Урывки помогающие трактовать произведение об Анжел

"Однажды в дождливый день Анжелика, глядя в окно, с изумлением увидела, как, трясясь на ухабах, на топкую дорогу, ведущую к подъемному мосту, выехала кавалькада всадников и карет. Перед повозками и телегой, забитыми багажом, горничными и слугами, ехали лакеи в ливреях с желтой оторочкой. Форейторы уже соскочили на землю, готовясь заве­сти упряжку в узкие ворота. Лакеи слезли с запяток первой кареты и распахнули лакированные дверцы, украшенные красно-золотыми гербами.
Анжелика слетела вниз по башенной лестнице и, выбежав на крыльцо, увидела разряженного сеньора, увязшего в навозе, и его шляпу с плюмажем, валявшуюся на земле. На спину слуги, допустившего подобную оплошность, сыпались удары и потоки брани.
Перепрыгивая на носках своих элегантных сапог с камешка на камешек, сеньор в конце концов добрался до без­опасной прихожей, откуда на него глазели Анжелика и ее маленькие братья и сестры.
Вслед за ним появился подросток лет пятнадцати, одетый столь же роскошно."

"Прибежал барон Арман, до колен испачканный грязью.
— Маркиз, какая неожиданность! Почему вы не послали гонца, чтобы предупредить о своем визите?
— По правде говоря, дорогой кузен, я собирался направиться прямиком в мое владение Плесси, но в дороге не обо­шлось без неприятностей: возле Нешо у нас сломалась ось. Куча времени потеряна, скоро ночь и мы замерзли. Проезжая мимо вашей усадьбы, я решился попросить у вас гостеприимства без лишних церемоний. Слуги готовы отнести наши постели и гардеробы в комнаты, которые вы им укажете. А мы пока насладимся приятной беседой. Филипп, поприветствуйте вашего дядю де Сансе и его прелестных наследников."

"Святой Дени! Куда запропастился мой кузен? — воскликнул вновь прибывший, окинув окружающих возмущенным взглядом.
Но, заметив Анжелику, он вскричал:
— Святой Иларий! Да это просто вылитая кузина де Сансе, точно такая же, как была во время своей свадьбы в Пуатье. Давай-ка, малышка, твой старый дядюшка обнимет тебя.
Он поднял ее на руки и от души расцеловал. Вернувшись на землю, Анжелика дважды чихнула, — так силен был аромат духов, пропитавших одежду сеньора."

"что вы думаете об этом, моя дорогая племянница? — спросил он, обращаясь к Ортанс.
Такого смелого и прямого ответа никто не ожидал от этой худой стрекозы:
— Дорогой дядюшка, мне кажется, что с модой не спорят, она всегда права. Должна заметить, что никогда в жизни не видела таких сапог, как у вас. Вы, несомненно, самый модный из всех наших родственников.
— Я рад, мадемуазель, что жизнь в столь отдаленной провинции не помешала вам вырости остроумной и галантной, и пусть вы меня считаете современным, знайте, что девушки в мое время не решались первыми делать комплименты мужчине. Но нынешняя молодежь совсем другая… и это отнюдь не кажется возмутительным. Скажите, как вас зовут?
— Ортанс.
— Ортанс, вы обязательно должны поехать в Париж и посетить салоны, где собираются ученые женщины и жеманницы. Филипп, сын мой, можешь мне не верить, но, вполне возможно, ты столкнешься с серьезной конкуренцией во время пребывания в наших славных землях Пуату."
"А над призраками, нянюшка, над ними можно смеяться? — спросила Анжелика.
— Лучше не стоит, моя малышка. Призраки не злые, но почти все они печальные и обидчивые, зачем же добавлять насмешки к мукам этих бедняг?
— А почему старая дама, что появляется в замке, все время плачет?
— Кто знает? В последний раз, когда я встретила ее, лет шесть тому назад, между бывшим караульным помещением и большой галереей, мне показалось, что она не плакала, наверное, потому, что ваш дедушка повелел творить за нее молитвы в часовне.
— А я слышала ее шаги на лестнице, ведущей в башню, — заявила служанка Бабетта.
— Наверняка это была крыса. Старая дама Монтелу очень скромная и не любит никого беспокоить. Может быть, она слепая? Мне так кажется из-за того, что она ходит с вытянутой вперед рукой. Или же она что-то ищет. Иногда она подходит к спящим детям и проводит рукой по их лицу.
Голос Фантины звучал все тише и печальней.
— Может быть, она ищет умершего ребенка?
— Женщина, мрак в вашей голове глуше, чем в склепе, — вновь запротестовал папаша Гийом. — Возможно, сеньор де Рец и был большим человеком, и вы гордитесь тем, что он жил на вашей земле… два века тому назад, и дама Монтелу была всеми уважаема, но по мне, нехорошо волновать славных крошек, которых вы так напугали, что они даже перестали забивать ужином свои маленькие животики."
"Фея Мелюзина была дочерью некоего Эленаса, короля Альбы[12]. Вскоре после замужества с принцем Раймоном де Форезом ее стали называть Матерью Люзиньяна, затем это имя превратилось в Мерлюзину и, наконец, в Мелюзину.
Миновали счастливые годы, и пришла беда. Беда вдвойне ужасная, потому что ее можно было избежать.
Кормилица говорила, что муж феи Мелюзины принес себе и своей семье несчастье и обрек прекраснейшую обожаемую жену на вечные страдания не потому, что разлюбил ее или полюбил другую, и не потому, что супруга скрыла от него какое-то греховное чувство, и даже не потому, что он стал жертвой любопытства, как принято считать; нет, несчастье произошло потому, что красивый влюбленный человек оказался всего-навсего легкомысленным!
С этими словами Фантина Лозье украдкой бросала взгляд черных глаз на Анжелику. Легкомыслие! Все несчастья мира заключены в этом слове и проистекают из него, как из ящика Пандоры!
Однажды вечером, вернувшись домой, в один из своих чудесных замков, который он получил в качестве приданого от своей не менее чудесной супруги, и, решив оказать пышный прием нескольким друзьям, встреченным по дороге, он забыл о настойчивой просьбе жены никогда не пытаться проникнуть в ее покои по субботам. И вот он вместе с собутыльниками вошел к ней, и перед ними предстало ужасное зрелище: в большом бассейне плескалась великолепная женщина с рыбьим хвостом.
Осознав, что ее тайна раскрыта, женщина-чудовище испустила страшный крик — крик агонии — и, разбрызгивая воду, рванулась в окно, в ночь, в пустынные пространства, где отныне должна была скитаться вечно. Это оказалось не просто разоблачение — теперь она не могла умереть естественной смертью и была обречена на вечную жизнь. Ведь что бы там ни говорили, для живого существа нет ничего страшнее бессмертия!
В самом деле, размышляла кормилица, не мог же такой знатный господин, как Раймон де Форез, первый сеньор Люзиньяна и Пуату, проявить простую забывчивость. Но если он не забыл торжественного обещания, которое дал жене, а просто не принял его всерьез и решил прийти к ней в тот вечер в компании гостей, то был тысячу раз легкомыслен.
«Ведь нет ничего более опасного для семейного счастья, чем легкомысленное отношение к просьбам женщины, которую ты любишь и которая тебе дорога», — заключала"

"Однако он сразу успокоился и бесцветным голосом перечислил тайные авуары мадам дю Плесси-Бельер, она же мадам Моран:
– Единоличное владение оборудованным двенадцатью пушками шестисоттонным судном «Святой Иоанн Креститель», который доставляет вам с Мартиники и Сан-Доминго какао, перец, пряности и древесину ценных пород…
– Совершенно точно, – подтвердила Анжелика. – Надо было развивать мою торговлю шоколадом.
– Капитаном у вас на нем корсар Гинан.
– Верно.
– Когда вы принимали его на службу, было ли вам известно, что он подчинялся господину Фуке, в настоящее время находящемуся в тюрьме? Вы, мадам, не задумывались о том, сколь опасно подобное поведение, или это вам Фуке посоветовал?
– Я не имела случая беседовать с господином Фуке, – сказала Анжелика."

"Замок Плесси показался будущей хозяйке совсем пустынным и почти враждебным, несмотря на изысканную красоту этого ренессансного чуда.
Здесь правил Филипп, а он требовал беспрекословного подчинения.
И здесь у нее не было друзей. Обволакивающее, холодное одиночество — это чувство было ей почти незнакомо.
В вестибюле ее встретил лакей и с поклоном сообщил, что ужин подан. Анжелика отправилась в столовую, где был сервирован стол. Почти тотчас же появился Филипп и, не произнеся ни слова, сел на другом конце стола. Анжелика заняла место напротив. Ели они вдвоем, обслуживаемые двумя лакеями. Блюда приносил помощник повара."
"Нянюшка, — спросила Анжелика, — зачем Жиль де Рец убивал столько детей?
— Ради дьявола, деточка моя. Жиль де Рец, машекульский людоед, хотел стать самым могущественным сеньором на свете. В его замке было полно реторт, колб и котелков с колдовским варевом, от которого шел страшный чад. Дьявол требовал приносить в жертву детские сердца. Так и начались преступления. Потрясенные матери со страхом и ужасом показывали пальцами на черный донжон Машекуля, над которым кружило воронье, — так много трупов невинных младенцев лежало в его подземельях.
— Он их всех съедал? — дрожащим голосом спросила Мадлон, маленькая сестра Анжелики.
— Нет, не всех, всех съесть он просто не смог бы, — ответила кормилица.
Склонившись над котлом, где варилась капуста со свиным салом, она какое-то время молча помешивала суп. Ортанс, Анжелика и Мадлон, три дочери барона де Сансе де Монтелу, замерев над мисками с ложками в руках, с волнением ждали продолжения рассказа.
— Он поступал еще хуже, — наконец продолжила рассказчица полным гнева голосом. — Сначала он приказывал привести к себе бедных испуганных мальчиков и девочек, которые громко кричали и звали мать. Сеньор, развалившись на своем ложе, наслаждался их страхом. Затем по его приказу ребенка подвешивали на что-то вроде виселицы, которая сжимала его грудь и шею. Ребенок отбивался как придушенный цыпленок, его крики становились тише, глаза выкатывались из орбит, он синел. А в большом зале слышались только смех мучителей и стоны маленькой жертвы. Потом Жиль де Рец приказывал снять ребенка с виселицы; он сажал его к себе на колени, прижимал лобик бедного ангелочка к груди и тихо, ласковым голосом, успокаивал его.
«Ничего страшного, — говорил он, — мы просто немножко поиграли, но теперь все позади». Ребенку обещали конфеты, мягкую постель, шелковый костюмчик, как у маленького пажа. Понемногу малыш успокаивался. Его мокрые от слез глазки начинали светиться радостью. И тут сеньор внезапно вонзал свой кинжал в его шею… Но самое ужасное происходило, когда он похищал молоденьких девушек."

"Она из последних сил старалась не погрузиться в беспамятство. Теперь она точно знала: в трактире «Красная маска» именно Филипп был тем злодеем, который оглушил ее, чтобы его дружки могли ее изнасиловать. Сомнений больше не было. Да! Действительно, зверь, страшный зверь!"

"Но слово, однажды произнесенное Мари-Аньес про Филиппа, все же сорвалось с уст Анжелики: «Зверь!»
Зверь затаившийся, скрытный, жестокий… Если он захочет отомстить женщине, то не остановится ни перед чем.
«Но ведь не станет же он мучить моих малышей», — подумала Анжелика, отбросив расческу в сторону и в волнении вскочив с места."
"Перед камином, в котором бушевал огонь, прижавшись друг к другу, стояли Флоримон и Кантор, а на них наступали три огромных волкодава, черных, как исчадия ада. Они свирепо лаяли и рвались с кожаных поводков. Концы поводков были в руке маркиза дю Плесси. Тот удерживал собак, но, казалось, забавлялся страхом детей. На плиточном полу в луже крови Анжелика увидела труп Портоса, любимого дога мальчиков — должно быть, преданный пес погиб, пытаясь защитить своих хозяев."
"Вы уже несколько лет живете на американской земле и знаете не хуже меня, что для индейцев силой взять женщину, будь она пленницей, рабыней или женой, означает навлечь несчастье на вигвам. Не для того я день за днем отказывала господину моему Пассаконавею, чтобы прийти к своим родным с ублюдком, прижитым от индейца, и жить в позоре! Я сказала, что это мой сын, но другого у меня никогда и не было… И вы сами перерезали ему пуповину, и имя ему выбрали вы. Это Шарль-Анри, мой маленький Шарль-Анри…"

"Когда пара проходила мимо скамьи, господин де Лафонтен[44], расположившийся на ней в обществе господ Расина и Буало, бросил в их сторону:
— Фазан со своей курочкой!
Анжелика сразу же поняла, что Лафонтен намекал на тот контраст, который являли их наряды: коричневатые тона ее платья олицетворяли сдержанную роскошь, тогда как одежда Филиппа поражала контрастами цвета и обилием драгоценностей. Прикрыв лицо веером, Анжелика кокетливо улыбнулась поэту, который лукаво подмигнул в ответ. «Фазан со своей курочкой… Дай-то Бог!» — подумала Анжелика.
Она опустила глаза и с бьющимся сердцем стала смотреть, как уверенно и твердо ступает Филипп, вдавливая в мокрый песок аллеи великолепные красные каблуки своих туфель. Ни у кого из мужчин нет такой изысканной походки и таких же ладных мускулистых икр. «Даже у короля», — подумала молодая"
У изголовья краснощекая женщина смотрела на нее с явным удовольствием.
– Да он уж давно наступил, – весело откликнулась она, – а вы видите туман над рекой. Прохладно сегодня. В такую погоду лучше оставаться под периной, чем тащиться на почтовых. Я смотрю, вы правильно выбрали денек. Теперь, когда вы выбрались из переплета, можно сказать, что это происшествие удачно завершилось. Вы от него избавились.
Увидев отчаянный взгляд, удивленная повитуха продолжала:
– Да чего там! Для знатной дамы вашего ранга ребенок всегда обуза. Уж я-то кое в чем разбираюсь! Меня многие просят освободить их от плода. А для вас все уже и кончилось. И без мучений, хотя вы и заставили меня поволноваться!
И, смутившись молчанием своей подопечной, она добавила:
– Поверьте мне, дамочка, жалеть-то не о чем. Дети только усложняют жизнь. Если они нежеланные, то это помеха. А если желанные, то делают вас слабой. – И, пожав плечами, она заключила: – И будет об этом! Если уж вы так опечалились, моя красавица, так это ведь вовсе не повод, чтобы не сделать себе нового!..
Анжелика до боли стиснула челюсти.
Значит, ребенок Колена Патюреля никогда не родится.
Теперь у нее действительно ничего не осталось."

Необычайная судьба! Ночь, но прежде всего — Огонь, Огонь правит вашей судьбой.
— Я бы хотела узнать, выйду ли я замуж за маркиза?
— Не могу сказать, будет это маркиз или нет, но я ясно вижу два брака. Вот здесь, эти две маленькие черточки. И шестеро детей…
— О Господи!..
— И еще любовные связи!.. Одна, две, три, четыре, пять…
— Не стоит, — запротестовала Анжелика, пытаясь высвободить руку.
— Да подождите вы!.. Этот удивительный Огонь. Он освещает всю вашу жизнь, до самого конца. Он настолько силен, что затмевает Солнце. Вас полюбит король, но вы… вы никогда не полюбите его, и все из-за этого Огня…"

"Мрачный Филипп пристально следил за ней. Эта женщина совершенно не похожа на других представительниц слабого пола. Ни слез, ни криков; она даже не дрожала. И вела себя вызывающе, заносчиво, хотя именно он был оскорблен. Ведь это она принудила его совершить то, чего он не хотел, а подобное унижение не смог бы пережить ни один мужчина, не пожелав смерти обидчика. На такое оскорбление дворянин бы ответил шпагой, а крестьянин — палкой. Но как быть с женщиной?.. Как можно требовать удовлетворения у этих скользких, безвольных, лицемерных созданий, ласки которых подобны прикосновениям ядовитых тварей? Как отомстить за обиду этим бестиям, которые лгут вам в лицо, оставляя вас в дураках… да при этом еще и виноватыми?
Но нет! Женщины не всегда оставались победительницами. Филипп знал, как им отомстить. Он наслаждался их рыданиями, их призывами о помощи, мольбами девиц, которых он насиловал вечером после боя, а затем отдавал на потеху своим солдатам.
Он отомстил за все унижения, которым они его подвергли в ранней юности.
А эта женщина, как сломить ее? За ее выпуклым гладким лбом, за этими глазами цвета зеленой воды прячутся хитрости всех женщин мира, вся хрупкая сила, присущая этому полу. По крайней мере, Филипп верил в это. Но он не знал, что Анжелика дрожала и уже была готова разрыдаться.
Если она не сдавалась, то лишь потому, что привыкла никогда не сдаваться и вести бой до конца.
Маркиз, как злобный надзиратель, снова схватил жену за руку и поволок ее к замку.
Когда они поднимались по парадной лестнице, Анжелика увидела, как молодой человек протянул руку к длинному хлысту для собак, висящему на стене…"

"Они спустились по лестнице, пересекли вестибюль и вышли в сад.
Над поверхностью пруда стелился серебристый туман. Выйдя на небольшую мраморную пристань, Филипп толкнул Анжелику к лодке.
— Садитесь! — сухо приказал он.
Вслед за ней маркиз сошел в лодку и осторожно положил ларец на одну из скамеек. Анжелика услышала, как он отвязал веревку, и лодка очень медленно отчалила от берега. Филипп взял весла и стал грести к центру пруда. Лунные блики играли на складках его белого атласного наряда и на золотистых локонах парика. В ночной тишине слышался лишь шелест листьев многочисленных кувшинок, соприкасавшихся с бортами лодки. Испуганные лягушки замолкли.
Когда они доплыли до середины пруда, где вода была черной, но прозрачной, Филипп остановил лодку и внимательно осмотрелся по сторонам. Берег казался безмерно далеким, а белый замок, обрамленный темной громадой парка, напоминал сказочное видение. Все так же молча маркиз вновь взял в руки ларец, чье исчезновение многие годы неотступно преследовало семью дю Плесси, и решительно швырнул его в воду. Тяжелый ларец быстро пошел ко дну, и вскоре пропала даже рябь, указывающая на место его падения."
"Медленно, с удивительной грацией, отличавшей каждое его движение, дю Плесси поднял руки и обхватил шею молодой женщины.
— А теперь, моя красавица, я вас задушу, — прошипел он. — И вы отправитесь вслед за вашим проклятым ларцом прямо на дно пруда!"
"Он почти касался губами ее узкого запястья. Внезапно он сильно прикусил его.
Чтобы не взвыть от боли, Анжелике потребовалась вся ее светская выдержка. Отшатнувшись, она наступила каблуком на ногу встававшей из-за стола Мадам. Та вскрикнула.
Анжелика покраснела, потом сильно побледнела и пробормотала:
– Простите меня, ваше высочество!
– Дорогая, какая же вы неловкая…
Филипп недовольным тоном подхватил:
– И верно, будьте осторожны, сударыня. Вино вам противопоказано.
В его глазах блеснула злобная усмешка. Он низко склонился перед принцессой, после чего покинул дам, последовав за направлявшимся в гостиные королем.
Анжелика достала кружевной платочек и приложила к укусу. Боль проникла в самое сердце. Она почувствовала дурноту.
С помутившимся взглядом она пробралась среди оживленных групп придворных и оказалась в прохладном вестибюле.
Усевшись на первую попавшуюся софу между окнами, Анжелика осторожно приподняла свернутый в тугой комок кусочек тонкого батиста и рассмотрела свое посиневшее запястье; на нем выступили темные капельки крови. С какой жестокостью Филипп укусил ее! И что он за лицемер: «будьте осторожны, сударыня. Вино вам противопоказано». Еще пойдет слух, что госпожа дю Плесси была так пьяна, что толкнула Мадам… Эта молодая дама не умеет вести себя по-светски!.."
"Те чувства, которые вы поставили между нами в день нашей свадьбы, сударыня: ненависть, злопамятство, месть, – никогда не сотрутся в моей памяти. Я свое слово сдержу."

"Стойте смирно.
Анжелика ощутила, как его рука железной хваткой еще сильнее сжала ее талию, хотя голос оставался спокойным.
– Чудовище, вы меня задушите!
– Ничто не доставило бы мне большего удовольствия. Терпение; как знать, может, так и случится. Однако сейчас не место и не время… Глядите, а вот и Арнольф, сейчас он заставит Агнесу читать одиннадцать правил супружества. Прошу вас, мадам, прислушайтесь."

"С раннего утра прислуга судачила о тайнах этого жилища. К ужасу от исчезновения хозяйки примешалось удивление при виде огромного верзилы, спесивого и наглого лакея господина дю Плесси-Бельера, явившегося, чтобы реквизировать в особняке Ботрейи всех лошадей и кареты.
– Всех моих лошадей! Все мои кареты! – в оцепенении повторяла Анжелика.
– Да, сударыня, – подтвердил мажордом Роже.
Он не поднимал глаз: видеть госпожу в черном лифе и белом чепце ему было так же неловко, как если бы она стояла перед ним совершенно нагая.
Анжелика мужественно отнеслась к произошедшему:
– Ну что же! Обращусь за помощью к друзьям. Жавотта, Тереза, поторапливайтесь! Мне нужна ванна. Подготовьте мой охотничий костюм. И пусть мне соберут в дорогу провизию и бутылку хорошего вина."
"Король с нетерпением всматривался в ведущую из леса тропку. По ней шагом ехали два всадника. Один из них был Филипп дю Плесси-Бельер, тоже с небольшим легким позолоченным жезлом, оканчивающимся копытцем козы. После охоты его одежда и парик пришли в едва заметный беспорядок."
"Навстречу им с крыльца сошел Филипп дю Плесси-Бельер с жезлом, увенчанным копытцем козы. Он успел переодеться в сверкающий, тоже красный мундир с четырьмя десятками горизонтальных и двумя десятками вертикальных позолоченных петлиц на карманах и переобуться в желтые кожаные сапоги с красными каблуками и серебряными позолоченными шпорами.
– Выправка у него великолепная, как у короля, – отметил кто-то возле Анжелики.
– Но в манерах меньше изящества. У Филиппа дю Плесси всегда такой вид, будто он собрался на войну.
– Не стоит забывать, что он к тому же еще и маршал."
"Наутро она прежде всего присела к своему бюро и составила письмо в Пуату. В нем маркиза просила отца как можно скорее отправить в Париж в сопровождении слуг ее сыновей Флоримона и Кантора, вот уже несколько месяцев порученных его заботам. Она позвонила, чтобы к ней позвали гонца, но мажордом напомнил, что живущий при доме «скороход» еще несколько дней назад исчез вместе с лошадьми. Впрочем, как и вся прислуга из конюшен. Ведь госпоже маркизе известно, что в конюшнях не осталось ни карет, ни лошадей, ни людей. Только два в спешке забытых портшеза.
Анжелике стоило большого труда сдержаться перед мажордомом. Она приказала, чтобы, когда эти мерзавцы лакеи явятся, он не платил им жалованья, а палками прогнал вон. Не теряя самообладания, мэтр Роже позволил себе заметить, что он имеет мало шансов видеть их, потому что они наняты в услужение к господину маркизу дю Плесси-Бельеру. Впрочем, добавил мажордом, большинство этих парней не увидели злого умысла в том, чтобы перегнать лошадей и кареты госпожи маркизы во владения господина маркиза.
– Здесь вы подчиняетесь только мне! – гневно напомнила Анжелика."
"Охваченная внезапной слабостью, она откинула назад голову и прикрыла глаза. Только что Анжелика вся горела, а теперь ей казалось, что она ощущает, как холодна кровь в ее венах. Она почувствовала нечто напоминающее смерть или приближение старости. Ей захотелось позвать Пегилена на помощь, однако в то же время рассудок подсказывал ей, что такой спаситель может увлечь ее к новым опасностям. Анжелика решила оставить скользкую тему. Выпрямившись, она игриво спросила:"
"Он неслышно подошел и по-хозяйски положил руки на покатые плечи молодой женщины. Анжелика высвободилась и поплотнее стянула корсаж."
Когда он встал, отказавшись от десерта, молодая женщина была вынуждена проследовать за маркизом в соседний зал. Там она увидела Молина и капеллана, а также очень старую крестьянку, которая, как Анжелика узнала позднее, была кормилицей Филиппа.
— Все готово, ваше преподобие? — спросил молодой человек, нарушив свое затянувшееся молчание.
— Да, господин маркиз.
— Тогда пройдем в часовню.
Анжелика вздрогнула. Неужели ее свадьба с Филиппом состоится в столь зловещей обстановке?
Она попыталась протестовать.
— Вы же не станете утверждать, что все готово к венчанию и оно произойдет прямо сейчас?
— Именно это я и утверждаю, мадам, — насмешливо ответил Филипп. — Брачный контракт мы подписали еще в Париже. Это для мирской жизни. А сейчас господин аббат благословит нас и мы обменяется кольцами. Это — для Бога. Все остальные условности представляются мне излишними.
Молодая женщина неуверенно взглянула на свидетелей этой сцены. Их лица освещал единственный факел — тот, что держала старуха. Снаружи царила беспросветная ночь. Все слуги ушли. Если бы не Молин, несгибаемый суровый Молин, который любил Анжелику больше, чем собственную дочь, она подумала бы, что попала в ловушку и ее жизнь висит на волоске.
Она попыталась поймать взгляд Молина, но он опустил глаза с тем особенным раболепством, которое всегда изображал перед сеньорами дю Плесси.
И Анжелика смирилась.
В часовне, освещенной лишь двумя большими свечами из желтого воска, маленький испуганный крестьянский мальчик, облаченный в ризу певчего, принес святую воду.
Анжелика и Филипп заняли места на двух молельных скамеечках. Священник встал у алтаря, монотонным голосом прочел несколько молитв, а затем задал полагающиеся вопросы.
— Филипп дю Плесси-Бельер, согласны ли вы взять в жены Анжелику де Сансе де Монтелу?
— Да.
— Анжелика де Сансе де Монтелу, согласны ли вы взять в мужья Филиппа дю Плесси-Бельера?
Она ответила «да» и протянула Филиппу руку, чтобы он надел ей кольцо. Этот жест воскресил в ней воспоминание о другом венчании, когда-то состоявшемся в Тулузе.
В тот день она дрожала ничуть не меньше, чем сейчас, и граф де Пейрак, так пугавший ее супруг, твердой рукой нежно сжал ее руку, пытаясь успокоить свою юную жену. Тогда, охваченная паникой, она не поняла, что значит это легкое пожатие. Короткая вспышка воспоминания о той далекой церемонии вернулась к ней и ранила, как острый кинжал. Потрясенная, Анжелика смотрела на полупьяного Филиппа, который никак не мог надеть кольцо ей на палец. Наконец кольцо заняло свое место. Обряд свершился.
Все вышли из часовни."
"Пегилен поцеловал прядь ее светлых волос. В глубине души он удивлялся тому, насколько сейчас счастлив. Ничего похожего на разочарование, которое нередко приходит после утоления плотского желания. Как же так? Что это за женщина?
— Анжелика, ангел мой, боюсь, что я забуду о всяком благоразумии! Да, я горю желанием узнать вас поближе. Не хотите ли вы… пожалуйста, приходи ко мне сегодня ночью, после того, как король ляжет почивать.
— А мадам де Рокелор?
— Да ну ее!..
Анжелика отпрянула от плеча мужчины, к которому прижималась, и стала поправлять кружева на корсаже. Ее рука застыла в воздухе.
В нескольких шагах от них, на фоне освещенной галереи, чернела неподвижная мужская фигура. Его ни с кем нельзя спутать: Филипп!
У Пегилена де Лозена был большой опыт подобных переделок. Он быстро оправил свою одежду, поднялся с дивана и низко поклонился.
— Месье, назовите ваших секундантов, я к вашим услугам…
— Это моя жена к услугам всех подряд, — процедил Филипп. — Прошу вас, граф, не стоит беспокоиться.
Вытянув ногу, он поклонился не менее глубоко, чем только что Пегилен, и пошел прочь своей чеканной походкой.
Граф де Лозен превратился в соляной столб.
— Какого дьявола! — выкрикнул он. — Я еще никогда не встречал таких мужей.
Выхватив шпагу, Пегилен одним прыжком перемахнул через три ступени и бросился вслед за главным ловчим.
Разгоряченный, он ворвался в салон Дианы как раз в тот миг, когда из кабинета вышел король в сопровождении дам его семьи.
— Месье, — раскатисто вскричал Пегилен, — ваше пренебрежение оскорбительно. Я не желаю его терпеть. Пусть ваша шпага ответит мне.
Филипп подошел к сопернику, глядя на него с холодным бешенством.
— Моя шпага принадлежит королю, месье. Я никогда не обнажаю ее ради шлюх.
Лозен был в такой ярости, что к нему вернулся его южный акцент.
— Я наставил вам рога, месье! — зарычал он, пьяный от гнева. — И я настаиваю, чтобы вы потребовали у меня сатисфакции."
"И когда она думала об этом, неприятные воспоминания под влиянием ностальгии приобретали трогательный оттенок. Старый Лютцен, суровый солдат, сразу разглядел, что Филипп станет отменным офицером. Но Анжелика тогда ничего не чувствовала, кроме обиды на насмешливого кузена[39]. Вдобавок к детским воспоминаниям, Анжелика не могла забыть, что Филипп находился среди убийц в трактире «Красная маска». Она не сомневалась, что именно он ударил ее тогда, чтобы оглушить и отдать на потеху собутыльникам, хотя, разумеется, не знал, что под красной маской скрывалась именно она. Когда светлые глаза мессира дю Плесси-Бельера останавливались на Анжелике, у нее возникало гнетущее ощущение, что он не замечает ее красоты. Он никогда не делал ей комплиментов, пусть самых банальных, редко бывал любезен. Оба ее сына боялись Филиппа, тогда как она ожидала, что дети будут им восхищены.
Анжелика тряхнула головой и попыталась вернуться к первым воспоминаниям о Плесси-Бельере. В замке именно Филипп пододвинул ее стул, когда гости рассаживались за стол. Будучи теперь более опытной и искушенной, она знала, что в тот миг в голубых глазах подростка светилось восхищение ее красотой."
"Наконец он почувствовал дьявольскую радость от того, что прижимает к себе добычу, обезумевшую от боли, добычу, молящую о пощаде, — ведь только так он мог отомстить за былые".
"Он еще никогда не встречал знатных дам, которые защищались бы подобным образом. Филиппу это показалось одновременно и очень забавным, и раздражающим. Неужели она решила, что он отступит?..
Нет, он слишком хорошо знает это проклятое отродье. Если не укротить ее сегодня же, то завтра она подчинит его. Дю Плесси заскрипел зубами, охваченный жгучим желанием разрушения, и, преодолев унизительный приступ малодушия, внезапно ловко извернулся, схватил Анжелику за шею и со всей силы стукнул ее головой об стену."
"Что вы думаете о Филиппе дю Плесси?
Куртизанка задумалась, приложив к щеке палец.
— Я думаю, что когда лучше его узнаешь, начинаешь понимать, насколько он хуже, чем можно ожидать с первого взгляда. Но когда узнаешь его еще ближе, замечаешь, что он намного лучше, чем кажется вначале.
— Я вас не понимаю, Нинон.
— Я хочу сказать, что у него нет тех качеств, которые сулит его красота, и он даже не стремится к тому, чтобы его полюбили. Зато, если смотреть глубже, в самую суть вещей, то он внушает уважение, потому что он — представитель почти исчезнувшей расы: это дворянин до мозга костей. Он помешан на вопросах этикета. Он боится увидеть даже пятнышко на своем шелковом чулке, но не боится смерти. Когда он будет умирать, он будет одинок, как волк, и никогда ни у кого не попросит помощи. Он принадлежит лишь королю и самому себе.
— Я никогда не замечала в нем такого величия!
— Но вы не замечали и его низости, дорогая! Наследственный эгоизм потомственного дворянина. Веками родовой герб заслоняет от них все остальное человечество. Почему никто даже не возьмется предположить, что в человеке спокойно уживаются и добродетели, и пороки? Случается, дворянин бывает одновременно и велик, и ничтожен.
— А что он думает о женщинах?
— Филипп?.. Дорогая, когда вы это узнаете, приходите и все мне расскажете.
— Говорят, он жесток с женщинами?
— Да, ходят такие слухи…
— Нинон, неужели вы думаете, что я поверю, будто вы никогда не делили с ним ложе?
— Увы, это именно так, вам придется в это поверить, дорогая. Вынуждена признать, что по отношению к нему все мои таланты оказались бессильны.
— Нинон, вы меня пугаете!
— По правде говоря, этот Адонис с ледяным взглядом чрезвычайно привлекал меня. Доводилось слышать, что он невежественен в любви, но я нисколько не боюсь некоторой неопытности в чувствах, более того, мне нравится направлять и обучать. В общем, мне удалось затащить его в свой альков…
— И что?
— И ничего! Наверное, мне больше повезло бы со снеговиком, вылепленным во дворе и наделенным способностью не таять. В конце концов Филипп признался, что я его не возбуждаю, потому что он питает ко мне дружеские чувства. Наверное, чтобы заниматься любовью, ему необходимы ненависть и насилие.
— Это же безумие!
— Может быть, и так… но скорее всего, он просто слишком поздно родился. Если бы он появился на свет лет на пятьдесят раньше... Он странно волнует меня, потому что напоминает мне о моей молодости.
— О вашей молодости, Нинон? — воскликнула Анжелика, глядя на нежную, без единой морщинки, кожу куртизанки. — Да вы моложе меня!
— Нет, милая моя. Чтобы утешить некоторых людей, им говорят: ваше тело состарилось, но душа осталась молодой. Так вот, обо мне можно сказать обратное: тело осталось молодым — да благословенны за это боги! — но душа моя состарилась. Время моей молодости пришлось на конец правления предыдущего короля и начало царствования ныне здравствующего. В ту эпоху мужчины были совсем другими. Они постоянно сражались: гугеноты, шведы, мятеж Гастона Орлеанского… Молодые люди умели воевать, но не умели любить. Эти были громадные дикари в кружевных воротниках… Что же касается Филиппа… Знаете, на кого он похож? На красавца Сен-Мара[40], фаворита Людовика XIII. Бедный Сен-Мар! Он влюбился в Марион Делорм[41], но король был настолько ревнив, что кардиналу Ришельё даже не пришлось потрудиться, чтобы навлечь на него немилость государя. Сен-Мар сложил свою прекрасную златокудрую голову на плахе. В те времена было много трагических судеб!
— Нинон, не говорите со мной, как любящая бабушка. Это вам не к лицу.
— Вот уж нет! Мне действительно стоит взять тон заботливой бабушки, чтобы отчитать вас, Анжелика, так как я боюсь, что вы на неверном пути!.. Анжелика, красавица моя, неужели вы, познавшая великую любовь, собираетесь признаться мне, что влюбились в Филиппа? Он совершенно не подходит вам! Он разочарует вас больше, чем кого бы то ни было. Опомнитесь…"
"Они встали в центре зала и посмотрели на потолок с большими многоцветными участками между перегородками из позолоченного орнамента. Бог войны Марс устремлялся к апофеозу восходящего солнца, и светлые тона его тела и лица подчеркивались по контрасту удлиненными черными силуэтами волков, запряженных в его колесницу.
– О! Гонтран! – воскликнула пораженная Анжелика. – О! Он похож на Филиппа.
Художник беззаботно улыбнулся!
– Так оно и есть. Мне показалось, что ни один придворный дворянин не может послужить мне лучшей моделью. Эта неотразимая красота, это совершенство тела и завершенность жестов! – воскликнул он с неожиданным пылом. – Какое удовольствие смотреть, как гармонично он двигается по величественному"

«Значит, и вы покинули столицу? И что же происходило в Париже, когда вы уезжали?
Анжелика холодно посмотрела ему прямо в глаза:
– Происходила вечерня.
– Я спрашиваю, что там нового?
– Поспел зеленый горошек, сир."

"Анжелика слушала его с полным недоумением, которое понемногу переходило в изумление.
– Филипп, вы ведь не хотите заставить меня поверить, – воскликнула она наконец, – что вы уехали из армии и проскакали восемьдесят лье по размытым дождем дорогам только для того, чтобы выразить мне свое соболезнование!
– Это была бы далеко не первая глупость, которую я совершаю ради вас, – сказал он. – Но я приехал не только ради этого. У меня есть для вас подарок.
Он встал, вынул из кармана какой-то футляр из старой, пересохшей кожи, открыл и вынул странное ожерелье, состоящее из цепочки зеленого золота и трех бляшек из розового золота[8], на которых располагались два рубина-кабошона и один изумруд. Украшение роскошное, но в старинном и несколько варварском вкусе, предназначенное для солидных красавиц с белокурыми косами, подобных королевам первых Капетингов.
– Вот украшение женщин рода Бельер, – сказал он. – На протяжении веков оно придавало им мужества. И оно достойно украшать мать, пожертвовавшую своего сына королевству.
Он обошел Анжелику, чтобы застегнуть ожерелье на ее шее.
– Филипп, – задыхаясь, прошептала Анжелика, – что вы хотите этим сказать? Что это значит? Вы не забыли о том пари, которое мы заключили на ступенях лестницы Версаля?
– Я помню о нем, мадам. И вы выиграли.
Он отвел белокурые локоны и склонился, чтобы запечатлеть долгий поцелуй во впадинке ее белоснежного затылка. Анжелика замерла неподвижно. Молодой мужчина повернул ее, чтобы увидеть лицо. Она плакала.
– Перестаньте плакать, – сказал он, сжимая ее в объятиях. – Я приехал, чтобы осушить ваши слезы, а не для того, чтобы вы проливали новые. Я никогда не мог их выносить. Вы ведь знатная дама, черт побери!
«Безумно влюблен! Безумно влюблен! – повторяла про себя Анжелика. – Вот о чем говорит подношение этого ожерелья».
Так, значит, он любил ее и признался в этом с такой изысканной тонкостью, пролившей бальзам на ее разбитое сердце.
Она обеими руками обхватила его лицо и нежно вгляделась в него:
– Могла ли я думать, что под вашей устрашающей злобой скрывается столько доброты! В глубине души вы просто поэт, Филипп.
– Я уж и не знаю, кто я, – добродушно проворчал он. – Но одно очевидно: что теперь вы носите фамильное ожерелье Плесси-Бельер, и это меня немного беспокоит. Как только какая-нибудь из моих прабабок надевала его, так сразу начинала думать о войне и о Фронде. Моя мать, с этими кабошонами на груди, подняла войска в Пуату на защиту принца Конде. Вы помните это не хуже меня. А что теперь придумаете вы? Ведь у вас и до этого храбрости было хоть отбавляй!
Он снова обнял ее, прижавшись щекой"
"Могли ли снести подобное оскорбление поклонники и воздыхатели прекрасной маркизы? Муж!.. Домашний соперник! Сладострастие по-домашнему!..
Удаляясь по версальской галерее, госпожа де Шуази в негодовании твердила:
– Средь бела дня!.. Средь бела дня!
– Король не так смеялся, как можно было бы ожидать, – заметил Пегилен.
Он не единственный догадался о тайной досаде государя.
– Для него важно все, что касается вашей персоны, – объяснила Анжелике госпожа де Севинье. – Он от чистого сердца пытался помирить вас со вспыльчивым супругом. Однако не следует слишком усердствовать в преданности. Господин дю Плесси приложил чрезмерное рвение, чтобы угодить своему королю. Возможно, из-за своего непонимания того, что некоторые приказы не требуют чересчур точного исполнения, теперь он впадет в немилость.
– Остерегайтесь Общества Святых Даров, милочка, – со злобной гримасой прошипела Атенаис. – Они наверняка расценили ваше поведение как вызывающее.
С горящими щеками Анжелика пыталась защищаться:
– Не понимаю, что Общество Святых Даров может иметь против. Почему мне не следует отвечать на ласки мужа под моей крышей?"

"Он быстро обошел ее, схватил сзади за плечи, так что едва не сломал их, и в упор спросил:
– Вы были любовницей де Лозена?
– Де Лозена? Нет, а почему вы спрашиваете?"

"армии, что привело к громкому скандалу.
– А где же Лозен? – удивилась Анжелика. – Я его еще не видела.
– Как, вы не знаете? Ведь он же в тюрьме. Он перешел все границы дозволенного в отношении короля и мадам де Монтеспан. Уж не помню, в какой должности ему отказали, а перед этим она пообещала ему свое содействие. Так вот, он ее грубо оскорбил и обидел. Потом отправился к королю и сломал перед ним шпагу, заявив, что не желает ему больше служить.
– Мораль: новый срок в Бастилии.
"Проникнув в комнату, Анжелика обнаружила причину волнения своей служанки. Это был Ла Вьолет, главный камердинер маркиза дю Плесси.
О смирении крепкого малого говорило только имя, Ла Вьолет – этим прозвищем наделяют покорных и робких людей. Этот был огромного роста, жизнерадостный, как новобранец, развязный, как парижанин, хотя родился в провинции Пуату, и рыжий, как англичанин, среди которых он мог бы поискать предков из тех, кто в четырнадцатом и пятнадцатом веках оккупировал Аквитанию. Несмотря на исполинский рост, ливрея и роль лакея превосходно ему подходили, он был изворотлив, скор, искусен, говорлив и всегда в курсе событий.
Однако стоило ему увидеть Анжелику, как его словоохотливость иссякла и он, разинув рот, уставился на вновь прибывшую. Та ли это женщина, которую всего несколько часов назад он связал, как окорок, и передал сестрам-монахиням монастыря августинок в Бельвю?
– Да, это я, чертов висельник! – вне себя от ярости, прорычала Анжелика. – Вон из моей жизни! Немедленно! Ничтожество, чуть не задушившее супругу своего господина!
– Ма-а-ам… Ма-а-ам маркиза, – заблеял Ла Вьолет, к которому от смятения вернулся крестьянский говор, – я не виноват. Это все господин маркиз… это он…
– Сказано, вон отсюда!
Вытянув вперед руку, она принялась осыпать его ругательствами, богатый набор которых она усвоила с детства. Это оказалось слишком для Ла Вьолета. Он струхнул. Почти дрожа от страха, с опущенными плечами, он прошел мимо нее и направился к дверям. И там столкнулся с маркизом."
– Нет, на этот раз посерьезней. Ходит слух, что его отправят в Пиньероль, крепость в Пьемонте. Там у него будет неплохая компания – пресловутый суперинтендант, ну, вы ведь знаете… забыла, как же его зовут?
– Фуке, – подсказал месье де Лувуа, наслаждавшийся тарталеткой. – Да… Это уже старая история. Ее начинают забывать, а ведь мартышка в клетке все еще жива."

"Самое время помянуть дьявола, сударыня. Какое страшное несчастье! – Барба высунула свое побагровевшее лицо из-за полога кровати.
Она только что вернулась, проводив мадам Скаррон. Ее растерянный взгляд бессмысленно блуждал по комнате. Ее вздохи и рыдания не привлекали внимания госпожи, погруженной в собственные размышления. И она наконец решилась:
– Сударыня, какое страшное несчастье!
– Что еще случилось?
– Наш Шарль Анри исчез.
– Какой Шарль Анри?
Анжелика еще не привыкла к имени своего новорожденного сына: Шарль Анри Арман Мари Камиль де Мирмон дю Плесси-Бельер.
– Ты хочешь сказать, ребенок? Кормилица не знает, куда его положила?
– Кормилица тоже исчезла. И няня. И малышка, что сворачивает пеленки. Значит, весь «дом» господина Шарля Анри."

"С некоторых пор Анжелике часто снился один и тот же сон. Она лежит в траве на лугу, и ей очень холодно. Она пытается укрыться травой и вдруг замечает, что лежит голая. Тогда она с нетерпением ожидает появления солнца, глядя на лениво проплывающие в синем небе белые облачка. И наконец тело ощущает ласковое прикосновение солнечных лучей. Напряжение проходит. Ее охватывает необыкновенное чувство счастья и покоя, но вдруг она понимает, что ощущение тепла исходит не от солнечного луча, а от руки на ее плече. Тогда ее снова пробивает озноб, и она повторяет: «Естественно, ведь это зима. Но почему же трава зеленая?» – и продолжает бороться с зимней стужей и с зеленой травой, пока не просыпается, дрожа от холода и потирая плечо, на котором сохранялось ощущение теплой и ласковой ладони."

"Мой хозяин не любит женщин. Да, у него случаются любовные связи, но для маркиза все женщины — горький плод, вызывающий тошноту.
— Однако молва предписывает ему громкие любовные приключения. А знаменитые оргии во время военных кампаний за пределами Франции, в Норжене…
— Инстинкты солдафона, опьяненного войной. Он овладевает женщинами из тех же побуждений, из которых поджигает их дома, пронзает шпагой живот ребенка… лишь для того, чтобы причинить боль.
— Вы говорите страшные вещи!
— Я не хочу вас пугать, но считаю нужным предупредить. Вы родом из благородной, но простой, здоровой деревенской семьи. Мне кажется, вы не до конца понимаете, какое воспитание получают молодые дворяне, чьи родители не только богаты, но и вращаются при дворе. Такой ребенок с раннего детства — игрушка служанок и лакеев, потом — сеньоров, к которым его отдают в пажи. Итальянские нравы, знаете ли, приучают к…"

"Жениться на вас? — повторил дю Плесси с искренним изумлением.
И презрительно расхохотался.
— Мне? Жениться на шоколаднице?! — выплюнул маркиз.
Анжелика густо покраснела. Этот несносный Филипп всегда умел вгонять ее в краску, заставляя сгорать от стыда и гнева. Сверкнув глазами, она заявила:
— Можно подумать, что я предложила вам соединить кровь простолюдинки с королевской кровью! Не забывайте, что я — урожденная Анжелика де Ридуэ де Сансе де Монтелу. Моя кровь столь же чиста, как ваша, любезный кузен. Даже чище вашей, ведь я принадлежу к более древнему роду, и моя семья появилась еще до первых Капетингов, между тем как вы по мужской линии можете похвастаться лишь бастардами Генриха II.
Некоторое время Филипп, не моргая, изучал собеседницу. Казалось, в глубине его светлых глаз пробуждается некий интерес.
— Ах да! Вы мне уже говорили нечто подобное, когда-то давно. Я припоминаю. Это было в Монтелу, в вашем полуразвалившемся замке. Маленькая лохматая мегера в отрепьях дожидалась меня у подножия лестницы, чтобы сообщить, что ее кровь древнее моей. Как же! Это было нелепо и смешно."
"Как-то утром, когда Анжелика занималась своим туалетом, ей сообщили, что ее просит об аудиенции дворецкий графа де Суассона, некий Одиже. Вместо того чтобы надеть платье и выйти в приемную, Анжелика сочла подобающим остаться в будуаре у туалетного столика. Знатная дама может себе позволить принимать представителя более низкого сословия в пеньюаре.
Когда Одиже вошел в комнату, она даже не повернула к нему головы, продолжая припудривать пышной пуховкой шею и грудь. В большом овальном зеркале Анжелика увидела, как в будуар вошел по-мещански скромно одетый посетитель. Строгое выражение лица, которое было ей хорошо знакомо, когда-то предшествовало так называемым «супружеским сценам».
— Входите, входите, Одиже, — самым сердечным тоном обратилась к нему Анжелика, — садитесь сюда, на табурет, рядом со мной. Мы давно не виделись, но ведь в этом не было необходимости. Со славным Маршандо наши дела идут просто великолепно!
— Я всегда тревожусь, когда долго не вижу вас, — срывающимся голосом заявил молодой человек. — Потому что за это время вы обычно делаете массу глупостей. Если верить молве, вы собираетесь выйти замуж за маркиза дю Плесси-Бельера. Это правда?
— Истинная правда, друг мой, — небрежно ответила Анжелика, снимая маленькой кистью излишки пудры с лебединой шеи. — Маркиз — мой кузен, и я полагаю, что на самом деле всегда была влюблена в него.
— Теперь наконец вы сумели осуществить все проекты, которые рождались в вашей маленькой честолюбивой головке! Я уже давно понял, что для вас нет ничего невозможного. Любой ценой, какого бы труда это ни стоило, вы стремитесь стать дворянкой…
— Я — дворянка, Одиже, я оставалась дворянкой, даже прислуживая клиентам мэтра Буржю. Если вы действительно в курсе последних новостей, то вам должно быть известно, что я — урожденная Анжелика де Сансе де Монтелу.
— Да, я знаю. И это известие позволило мне понять причину вашего пренебрежения. Вот почему вы отказывались становиться моей женой!.. Вы стыдились меня.
Нервным движением Одиже ослабил воротник, который душил его. Переведя дыхание, он продолжил:
— Я не могу представить себе, почему вы пали так низко, почему, когда мы с вами познакомились, вы были бедной служанкой и почему скрывались от собственной семьи. Но я достаточно разбираюсь в жизни, чтобы догадаться, что вы стали жертвой гнусных преступных интриг, которыми славится королевский двор. И вы хотите вернуться в этот мир?! Нет, я пока что не могу относиться к вам как к знатной даме и поэтому продолжаю разговаривать с вами дружеским тоном, который, возможно, вас уже коробит… Нет, Анжелика, не исчезайте, это было бы страшнее смерти! Ведь из-за одного только мелочного тщеславия вы хотите опять окунуться в эту подлую, лицемерную и глупую среду! Анжелика, ведь вы — женщина, чьим ясным умом и здравым смыслом я всегда восхищался. Как же вы можете оставаться слепой и не замечать изъянов сословия, к которому принадлежите? Вам нужна здоровая атмосфера, в которой вы сможете расцвести. Как вы можете с такой легкостью отказаться от братского отношения, от доброты простых людей — всего, что вы нашли в нашей среде? Видите, я не стыжусь поставить себя на одну доску с мэтром Буржю!.. Вы останетесь в одиночестве среди этих интриганов, чье ничтожество и глупость будут вам претить, или сами станете такой же испорченной…
Анжелика раздраженно положила на туалетный столик свою серебряную расческу. Как ей надоели супружеские сцены, которые устраивает этот несносный Одиже! Неужели даже на пороге Версаля она будет вынуждена выслушивать его проповеди? Она посмотрела на полное, гладкое, с честными глазами лицо молодого человека, на его красивый рот и подумала: «Как обидно, что такой красивый мужчина настолько глуп!» Вздохнув, Анжелика решительно поднялась.
— Дорогой друг…"
"Так, окруженное всеобщим молчаливым согласием, недавнее прошлое Анжелики будто по мановению волшебной палочки провалилось в никуда. Как-то вечером, взглянув на кинжал Родогона Египтянина, молодая женщина подумала, что все, случившееся с ней, было всего лишь кошмарным сном, о котором не стоит больше вспоминать. Ее жизнь идет по давно задуманному плану, — жизнь Анжелики де Сансе де Монтелу, благородной девицы из Пуату, которая, как ей теперь казалось, еще с юности была обещана Филиппу дю Плесси-Бельеру.
Впрочем, исчезновение целой полосы прошлого не могло пройти без маленьких недоразумений."
"О, ты была Анжеликой — этим все сказано! Мы колебались, кем тебя считать: бесстыдницей или ангельским созданием. Мы не смели вынести окончательного приговора, потому что кормилица Фантина предостерегла от этого нас, старших — Раймона, Гортензию и меня, — как только ты родилась. Помню, с каким торжественным, почти грозным видом она произнесла: «Она не такая, как вы.
Она — фея! Она — дочь звезды!» С тех пор ее слова звенели у всех в ушах даже у Раймона, готов поклясться! Ты стоишь передо мной, а я думаю про себя: «Будь настороже, берегись, она — фея, дочь звезды, она не такая, как остальные». Чем больше я на тебя"
"Мне знакомы такого рода «путешествия», — сказал он. — Мне тоже доводилось совершать их во время болезни, при приступах невыносимой боли, причиняемой чересчур усердным палачом, или находясь, под гипнотическим воздействием какого-нибудь восточного мистика — что куда интереснее.
О своей прогулке в образе привидения она предпочитала не говорить даже ему.
Между тем она часто вспоминала о ней, поскольку этот эксперимент не был лишен известной пикантности. Ей не раз случалось, например, глядя в угол между потолком и стенами, удивляться, обнаруживая там лишь балки перекрытия, а не галерею с балюстрадой, откуда с высоты она обозревала всю комнату, мебель, обезумевших людей, младенцев в люльке и женщину в кровати."
"на кого же я похожа? — настаивала Онорина.
— Ну… Мне кажется, что в твоей внешности есть что-то от моей сестрицы Гортензии.
— Она была красивая? — спросила Онорина.
— Не знаю. В детстве не размышляешь о красоте. Но я точно помню, что о ее облике говорили, что в нем есть благородство, королевская стать, то есть красивая походка, правильная осанка, то есть умение прямо держать голову. А ты всегда была именно такой, с самого младенчества."
"Мама! Мне жарко, я хочу пить, — воскликнула вдруг Онорина, которая заскучала без выстрелов и войны."
"Золотце мое! Боже мой! С тобой ничего не случилось, какое счастье!

— Значит, ты не возражаешь, чтобы я оделась мальчиком? — спросила Онорина."
"Одна из песенок, которую девочка, в отличие от прочих, могла спеть целиком, заставила Анжелику прислушаться:
Голосистый соловей, голосистый соловей, Научи меня скорей, научи меня скорей Как мне мужа отравить?
Он ревнивец — как мне быть?
Отправляйся за моря Там волшебная змея:
Между серебром и златом Разруби ее булатом, Кожу поскорей сними И из сердца яд возьми…
— Вот, значит, какие песни вы разучивали у урсулинок? — удивилась Анжелика.
— Это же история Ломбардской Дамы, отравительницы! — попробовала оправдаться Онорина.
— Да, но она трагическая — и тревожная.
Так Анжелике пришлось заговорить с Онориной о своем собственном детстве."
"Вода помогает ангелам спускаться к нам, а огонь помогает нам подниматься к ним. Так он сказал. Вот почему они сжигают мертвецов, чтобы не поднялись на небо.
Так вот что она запомнила из рассказов индейца.
— Ты права, — с улыбкой кивнула Анжелика. Онорина вынесла из Вапассу куда более обширные знания, чем она, и не было ничего удивительного в том, что девочка глубже взрослых воспринимала детской интуицией слова индейцев, их истинные намерения и верования!
— Как-нибудь воспользуюсь, — со всей серьезностью заявила Онорина.
— Чем?
— Огнем, чтобы взлететь!
Рука Анжелики, подносившая кружку к губам, замерла на полпути.
— Пожалуйста, не надо! Огонь опаснее воды.
— Тогда пей!"
Как мы видим по урывкам, Филипп очень опасный человек. И духи приходят с водою, а мы уходим с огнем.
"Она подняла глаза и встретила его застывший взгляд, как если бы он вдруг снова отдалился от нее."
Такая привычка с застывшим взглядом и у Онорины.