,5 м. Для мужчины от 50 лет и старше – 1,5; 1,3 м.»
И ниже крупным толстым шрифтом: «ПРОСМОТР  БЛИЖЕ  1,3м НЕ РЕКОМЕНДОВАН!!!»
В воскресенье, начиная с  половины двенадцатого, стали ждать настройщика. Стали нервничать. Александр Иванович совершен точно – он выходил курить каждые десять минут.  Впуская в себя и выпуская дым папиросы, он боролся с неприятным чувством, подобным тому, какое возникло у него после получения повестки. Куря, Александр Иванович пытался дословно восстановить всё, что говорил ему человек в ЖАКТе. Что-то в его монологе настораживало.  Особенно сейчас – в минуты ожидания «специалиста». Зачем настраивать новый телевизор? Почему без него нельзя включать? Зачем нужна таблица расстояний до экрана?
На Лиде волнение  особо не отражалось.  Разве что, воротник (ради прихода незнакомого человека она надела «филармоническое» платье), который она периодически на себе  разглаживала ладонью.  Лёни дома не было, у него до часу дня сегодня скрипка.
Ровно в  полдень в квартиру раздалось четыре долгих звонка. К ним!
Лида бросилась открывать…
Настройщик (не снявший кепки угрюмый человек с усами) оказался молчуном. Поздоровавшись с Александром Ивановичем,   попросил  помочь отодвинуть от стены комод с телевизором. И до тех пор, пока вновь не прикрутил заднюю дырчатую крышку, не проронил ни слова. Сидя на стуле, нагибаясь порой к своему чемоданчику, чтобы взять отвёртку или какую-нибудь штучку. Александр Иванович старался не смотреть, посчитав, что уделяемое им внимание, а тем более вопросы, неприличны. Пока настройщик работал, Александр Иванович изображал то же самое – сидел на диване и листал выписки из «опроса свидетелей» по делу, в котором участвовал. Лида была на кухне.
Телевизор настраивался около получаса. Причём делалось это без его включения.
-Ну вот, я закончил, - сказал настройщик. – Давайте задвинем комод назад.
Задвинули.
-В каком составе будете смотреть?
-Я, жена и сын.
-Сколько ему?
-В феврале будет одиннадцать. 
-Тогда ему лучше сесть вот здесь.
И Александр Иванович получил указания, где кому нужно сидеть.
В комнату вошла Лида:
-Уже?! Чаю хотите?
-Нет. У меня ещё две поездки. Чаю не надо. Сегодня по Москве будет балет. Чтобы лучше было видно, можно задёрнуть занавеску. Я пошёл.
-Спасибо. И всего вам хорошего, - улыбнулся Александр Иванович, а Лида бросилась провожать.
Минут через десять после ухода настройщика, прибежал Лёня. Ему очень хотелось, чтобы смотреть начали сразу же, как только он вымоет после улицы руки.
-Нет. Будем обедать, - сказала Лида. – Я тоже очень хочу посмотреть. Но прежде обед, пока еда не остыла. 
***
Сели приблизительно так, как указал настройщик. Окно затемнили шторой. Включал, естественно, Александр Иванович.
Первую минуту после включения не происходило ничего. Затем раздался шорох, и на экране появилась рябь. Длилось это очень недолго. Когда помехи исчезли, на экране появилось дерево. Может быть, дуб. Некоторое время изображение оставалось неподвижным, как фотография, но вдруг зазвучала музыка, и с дерева слетел листок. Или яркая, заслоняющая дерево своей электрической яркостью точка. Начавшая описывать разворачивающуюся спираль. По часовой стрелке, от центра экрана к его краям. Описала и погасла… Снова дерево, снова листок и его свечение. Мелодия (один бесконечный куплет) исполнялась на «русских народных» инструментах. Очень знакомая Александру Ивановичу мелодия, название которой он не мог вспомнить от изумления.
Изумление вызвали не странности показа, а голос, зазвучавший в его голове. Мужской. Отвратительно бодрый и сочный. Можно сказать «жирный», будто человек наелся жареной картошки со шкварками и теперь с улыбкой в голове Александра Ивановича вещает:
- …попадает, оказавшись на лице. Это коллектив «ждущих трамвая на остановке», коллектив «трамвайных пассажиров», коллектив «идущих к проходной промышленного предприятия», коллектив «цеха». Дружный, сплочённый, вобравший в себя невероятную энергию и силу, которая будет направлена на выполнение трудового задания. Энергию, каждый киловатт которой – не что иное, как личный энтузиазм и порыв отдельного члена трудового коллектива бригады, трудового коллектива цеха или иного подразделения. Но вот рабочий день закончен. А вместе с ним исчезает и временная разобщённость у станков, верстаков или иных индивидуальных рабочих мест. И вновь возникают коллективы. Коллектив «переодевающихся после работы», коллектив «идущих к проходной», «транспортный» коллектив, коллектив  «направляющихся в жилища». Он редеет, чтобы трансформироваться в коллектив «соседей по квартире» или в малый «семейный» коллектив. По выходным и праздничным дням мы можем увидеть, можем стать и обязательно станем членами других коллективов. Это коллектив «покупателей универмага», коллектив «покупателей ассортимента, предлагаемого на  колхозных рынках», коллектив «посетителей музея», коллектив «отдыхающих в парке отдыха», коллектив… 
Александр Иванович слушал голос в голове, становящийся всё более жирным, но уже не изумлялся. У него начал болеть затылок. С каждым жирным словом всё сильней. По мере развития бреда боль в затылке превращалась в пламя. Вдобавок от светящихся спиралей начало резать в глазах. Но оторваться от экрана он не мог. Вращение спиралей магнетизировало, всасывало в себя взгляд Александра Ивановича, при этом его разъедая. И не было сил пошевелиться. Движения (надо встать, немедленно выключить!) сковывались ощущениями в голове. Этой мерзостью – плавающим в растопленном сале баритоном, содержанием  произносимого, свечением раскручивающихся спиралей.  Этой мерзостью под аккомпанемент оркестра «русских народных инструментов» с дрожанием балалаек и всплесками гармошек. Один куплет. Один и тот же куплет…
Но рычаг для подъёма нашёлся. Александр Ранович вспомнил о жене и сыне: «А как же ни?! Что сейчас творится с ними?! Что чувствуют они?!»
Страх за них отрезвил, дал силу противодействия. Александр Иванович оторвался от стула, шатаясь, сделал два шага к розетке и выдернул штепсель телевизионного провода. Морщась от тошноты и боли. Подступало, схватывало спазмами, грозя выплеснуть не переваренный ещё  обед в комнате. В уборную! Скорее в уборную, пока не стошнило, пока не взорвалась голова.
Выбираясь из комнаты, Александр Иванович смог увидеть лица Лиды и Лёни. Страдания и муки они не выражали – сын морщил лоб, но улыбался, жена хмурилась. Хмурилась «решительно», как хмурятся на суде «представители общественности».
Уборная оказалась занятой. Из неё тянуло дымом, от которого переходящая в рвоту тошнота победила.
«В ванну! В неё!» - Александр Иванович, боясь, что не доберется, что от головокружения может упасть, «поспешил» в ванную комнату. Там он смог защелкнуть задвижку и открыть над раковиной воду, чтобы шум воды…
***
Лида очнулась через пять минут. Но поняла, где находится значительно позже. Спираль её глаза не мучила. Она видела «просто» дерево с падающими листьями. Музыки не было. Были (тоже в голове) вызывающие сильнейшую зависть женские голоса. Принадлежащие дояркам, ткачихам, сборщицам на конвейерах. Тетки хвалились своим победами и успехами, хвалились тем, что они депутатки, по ночам заочно учатся, проводят беседы, готовятся вступать в партию. Фоном к житиям служило либо кудахтанье кур, либо мычание, либо мерный шум ткацких станков.
Лиде тоже хотелось. Перевыполнять план, часами ходить вдоль ткацких станков, доить коров, кормить кур и поить из соски поросят.
Лёня слушал барабанную дробь, какая бывает при подъёме флага на утренней линейке.  Дерево на экране листьев не роняло. Оно «гордо» стояло. Такая у Лёни возникала «оценка» - дуб, противостоящий вражескому натиску. Гладя на него, Лёня слушал барабан и детско-патриотические стихи Сергея Михалкова вперемешку с главами из «Сказки о Военной тайне, о  Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове». Изображая мальчишку, стихи и сказку читала инженю. Страстным,  пронзительным, смешанным с ненавистью слегка задыхающимся  голосом. Лёня жаждал убивать врагов и во всём слушать Партию…
Александр Иванович из ванной комнаты не выходил. Прошёл час, другой.
-Саша? Что с тобой? Ты меня слышишь? Открой, людям надо. Саша!
-Папа, открывай. Вере Ивановне   нужно полоскать белье.
Александр Иванович не реагировал, лишь шумела бьющая в раковину вода. Тогда вмешался Алфёров:
-Лужин, мать твою! Открывай. Сколько можно?! Лужин!
И Алфёров с яростью пнул по двери. Но в ванной никакого Лужина не было. Был, но  мёртвый.
Алексеандр Иванович лежал. Перед ванной. Голова его находилась в рвотной  массе, с добавленной в неё кровью,  вытекшей из его носа.
Вскрытие установило, что смерть Александра Ивановича наступила от кровоизлияния в мозг. Причина кровоизлияния:
1. Частое курение.
2. Нервная работа.
3. Неразумный расход физических сил (подъём превышающих возможности организма тяжестей).
Хоронили Александра Ивановича через пять дней после трагической смерти. По кладбищу сновал ветер. То взмывая к верхушкам елей, некогда обозначивших кладбищенские границы, то ныряя к могилам, вороша на них опавшие листья. Где-то совсем рядом с ямой громко хлопала калитка чьей-то ограды. Народу на похоронах было немного – коллеги, соседи (исключая  «бабу Зину») и представитель Всесоюзной Коллегии адвокатов Цафес. Он же и выступил перед тем, как стали опускать гроб: «Большая утрата… не работал, а священнодействовал… десятки спасённых, а не изломанных судеб… собирался вступать в партию (врёт! не собирался Александр Иванович никуда вступать)…жить бы ему и жить!»
Смерть мужа Лидия перенесла мужественно. Правильно перенесла, без рыданий и воя.
Смерть отца Леонид перенёс мужественно. Только на кладбище разок всплакнул.
Телевизор больше не включали. Да и не было его – после того, как тело Лужина увезли в морг, вечером в квартире появились двое и телевизор унесли. Объясняя это тем, что «испытание прибора» закончено прежде срока.
После Нового года, как раз подгадав к началу третьей четверти, Лида и Лёня из города уехали. Лида уволилась из лаборатории, и теперь они живут в центральной усадьбе совхоза «Родина» пермского края. Работает зоотехником. Но летом хочет перейти в доярки. И обязательно перейдёт – решение твёрдое. И будет тогда  в «Родине»  первая на всю страну доярка-зоотехник.
Лёня учится в школе.  Перед отъездом выкинул на помойку все свои ноты и разбил о бачок скрипку: «Наик мне скрипки!». Туда же и футляр, предварительно топнув по нему ботинком. Учится хорошо, только по физкультуре «слабая тройка».
Ну, ничего. Укрепится на свежем воздухе и парном молоке. Плюс купание в речке. Ничего, освоит плаванье малец, овладеет. И саженками и всяко. Лишь бы курить не начал.
А он начал. Новые приятели научили - Витька Кузнецов, Пашка Лаптев, Колька Зернов, Васька Хомутов, Мишка Канарейкин. Ну, ничего. Бросит, когда поступит в танковое училище. А Лёнька обязательно поступит - решение твёрдое. Тем более, что слово дал «честное пионерское»…


май 26