29 Делириум - I Париж - Свидание

На заре времен было море и над ним небо, а в середине восхитительным садом разбила дивовижно-змеиное тело свое восхитительная дриада, холеная волнами, лобызающими снизу, и светилами, лелеющими сверху. Но вознегодовал Океан, желая любезную свою, и разлился во все концы земли, захлестнув целиком, а отхлынув, увлек с собой лилейные леса, обнажив глину. И завелась на обглоданной глыбе оголтело-дебелая, наслажденчески смелая, вертопрашески бренная жизнь,

А наложница ложноногая,
Обернувшись ундиной мразливой,
Улизнула в глубины сизые,
Тьму далекую, непролазную.

Взъерихонила хны ехиднины,
Взъерепенила репья пьяные
И отправила ввысь наядами,
Злыми жвидиями нарядными,
Изумрудными, рудозадыми.

Им глазеть взапой на свет лагодный,
Егозить днем в железном мареве
Ненагляднее всякой выгоды,
Но железистые мореного
Жара знойно-нежнотопленого

Избегают, изнеможденные,
Ускользая в хадаль загробную.
Извергаясь немо дождем, они
Сеют скорби свои хворобами,
Навий яд брызжут в хлад буробами.

Где журчат они резвых рыб руном,
Недра ревностью зеленеются.
Нереидам сом в бездну льет содом,
Ворожит журбу, словно зегзица.
Живоглот живца ловит жерлицей.

Предан Посейдон на страдание:
Проглотил серпентину ясную -
Прогонял немертину рясную
С голотурьями абиссальными
Голодурам на обоссание.

Замуравело море Черное, хорохорится хмарью взмыленной, разухабилось ширью взбалмошной, взбаламученную течениями тину нитей волос русалочьих перекатывает взбудоражено и заваливает прибрежные камни буро-зелеными мусорными космами, подчас свалявшимися в войлок. Влажный выморочный ветер судорожно сыплет морось с обложенного лохматыми тучами неба. Лихо размозжаются о прибрежные валуны вихрастые валы. Вьюжат мириадами брызг водяные мохры, разметанные бурунами ревущими. Бороздит промозглый борей пучины понтийские, хляби эвксинские вздыбливает хребтами пенных волн.

Воочию, будто вьющейся и взъерошенной буйно-царственно, расшалившейся пышно жимолостью зыблются малахитовые штормовые храмины, омытые кружевной жидкой шалью взбитой кипени барашковой. Хороводятся башни бражливые да морщинят прожилки мраморные сумасбродным движением броуновским. Духарятся протуберанцами, что, куражась пургой серебряной, мокрым мороком рассыпаются и пылящими бумерангами стремглав бросаются назад, в темную бушующую прорву.

Возбухал арбуз на блатной бахче, нахлобученный блудным зелием, соловея от будней всхмеленных, разбузился гаргартюальною и раздулся вмиг горгональною чудо-ягодой гидроцефальною, гомозящей гадливой гривою вдрызг зарвавшегося, в хлам надравшегося охамевшего гота-лабуха и хтонически воздымающей, словно рдяно-буланым лемехом, испокони хронически вялую, благоверно навеки опалую, вердрагоново-опаловую топь, переливающуюся тонами гранатовыми в крови заходящего солнца.

Орет ржавое море отродье горынычево со горгульями, боронуют рожнами острыми и болтают баграми рослыми, чтоб сражаться до издыхания за владения колоссальные, всколыханные головокружительно умопомрачительными пропастями, распаленными расплавленным золотом, мелкотравчатой рябью колеблемыми и наполненными колосящимися багровыми сполохами иконно взвихренной по-палехски, многоглаво-гидроидной ржи. 

Рубятся в отражениях туши распотрошенные, орошая горячечной жижей гемоглобиновой поля зависти геростратовой, из ошметков регенерируя и дублируя порождениями яро раздробленных наваждений Рубруковых рьяные румянные блики. Манит в корундовые дали грядами обрушивающихся, рушниками гордо грядущихся, грязно-чадной резней шалеющих червеобразных исчадий чрева Фалассиного, окропленных червленым брением, расчлененных и передавленных, что гонадами животрепещущими, гонористыми красными фаллосами, оскопленному богу жатыми во гоморровом грозном капище, конвульсивно агонизируя, громоздятся клубами встопорщенными, сплошь кишащими алыми отблесками, пламенеющими рубиново на нахохленных горных пажитях, простирающихся до самых предрубиконовых рубежей гелиотроповых, граничащих с застящимся геморрагическим оком кагального Арбитра, кастрированного Молоха, растравленным едким дымом гекатомб сожигаемых ему втуне жертв. 

Вежи высятся свежевыжатые, жадеитово-родонитовые. Смежить вежды не удосуживался уранид ни в нощи, ни при свете дня: перемаялся и раскаялся, что приветил химеровидную полихету, напею бывшую, а она, схоронившись в бентосе, распустилась вся эпитоками, изголяющимися кольчато и тысячежильными гребками проталкивающими свои набрякшие тела в прозрачно-аквамариновую, просветно-эпипелагиальную лазурь. Там барахтаются, альмандиновые, чтоб огнем похотливым вспучиться, бочкой пухнущей скособочиться и взорваться мандами страстными в ограненные, хрустально сияющие глади, молочной требухой расплескивая холеные, бордовостью налитые дебелоплотия свои ради вящего возгревания пресыщенного возбуждения в борзо-бордельном взоре выхолощенного искрачилом Ваала.

Шибко с души воротит титана кромешного, землю кругом огибающего, тщится выблевать он разрыв-траву из останков отродий суженой, ненавидящей его ряженой, изводящую желчегонными, гомерическими видениями, ****ским хохотом оглашаемыми, гульбищ с хахалем куртуазнейшим, желтовато-облыжным карликом, снисходительно обозревающим щедрые, журавинными холмами расстилающиеся угодия свои, изливая на них рассеянное мерцание вечерни. Срамно внутренности сыромятные перемешивает самодвижимый, массы водоросли отравленной извергая на гальку серую, а болезнь его невредимая вязнет в омуте неприкаянном, в иле донном, подлом и раненом, но в падении нераскаянном, и вечна она, как сама любовь. Храпит безнадежно рвань разъяренная, изрыгивая беспорядочно ядреностями раскоряченные, изнежна-яремоносные язна, мясами взбитые, пред ясны очи князя воздушного, и ликует их жизнодавица в предвкушении освобождения.

Мне древний светлых ветел вертоград
Дарован.
Манящий в ад, дразнящий вора взгляд
Альковом.

Миражно-дирижаблевая блажь
Дороже
Моржово-держимордых быдло-лаж
Долбежных.

Мурыжу дирижером стон-рефрен
"Бля, Боже!...",
Морожен движем ревностных мурен
Для дожей.

Межа взахлеб дренажит, доходя
До дрожи,
Мережей хлобыстнувшего дождя
До рожи.

Менажный дрищется ангажемент
Державно,
Мандражно ищет гаже мне измен -
Дран важно.
 
Манежный мудодум, желает кочет
Дольних рун.
Муляжный ум делириумом дрочит
Альраун.

Встретились в Musee de l'Homme. Она ждала на скамейке в фойе, свежая и радостная, в облегающих джинсах и вечной светлой отцовской куртке. Вокруг нелепые скульптуры: "Liberte, Egalite, Fraternite" с типическими представителями четырех рас, негритянка с глобусом и зачем-то питекантроп, который бы всех их съел.

- Как музей?
- Скучно, ни о чем.

Погуляли по Парижу. Все грандиозное, помпезное, однообразное. Вечером - к ней в Сепулек, университетский городок.

Смеркается. В общажном дворе, разделившись по половому признаку, веселятся студенты.

- Знаешь, что они делают? Сейчас эти охламоны повернуться спиной к девушкам и покажут им жопы.

И точно: оборачиваются на 180, наклоняются, спускают штаны и оголяют булки. Бурный восторг: все ржут, девки визжат. Глазам не верю:

- Бред какой-то... Имбецилы.
- Да... Тоска зеленая.

В блоке две комнаты: маленькая, выделенная для нее, и побольше, где четверо переростков тех же рас, что и в музее, кроме австралоидной. Успеваем с ней шумно поссориться, помириться и, понятно, трахнуться. Готовим на общей кухне. Подходит сосед:

- Это кто?
- Мой парень.
- Он не может здесь жить.
- Почему? У меня же отдельная комната.
- Мы здесь все решаем вместе.

Зовут куратора, того самого, кто к ней пристает.

- Кто это?
- Мой парень.
- Так и не скажешь. Чего ж вы ссоритесь?
- Это наше дело.
- Ему нельзя здесь ночевать.
- Вам-то что?
- Правила такие.
- Да вы их только что придумали, правила эти.

Плачет, слезы текут по розовеющему лицу.

- Я люблю его. Он ко мне приехал, а вы выгоняете.
- Нет. У вас странные отношения, и они нам не нравятся.

Тошно от этих ублюдков, но ничего не поделаешь. Решил же, что пальцем для нее не пошевелю. Пусть расхлебывает.

Вышла с куратором. Возвращается, щеки красные, мокрые.

- Ну что?
- Ни в какую.
- Господи, что за придурки?! Какая ему разница?
- Сказал, дам - разрешит.
- Он на голову больной?
- Ай, ты не понимаешь... Тут все купи-продай.

Надо уходить, а у меня ни копейки. Звоню местным мунистам и уезжаю в пригород - ночевать.