Грань света. Гл. 15. Шаман

Одним из моих любимых мест в годы учёбы была Кунсткамера — Музей антропологии и этнографии. Она находилась в нескольких минутах ходьбы от нашего факультета, и там регулярно проходили этнографические и антропологические семинары, в том числе посвящённые так называемой «шаманской» тематике. Особенно запомнился один из них.
Ещё в 1992 году, когда я учился на втором курсе, в Якутске прошла международная конференция о шаманизме. После неё участники начали читать лекции и проводить встречи в различных институтах, в том числе в Музее антропологии и этнографии в Санкт-Петербурге.

Осенью того же года преподаватели нашей кафедры пригласили студентов на одну из таких встреч. Сначала собирался пойти только я, но, рассказав об этом Эдику и Денису, увлёк и их.

Сначала мы внимательно слушали доклады исследователей и ловили себя на том, что начинаем мечтать о далёких экспедициях. Перед глазами вставали ландшафты Латинской Америки, Африки, Океании. В какой-то момент мы уже почти видели себя участниками этих поездок, хотя понимали, что всё это — юношеские фантазии.
Когда к кафедре вышел человек, представившийся Ильёй и приехавший из Якутии, в зале что-то изменилось. Это был пожилой сибиряк, одетый просто, без всякой показной экзотики. Он не спешил начинать, будто прислушивался — то ли к залу, то ли к себе. Взгляд у него был ясный и трезвый; он смотрел прямо, и от этого хотелось отвести глаза.

Говорил он спокойно, без пафоса, не повышая голоса. Не стремился произвести впечатление. Его речь напоминала скорее описание прожитого, чем доклад. Он подчёркивал, что не считает себя ни учёным, ни носителем «тайного знания», и что шаманство — не система верований, а образ жизни и ответственность, которую не выбирают по желанию. Эти слова прозвучали неожиданно жёстко.

Я поймал себя на том, что слушаю его не как экзотику, а как человека, который знает о мире что-то такое, что не принято формулировать вслух.
— Дон Хуан, — шепнул мне Эдик.
— Точно, — ответил я.
В какой-то момент он прервался и предложил показать то, что обычно не демонстрируют на кафедрах.

В зале освободили пространство. Вынесли ритуальные предметы и большой, потемневший бубен. Всё происходило без суеты. Он надел несколько ожерелий, амулеты, предмет, похожий на металлическое зеркальце, взял бубен и сел на пол.
Он закрыл глаза. Дыхание замедлилось, лицо стало неподвижным. В зале установилась плотная тишина — не потому, что «так надо», а потому что никто не решался пошевелиться.

Первые удары были редкими и глухими. Он не задавал ритм — он его находил. Постепенно звук стал ровнее, тело начало раскачиваться. В какой-то момент стало трудно понять, что первично — движение или удар. Тело и звук работали как единое целое.

Когда он поднялся, движения оставались медленными. Никакого привычного «танца» — скорее последовательность шагов и поворотов. Он будто проверял пространство. Вибрация ощущалась не ушами, а телом — грудной клеткой, позвоночником. Сердце начинало подстраиваться под ритм.
Это было не красиво и не страшно — это было убедительно.

Удары стали тяжелее, шаги — жёстче. В какой-то момент он резко остановился и издал низкий протяжный звук. По коже прошла волна.
Когда он открыл глаза, взгляд был расфокусированным, словно он ещё не полностью вернулся.
Он подозвал помощника. Тот подошёл с большим ножом. Обычным, тяжёлым.
Шаман взял нож.
На секунду задержал его над ладонью.

В зале стало так тихо, что было слышно, как кто-то в дальнем ряду резко вдохнул.
И резким движением он всадил нож в центр левой ладони.
В зале вскрикнули. Он поднял правую руку, останавливая людей. Спокойно повернул ладонь, показывая, что нож проходит насквозь. Затем вытащил его и передал кому-то в первом ряду.

Нож переходил из рук в руки. Его внимательно осматривали. Ни следа крови.
Шаман снова сидел на полу и смотрел на зал спокойно. Он поднял ладонь. Она была целой — ни пореза, ни царапины.
В зале долго никто не говорил.
В тот момент рассказы Кастанеды перестали казаться литературной экзотикой. Они вдруг обрели вес и плотность.

Слово взял один из работников института.
— Давайте поблагодарим уважаемого Илью за интересный этнографический опыт. Безусловно, этот феномен требует более системного исследования.
В его голосе звучал выверенный скепсис — тот самый, который позволяет вернуть нож в категорию «этнографический материал».

Было не по себе — не от ритуала, а от того, как легко произошедшее оказалось помещено в безопасные формулировки. Одна часть соглашалась с выступавшим. Другая — сопротивлялась.

Именно тогда впервые во мне возник внутренний разлом. Я вдруг ясно почувствовал, что между живым опытом и академическим объяснением пролегает расстояние, которое не всегда можно преодолеть словами.
После конференции мы так и не подошли к Илье. Не хватило решимости или готовности — трудно сказать.

В тот период я много читал о шаманизме. В разных источниках он описывался как практика, укоренённая в традициях народов Сибири и других регионов, где шаман выступает посредником между мирами. Считалось, что мир устроен многослойно, и задача шамана — поддерживать равновесие между этими уровнями.

После этого события Эдик и Денис вдруг решили учить испанский. Их рассказы о доне Хуане стали звучать убедительнее. Тем не менее иногда я их поддевал:
— Разве для этого обязательно ехать за тридевять земель? Шаманы есть и у нас.
— Да, это интересно, — отвечал Эдик.
— Сибирь — эзотерический Клондайк, — соглашался Денис, произнося это с таким видом, будто уже пакует кирку.
И всё же вместо экспедиций они продолжали читать Кастанеду и мечтать о Мексике.
Мне тогда казалось, что их притягивала сама возможность Мексики — не столько она сама.

Дня через три я зашёл к Эдику в общагу и решил остаться на ночь. Было уже поздно. В комнате горела настольная лампа. На столе лежал том Кастанеды.

— Ты правда думаешь, что в этом есть путь? — спросил я, кивнув на книгу.
— А почему нет? — спокойно ответил он, не поднимая глаз.
— Потому что это опасно. Играть с сознанием без учителя — плохая идея. Здесь нет настоящей школы. Только чьи-то рассказы об опыте.
Он медленно провёл пальцем по краю страницы, словно проверяя её на прочность.
— А если учитель просто ещё не появился? — сказал он и наконец посмотрел на меня. — Может, всё начинается раньше.
— Может быть. Но без опоры легко зайти слишком далеко. И не факт, что получится вернуться.
Он закрыл книгу чуть резче, чем обычно. Лампа качнулась, свет на секунду дрогнул.
— Ты всё время хочешь сначала убедиться, что всё безопасно.
Он пожал плечами.
— Иногда нужно просто сделать шаг.

А уже потом понять, есть ли под ногами земля. Или её там никогда не было.
Мы больше не спорили той ночью.
Я лёг на кровать и долго не мог уснуть, слушая, как за окном проезжают редкие машины.

*Спасибо, что дочитали до конца. Буду признателен за ваши впечатления, замечания или пожелания. Если вы тоже пишете, с интересом познакомлюсь с вашими работами и поделюсь своими впечатлениями.*