Западня

Большой снег пророчили еще с конца октября, а в первую субботу ноября он и навалил. Но шел как-то безветренно и беззлобно, а это, вроде, даже и романтично, то есть мне под настроение. Наш Дворец культуры — воистину дворец, на фоне остальной барачной архитектуры казался колоссом социалистического процветания. Его монументальность изящно подчеркивал греческий портик, подпертый шестью толстенными колоннами, растущими из широченного мраморного крыльца. Если достаточно произвольно трактовать слово «культура», то культ — служение, а ур — свет. Получается, тут и служили свету, как могли в современных условиях и согласно новым социалистическим традициям.

***

Вот сегодня — суббота, и служение свету будет выглядеть как танцы до полуночи по билетам стоимостью 50 копеек. Я в этот снежный вечер был преисполнен всяких романтических предчувствий и бодро шагал по свеженькому снегу, пытаясь даже местами поскользить на своих «корочках». У меня сегодня вроде как свидание, оно правда не назначалось, но я был уверен, что мы еще раз станцуем с ней под «Эти глаза напротив». Говорили, что это вроде вальс, но я, как и большинство моих сверстников, просто топтался по деревянному полу спортзала и старался сильно не прижиматься. А снег, надо заметить, усиливался, но все так же безветренно и мечтательно.

Во Дворце культуры танцевальные вечера проходили совсем не так, как в горсаду, где всегда, как на самой площадке, так и вокруг нее, не хватало освещения. И хотя тут и там сновали милиционеры и общественники с красными повязками, в кустах пили из горла и дрались по-юношески шумно и показушно. Зато тут все было солидно, с гардеробом и буфетом, где можно было угоститься бутылочным пивом, а особо избранным — даже лизнуть кислого рислинга. Так мы пытались вписываться в культуру. А она — в нас, несовершеннолетних. Как правило, девчонки с наших забытых участков сюда не добирались.

Здесь блистали особы городского формата, со своими статусными манерами и, конечно, прическами. Здесь даже можно было высмотреть Бабетту, идущую на войну. А наше ВИА конечно же пыталось подражать Beatles, и не только в своих мальчишеских прическах, но и в исполнении. Под Yesterday наши сердца замирали в ожидании больших чувств, чего-то нового и совершенного. А ведь наши ВИА исполняли свою музыку на самодельных гитарах, но так, как многие не смогут даже на самых именитых инструментах! Это было время романтических ожиданий и новых откровений.
 
***

По одиночке и группками подкатывали к дверям по скользкому крыльцу, стряхивали с ног снег и заходили во дворец. В гардеробе сдавали верхнюю одежду, а девочки надевали каблучки и уже в них топотили по старому протертому паркету вестибюля. Тут все сбивались кучками и, конечно, у нас была своя. И на эту нашу кучку сегодня было две бутылки «Тамянки», три бумажных стаканчика и две ватрушки с джемом. Это было бы просто шикарным ужином в технарской общаге.

Я, конечно же, зырил по сторонам, и успокоился лишь тогда, когда увидел недалеко ее платье в больших белых розах. У нас те, кто претендовал на девочку, должны были обязательно за нее побороться. И, возможно, поэтому под лестницей уже кто-то дрался. Я-то всегда был за то, что влюбляться и жениться надо только там, где родился и вырос, а не где-то далеко искать свое место под солнцем. Вот оно, тут, твое место, и дано оно тебе по праву рождения. Но если за свои права придется бороться, то мне казалось, что я к этому готов. Честно сказать, я опасался драк не потому, что меня могли побить или даже покалечить. Была причина более
трагичная.

После каждой драки, даже самой легкой, одеж-ду на мне рвали в клочья. Это была проблема для семьи. Родители, видя, что я взрослею, старались меня приодеть. А я, было, возвращался без побоев, но в лохмотьях. Это было какое-то проклятье, и мама всегда от того плакала.

Из-под лестницы дружинники выволакивали дерущихся, а в зале визжали струны — это ВИА настраивался на хорошую музыку. Соло-гитарист Коля был нашим приятелем. Он пришел с нами поздороваться, выпил из бумажного стакана, и быстро убежал. Народ сегодня собрался совсем разный, но большинство все же были учащимися. Однако были те, кто отсидел свои срока, и те, кто только собирался.

Это тоже была часть романтичного восприятия действительного положения вещей. Уже давно не было войны, но молодежь не перестала играть в чику и пристенок, как и не перестала делать из напильников ножи с наборными хищными рукоятками. Все это прилипало, как окалина отцов и дедов, которые еще жили рядом с нами. Это было то время, когда врать было опасно, а трусить — стыдно. А год если был грибной, то считалось, что к войне. Еще в этом дворце культуры у нашей компании был приятель по имени Шурик. Возрастом он был постарше, но по манерам — рядом с нами. Шурик числился работником сцены. Как он стал с нами приятельствовать, уже никто не помнил, но всегда приходил с какими-нибудь местными новостями, которые, похоже, подсматривал. Шурик любил это дело, а щелей во Дворце культуры хватало. Рукава на его рубахе были всегда короткими, ибо руки были длиннее положенного, и они венчались здоровыми кулачищами, которые он в случае надобности пускал в ход.
Лицо он имел лошадиное, вытянутое, с длинным носом и тяжелым, раздвоенным инопланетным подбородком. Голову его украшали рыжие кучеряшки. При всем этом он часто улыбался, и в ту субботу тоже. Он выпил стакан «Тамянки» и, целиком съев ватрушку, убежал, наказав не расходиться. От него остались две контрамарки на танцы, а еще две нам принес соло-гитарист. Билеты мы старались не брать, экономили.

Мы гурьбой толпились у подоконника, а на улице в свете горбатых фонарей снег падал теперь уже хлопьями, создавая какое-то волшебное и даже новогоднее настроение.  Опять же появился Шурик, держа в руке похожую на артиллерийский снаряд бутылку рислинга. Тут же он вытащил из кармана конфеты «Пилот», которые пролежали все сроки, и шоколад от белых внутренностей отслаивался сам по себе. Еще был хрустящий газетный пакетик, в котором было что-то похожее на веник с черными пожухшими плодами. Так вот, этот веник был когда-то большой кистью винограда, уже засохшей и увядшей. Может для кого-то эти ягоды уже были плохими, но для нас — в самый раз. Все это он вымогал у сиськастой буфетчицы, про которую что-то намедни узнал. Может, для кого-то Шурик и был придурком, но для нас он был товарищем.

И вот уже толпа начала напирать в зал, откуда слышались мелодии, которые останутся в нас навсегда и будут напоминать о том времени, когда детство закончилось, а взрослость еще не наступила.

***

В зале приглушили свет, и по стенам и потолку пустили разноцветных зайчиков; впечатление, что Новый год пришел, усилилось еще больше. А я ждал «Эти глаза напротив» и, как снайпер на мишени, был сосредоточен на белых розах, которые то пропадали, то появлялись в толпе. Мне казалось, что я спокоен и сосредоточен в этом искрящемся музыкальном пространстве. И я дождался, звезды сошлись.
Я двинулся в сторону желанных впечатлений, и тут меня ждало страшное разочарование. Платье оказалось тем же, а девушка была другая. И она презрительно фыркнула в мою сторону. Я почувствовал себя обескровленным, хотя меня и не обманули, так как ничего не обещали, но успокоить свой мандраж я не мог. И, двинувшись в другую сторону, оказался в центре какой-то свары. Мужик давно не нашего возраста одной рукой держал женщину за ворот блузки, а другой бил ее наотмашь по лицу. Женщина молчала, а мужик паскудно ругался, и в то время, когда он замахнулся для следующего удара, я ему в челюсть накинул свой правый боковой. Он упал, потянув за собой женщину. И тут стало понятно, что я его не вырубил.

Его приятель, стоящий рядом, сунул было руку в карман, но тут у него под носом оказался кулачище Шурика, который все это видел, и все вроде как устаканилось, но тут ключевое слово «вроде как». Я впал в еще большее огорчение, что, будучи боксером-перворазрядником, не смог его вырубить, хотя мужик был крупный, с бычьей шеей, а во мне всего-то 57 килограмм.

И тем не менее, мое настроение было окончательно испорчено. Ко всему прочему, в моих «корочках» хлюпали мокрые носки и спрашивали, как я собираюсь добираться домой, если снегу уже по колено. Вот так романтическое настроение сменилось серым неаппетитным пессимизмом.

***
Очарование праздника куда-то улетучилось, но таких, как я, было мало. Народ танцевал и веселился, зажимался и целовался. Шурик, заметив, что я совсем раскис, потащил меня в зрительный зал, где проходила репетиция народных танцев, и показал мне тайные ходы под сценой и даже щель в комнату завхоза, где он и спалил буфетчицу за прелюбодеяниями. Для сугреву он меня угостил хорошим грузинским чаем второго сорта. При всем этом я пытался как-то подсушить туфли у электрического рефлектора, и хоть ничего до конца не просохло, но уверенности у меня прибавилось.

В фойе уже девчонки переобувались, а мальчишки лихо и показушно курили. Снег так и не прекратился, и всем сегодня предстояло топтать свои тропки в белом саване. Уже около самого выхода кто-то дернул меня за рукав. Это была та самая женщина, которую били по лицу.

И я не нашелся с ответом, сказав:

— Мадам.

И она ответила:

— Мадемуазель.

То ли прикололась, то ли не знала разницу. Она теребила меня за рукав и звала в провожатые. И когда я понял, что это в мою сторону, то, конечно, согласился. Хотя мои ноги начинали подмерзать и, конечно, были против. Она ожидаемо не взяла меня под руку, а тащилась след в след, вцепившись в рукав куртки.

Снег продолжал падать, и его хлопья были различимы даже в темноте, но романтическое настроение не возвращалось. Мадам-мадемуазель сзади все время что-то верещала, но как-то тихо, и я даже не пытался вслушиваться.

Я сейчас думал только об одном — батарее с паровым отоплением. И вот мы прошли мостик с шаткими перильцами, который условно отделял новый город от его же прошлого, от тех мест, в которых обитали такие, как я. Тут началась барачная территория, и первый из бараков углом торчал из сугроба. И объявились люди — здоровые мужики, одного из которых я узнал. Это была западня, куда мадемуазель меня и доставила. Мужчины стояли молча в ряд, а она наконец-то отцепилась от моего рукава и, как мне показалось, то ли заплакала, то ли завыла.

***

И мне этот звук в белой пелене дал ясно понять — меня ждут, чтобы убить. И тот же звук дал мне возможность собраться, ведь боксировать со мной никто не стал, а просто начали бить чем-то тяжелым. Последнее, что я увидел, — блеснувший в барачном оконце свет, после чего окончательно потерял связь с реальностью. Это уже барачные видели, как меня спешно прикапывали в сугроб, и точно видели среди них женщину. И кто-то еще видел, как ладошками барачные меня выкапывали и потом несли на простыне, а затем по-фронтовому тянули к месту, куда могла подъехать буханка скорой помощи. Да еще и буханку толкали в гору. А потом в барачной полутьме женщины, вопреки своим привычкам, доставали из своих тайников водку и наливали своим мужикам за то, чтобы небесные силы спасли меня.

***

В свои 16 лет мы все уже понимали уголовную азбуку, и было ясно, что те, кто в законе, никогда не пойдут на такое. Это были какие-то лохмачи, наверное, вербованные, со своими правилами. Они в этой среде были обречены.
Ну а пока мне надо было выживать. Но от того света я был очень близок: голова вдребезги, сломаны обе руки, и все это на фоне тяжелейшего воспаления легких. У тех лохмачей сохранялась реальная возможность меня упокоить. Первые двое суток я плавал в серой пелене, где нет-нет, да всплывали белые розы. Но уже где-то через неделю мог разговаривать, благо зубы были целые, и язык не прокушен. Кормила меня медсестричка, тоже из барачных, она была сестрой моего уличного товарища, и, похоже, сейчас ее проинструктировали, так как вся готовка для меня была явно домашней. Она меня с ложечки кормила и все время, забавно морща носик,спрашивала:
 
— Больно?

Больно, конечно, было, но через две недели я уже уверенно сидел, и голова перестала выглядеть квадратной от бинтов и накладок. Тогда и случилось невероятное событие, и автором той невероятности был Шурик. Он нашел тот «букет белых роз» и пришел с ней ко мне в больничную палату. А в ту субботу она не пришла по той причине, что у нее была репетиция в коллективе народных танцев.
Получилось совсем комично — когда я под сценой сушил носки, она надо мной на сцене танцевала «Барыню». Шурик ей рассказал обо всех злоключениях той субботы, и она согласилась пойти ко мне в больницу. Звали ее Кристина, она была трепетным и мечтательным существом. Она сидела на стульчике и с волнением рассказывала, что в следующем году окончит школу и поедет поступать в хореографическое училище, и это и есть мечта всей ее жизни. Была как-то очень по-земному удивительной и трогательной. Обстоятельства сложились так, что наша первая встреча стала и последней. Годы затушуют в памяти ее ангельское лицо. Но, если мне когда-нибудь зададут вопрос, любил ли я когда-нибудь, то этот образ память неизменно обновляет, и он светел.

***

Молодой следователь с хорошей выправкой и правдивыми голубыми глазами первый раз
посетил меня только через две недели после случившегося. Он тогда записал все, что я помнил, и мою собственную оценку произошедшего. Писать я ничего не мог, потому что обе руки у меня были загипсованы. Дней через 10 он пришел еще раз с хорошими новостями — банду взяли прямо на месте грабежа, но брали трудно, с заложниками и стрельбой. Двое оперативников были ранены, один из бандитов убит.
За этой бандой был целый шлейф грабежей и убийств. И вина их не требовала больших усилий в доказательствах. Только с женщиной не очень получалось. Ее, вроде как, и видели свидетели, но участие в самих преступлениях не прослеживалось. Она как-то все время оставалась за кадром. И получалось, что только я мог дать уличающие ее показания.

Из показаний женщины следовало, что за собой банда ее таскала по той причине, что она — кассир банка, ее планировали использовать в ограблении. Но случилось так, что они ее с дочкой взяли как раз в день выхода в очередной отпуск, когда ее допуск к денежному хранилищу был приостановлен безо всяких оговорок.
А дочь держали где-то в бараке у одноногого упыря. Сейчас все эти показания проверяют.

Про меня же она утверждала, что я сам шел в эту западню, и что она пыталась меня отговаривать, но я ее не слушал. Ей приходилось говорить тихо, потому что за ними шел соглядатай, которого пострадавший не заметил. Истерически она кричала не из цели подбодрить убийц, а из желания привлечь народ, что в конечном счете и произошло.

Следователь хотел, чтобы я подтвердил, что эта мадемуазель сознательно меня вела
на заклание и всячески содействовала попыткам меня убить и закопать в снег. Следователь ушел, а я уже ни в чем не был уверен. Если они хотели просто убить меня, то могли сделать это во Дворце культуры, ну или рядом с ним, но они хотели устроить казнь, для того и организовали западню, где ждали меня с кусками арматуры. Они хотели не просто убить, а еще и поломать. Так удовольствие было бы ярче. По всему похоже, что эти натуры были артистичные, потому и приперлись на танцы к старшеклассникам, а тут я, весь из себя разочарованный, со своими приемчиками.

И я вдруг отчетливо вспомнил, что ее действительно били, и ведь она меня не вела, а тащилась сзади, вцепившись в рукав, и что-то без остановки гундела, но я был погружен в страдания по несостоявшемуся свиданию и ни на что не реагировал, только на околевающие ноги. И вот эти свои мысли я уже изложил в официальном протоколе за собственной подписью.

А следователь был совсем не против: его мозаика сложилась. Да и девочку нашли живую и здоровую. Следователь, как-то не рисуясь, сказал, что заплакал, когда мама и дочь встретились. И я ему поверил.

***

Весна к нам приходит всегда по-разному. В марте и апреле она всегда только на календаре. Может потому у нас нет ни ландышей, ни мимозы. Но вот к майским праздникам весна всегда с нами. Городок преображается, и это видно даже по тому, что из самого складского чрева, как из медвежьей берлоги, достают автоматы — те, что с газ. водой. Их намывают, расставляют рядком на центральной площади, и они по-весеннему шипят и хрюкают.

К майским я совсем оправился. И уже дважды был на тренировках, конечно, в среднем темпе. Сейчас все мое самосознание искало возможности сдать техникумовскую сессию. Но хочу сказать, что я начал готовиться, как только обрел возможность самостоятельно переворачивать страницы.
 
В тот день, 8 мая, все готовились к завтрашнему празднику. Я сидел у клумбы Дворца культуры, так, просто птичек слушал. А через скамейку от меня сидела совсем уже бабушка, но с книгой в руках, и, как только я отвлекся на первую, наверное, в этом году, бабочку, старушка словно растворилась в воздухе, оставив книжку. Я не смог побороть любопытство и пошел посмотреть, что она читала. Это была книга в черной, довольно затертой обложке, с желтыми страницами — «Сумма технологий».

Возможно, это было знамение, которого я не понял, а фигура женщины была моей судьбой. Я сидел и смотрел, но не на книгу, а на рвущиеся к небу тюльпаны, которые, казалось, на глазах прорастали к солнцу из заботливо взрыхленной земли. А мимо туда-сюда бегал Шурик: он монтировал музыкальное оформление сквера, но что-то не получалось. Колокола-колонки выдали лишь жалобные всхлипы, но Шурика это радовало: значит, контакт был.

И вот тут Шурик подошел, держа за руку девочку лет, наверное, семи. Она была совсем худенькая, с тоненькими косичками и держала в свободной ручке красный флажок на карандашном древке. Шурик ничего не успел объяснить, и она протянула мне флажок, а из динамиков колокола запел Валерий Ободзинский — «Эти глаза напротив».