Пассажир

1

Алексей Ниткин прислонился плечом к стеклу и вперил усталый взгляд в панораму вечерней дороги. Листья на земле, прихваченные тоненькой чешуйкой льда, грязные творожистые сопки снега под нестройными рядами мелких кустов, пульсирующие светом фонари под грозно нависшим черным небом - все проплывало мимо, навевая на Ниткина тоску.

В слабом свете фонарей голые деревья напоминали худощавые тела антропоморфных созданий. Они тянули к автобусу длинные артритные пальцы, но тот плавно проезжал мимо, не касаясь веток.

Взгляд Ниткина не задерживался ни на чем, отчего казалось, что мир медленно растворяется в вечерней тьме. И только опустив взгляд на асфальт, можно было понять, как стремительно они несутся - под сотню, не меньше.

До конца поездки оставалось минут десять. Ниткин понял это по наступившему участку дороги, не освещенному фонарями: лампы в них давно перегорели, а менять их городские власти не спешили. Зато за последние месяцы эта темнота стала личным ориентиром в однотипной дороге, что дом уже близко.

С потолка автобуса сиротливо светила лампочка, и в тот миг, когда за окном сгустилась тьма, Ниткин увидел в оконном стекле свое отражение - на него мрачно и чужеродно глядело осунувшееся лицо. Морщинистое и худое, оно напоминало сухофрукт - изюм или чернослив. Заросшая голова с седыми, похожими на листья плакучей ивы волосами, делали облик неряшливым и немного диким.

Притом, что человеком Ниткин был мягким и сентиментальным, густые брови, будто сползшие под своей тяжестью с невысокого лба на серые глаза, делали его взгляд тяжелым и враждебным, как у грифа. Ему об этом часто говорили и родственники, и коллеги по работе.

Примечательным было другое: увидев себя в отражении, он вдруг с болезненной отчетливостью осознал, насколько сильно он постарел.

Не то чтобы Алексей принимал себя за юношу, все-таки ему шел седьмой десяток и даже замужняя дочь уже осчастливила его рождением внучки, но всё равно старость в его представлении по-прежнему оставалась эфемерной и далекой. Сейчас же туман в голове неожиданно развеялся, и из отражения на него смотрел незнакомый человек. Старик.

Ниткин обладал элегическим темпераментом и был чувствительной натурой. В свободное время он втайне от всех занимался поэзией, время от времени сочиняя по-детски наивные стихотворения о дружбе, верности и безответной любви. Изливая на бумагу сублимат из душевных переживаний, накопленных за долгие годы, он прятал исписанные листы от жены в томике Есенина из домашней библиотеки, с трепетом лелея мечту когда-нибудь издать свой собственный сборник.

И теперь внезапное прозрение колко отозвалось в чувствительном к меланхолическим перепадам мозге.

«Как же так, - с ужасом подумал Алексей, - на что я трачу свою жизнь изо дня в день? На работу, где мне найдут замену в тот же день, как я уйду?»

Работу свою Ниткин не любил. Среднестатистический бухгалтер в одной из крупных (по меркам маленького города) мебельных компаний, он всем своим видом олицетворял существо незначительное и мелкое. Ни о каких карьерных амбициях, ловле звезд с неба или банальном энтузиазме речи быть не могло.

Найти друзей или близких по духу товарищей ему не удалось. Интроверт по сути, он ценил в людях душевную красоту, эрудицию и тонкость внутренней организации, тогда как фокус коллег, по мнению Ниткина, был преступно поверхностен и сосредоточен исключительно на внешности.

К слову, внешностью Ниткин похвастаться не мог. Он напоминал карикатурно неказистого героя советских комедий. Интеллигентный аскет в бесцветном мешковатом свитере поверх крахмальной рубашки, в брюках с высокой талией, он держался всегда настолько скромно, что выглядел виноватым. Достаточно добавить к его образу круглые очки в толстой оправе - и и получится гайдаевский персонаж, от которого на лице невольно расплывается улыбка. Впечатление укреплялось излишней застенчивостью и природной неловкостью, из-за которой коллеги позволяли себе с фамильярной бестактностью называть Алексея Ниткина Лёшкой.

Передергиваясь каждый раз от развязности обращения, Ниткин, всегда желавший к себе серьезного отношения, свое неудовольствие, однако, не выказывал. Стоически терпел, списывая все на деградацию нравов молодежи - большинству коллег он действительно годился в отцы.

Из всего сказанного становилось понятно, что ни карьерный рост, ни товарищество, ни осознание важности от выполняемого дела для Ниткина роли не играли. В своей работе он ценил исключительно финансовую стабильность. Платили хоть и немного, но на жизнь ему хватало.

Он знал, как трудно найти в наше непростое время стабильный заработок, а потому держался за теплое, насиженное место обеими руками. Гнаться за более удачным вариантом он считал затеей рискованной (ведь в попытке поймать летящего в небе журавля можно было навсегда потерять пойманную синицу), а потому откладывал ее на неопределенный срок.

Подобный подход проявлялся не только в работе: инерция сопровождала Ниткина всегда.

Если постараться схематически изобразить его жизненный путь, получится пунктирная линия, соединяющая отдельные памятные события. Детство, учеба, работа, женитьба, рождение ребенка - каждая из этих вех отражалась на ровном пути едва заметным колебанием. Никаких зигзагов и крутых разворотов. Линия вызывает ассоциации со слабым пульсом умирающего человека на экране жизнеобеспечения.

А ведь душа Ниткина с юности изнывала по вихрю страсти, по бунтарской лихости и безрассудности поступков. Мысленно стараясь равняться на лермонтовского Печорина, он не мог с собой ничего поделать - природа брала верх каждый раз и сложные чувства и импульсы, проходя через множество ситцевых фильтров, так и оседали внутри.

Головокружительной любви, о которой он так рьяно мечтал в юности, встретить ему тоже было не дано. Тем не менее, в тридцатилетнем возрасте он все-таки женился. При его застенчивости это само по себе было серьезным достижением. Хоть инициатором в отношениях, стремительно переросших из деловито-формальных в семейные, он не был.

С будущей супругой он познакомился в заводской столовой будничным ноябрьским днем. Душный гулкий зал с невзрачными липкими столами и вечным запахом щей - не самое романтичное место, однако именно в нем сошлись настолько непохожие друг на друга люди.

Ниткин, тогда еще младший бухгалтер с вечно влажными от волнения ладонями, сидел в углу над раскрытым журналом, вяло ковыряя вилкой остывшую котлету. Она возникла перед ним внезапно - не спрашивая разрешения, тяжело поставила свой поднос с едой на его столик и опустилась на стул напротив так, что пластиковое сиденье жалобно скрипнуло.

Звали ее Верой. Была она женщиной крупной, ширококостной, с массивным бюстом и низкой посадкой головы. В её лице- круглом, румяном и не лишенном женского обаяния, сочеталась и провинциальная простота, и начальственность. Темно-бордовый брючный костюм сидел на ней в обтяжку, делая ее похожей на партийного функционера.

Ниткин от внезапного вторжения в личные границы как бы скукожился и, неловко попытавшись отодвинуть свой журнал, чтобы освободить даме место, отчего чуть было не пролил на себя стакан с компотом.

— Не смущайтесь вы так, - усмехнулась она, - если не против, я с вами посижу, а то мест совсем не осталось.

Ниткин с даже излишней горячностью заявил, что он нисколько не против ее общества, хотя и отметил про себя, что свободных мест в зале все же было много.

— И котлету доедайте, - на ее лице заискрила кокетливая улыбка, - а то так и останетесь худеньким.

Вера работала методистом в техникуме. Она была разведена и жила с пожилой матерью - об этом она сообщила в первые десять минут знакомства, пока Ниткин растерянно кивал, не зная, куда деть непослушные руки.

Вера, несомненно, не укладывалась в его представления о девушке, которую он искал для роли своей спутницы, но его определенно подкупила ее властная прямота. Она выгодно отличалась от окружающих его людей, которые говорили намеками и полутонами - Вера рубила фразы как дрова, точно и наотмашь. Хоть порой и грубо.

На следующий день они увиделись на том же самом месте, а на третьей встрече уже шагали под руку по аллее парка, находящегося неподалеку от их мебельной компании.
Она была старше его на несколько лет. Разница эта ощущалась не столько в возрасте, сколько в жизненной хватке. В отличие от Ниткина, Вера действовала решительно и уверенно. Она взяла его под руку первой, она же в последствии выбрала и день для подачи заявления в загс, и кольца.

— Лёш, не смеши меня, - оборвала она его робкую попытку возразить насчет выбора даты. - Ты сам-то понимаешь, чего хочешь? Вот и помолчи.

И он молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что нашел в ней ту определенность и решительность, которой не нашел в себе. Вера стала для него жестким, надежным каркасом, не дающим ему рассыпаться. Она решала, когда и куда им нужно ехать на отпуск, на что ему тратить деньги и чего хотеть от жизни.
Ниткину отводилась роль благодарного исполнителя, и поначалу это принесло ему неслыханное облегчение- с его плеч будто сняли тяжелый мешок ответственности.

Однако постепенно властная рука начала душить. Обладая выдающимся даром переворачивать любую ситуацию так, что Ниткин оказывался неизменно виновен во всем, Вера проедала плешь мужу в любом аспекте совместной жизни. Задержался на работе - надувала губы и заставляла оправдываться; подарил на годовщину недорогой подарок - устраивала скандал, уничижительно и колко обзывая мужа скупердяем; подарил слишком дорогой подарок - тот же результат, но клеймо уже с противоположным значением: транжира.

Делала это она не из злобы и не потому, что была стервой, а просто потому, что такова ее природа.

И со временем он привык. Привык к её окрикам, звучавшим вперемешку с ласковыми интонациями; привык, что его скромные литературные потуги она именует «бумагомарательством»; привык к тому, что последнее слово всегда остаётся за ней.
Коллеги, изредка видевшие их вместе на корпоративных посиделках, посмеивались за глаза: «Идёт Лёшка под конвоем». Вера действительно держала его на коротком, туго натянутом поводке.

В редкие задумчивые минуты одиночества, запершись в туалете или засидевшись на работе над годовым отчетом, он вдруг ловил себя на мысли, что семейная жизнь у него сложилась совсем не так, как ему виделось в годы юности, но мысль эта была мимолетной и опасной, и он торопился погасить ее.

Сейчас, глядя на свое осунувшееся бледное лицо в отражении автобусного окна, он вынужден был констатировать, что начавшаяся рефлексия с неуклонной плавностью приближалась к страшному выводу о бездарно прожитой жизни. И что опять наступила такая минута, когда нужно либо снова спрятать голову в песок, либо принять горькую правду.

На ум даже пришла давно забытая аналогия с поездом, который все время идет вперед к лучшей жизни и приближается к заветной шпале, неотличимой от соседних, тогда как жизнь все проходит мимо. Он прочел ее в одном из модных романов несколько лет назад и посчитал забавной, а теперь вынужден был констатировать, что сам стал этим поездом.

2

Ниткин зажмурился и передернулся, как бы стряхивая с себя наваждение, а затем отвернулся от окна.

Он посмотрел сначала на водителя - бритоголового мясистого мужика с крупными, немного обвислыми щеками, который своим грозным видом походил одновременно и на Муссолини, и на бульдога из мультфильма про Тома и Джерри, а затем перевел взор на подростка, сидевшего напротив. Мальчик держал смартфон обеими руками и бегло тыкал в экран большими пальцами, видимо, набирая сообщение. Взгляд его при этом был настолько завороженным и оторванным от реальности, что Ниткину стало противно.

«Одни зомби кругом», - подумал он.

Однако секунду подумав, он сам полез в карман пальто и достал оттуда свой старенький телефон. От прикосновения телефон засветился, демонстрируя фотографию на экране блокировки - на ней была курчавая девчушка лет пяти в смешной вязаной шапочке и с веселой задорной улыбкой. Это была Полина, единственная внучка Ниткина.

При одном взгляде на ее курносое личико, густо присыпанное карамельными веснушками, на его губах медленно расплылась умиленная улыбка.

Погасив экран, он убрал телефон обратно в карман и продолжил предаваться воспоминаниям.

Вера забеременела почти сразу после свадьбы и в августе, в душную лунную ночь, родила Ниткину дочку. Помнится, когда медсестра вынесла новоиспеченному отцу маленький сверток, в который был завернут ребенок, этот крохотный человечек с красным сморщенным лицом и слипшимися, как у котенка глазами, он не совладал с собой и заплакал - тихо, почти стыдливо, отвернувшись к стене.

Назвали ребенка Любой, в честь матери Веры. Это решение не было обоюдным, Ниткину больше хотелось назвать дочь Настей, но возражать жене он не стал, с философской мудростью отметив про себя, что главное, чтобы дите было здоровым.

А в плане здоровья у Любы проблем не было. Она пошла в мать и с самого детства была крепким, коренастым ребенком. Та же крупная кость, тот же басовитый голос, от которого Ниткин иной раз внутренне цепенел.

Унаследовав от мамы командирские задатки, она в пятилетнем возрасте не только умело помыкала отцом, но и безоговорочно доминировала над сверстниками, заставляя тех играть и вести себя так, как того пожелает она.

В подростковом возрасте Ниткин стал замечать во взгляде дочки ту снисходительную усмешку, которую видел во взгляде Веры.

«Пап, ты опять с книжками своими возишься?», - иногда бросала Люба через плечо с такой взрослой интонацией, что Ниткин иногда даже робел, не зная, как ответить ребенку.

Иными словами, Люба росла сильной, прагматичной, а порой и жестокой девочкой. Гены матери взяли верх, и дочка была лишена тонкой поэтичной организации своего отца.

Ниткин, разумеется, ее очень любил, но любовь эта временами казалась ему безответной - холодное и немного высокомерное отношение Любы к отцу проявлялось на протяжении всего взросления девочки.

Попытки найти общие темы неизменно заканчивались провалом - Люба демонстративно зевала, когда Ниткин пытался свести мосты с девочкой. А той душевной близости, о которой он мечтал, украдкой наблюдая за другими отцами на детской площадке, не было и в помине.

Привыкший за время совместной жизни с Верой быть тихим, незаметным человеком, со временем Ниткин свыкся и с таким отношением дочери.

Повзрослев, Люба отучилась на юриста, а в двадцать три года вышла замуж. Муж оказался коллегой дочери и при знакомстве очень не понравился Ниткину - показался заносчивым и нагловатым молодым человеком.

Однако Вера выбор дочери одобрила. «Сразу видно, что мужик»- назидательно подняв указательный палец продекламировала она.

Свадьбу сыграли через пару месяцев в спешке, чтобы подозрительно округлившийся живот Любы не бросался в глаза немногочисленным гостям.

Церемония прошла скромно. Ниткин бедным родственником сидел с краю праздничного стола, теребил пальцами галстук и чувствовал себя лишним.

А через некоторое время родилась Полиночка.

Случилось то, на что он уже даже не рассчитывал: ища всю свою жизнь родственную душу и не находя ее ни в коллегах, ни в жене, и ни в дочери, он неожиданно нашел ее в этой маленькой девочке с вечно отбитыми коленками и звонким голоском.

Полиночка не пошла ни в мать, ни в бабушку. В ней наконец проступили то, что Ниткин считал своей слабостью: мечтательность, чувствительность, тихая задумчивость и безграничная нежность. С детства проявляя любознательность, она могла долго и внимательно за чем-то следить, а затем обернуться к дедушке и задать такой вопрос, от глубины которого Ниткин даже терялся.

«Дедушка, а что было бы, если б меня никогда не было?». Или «Зачем мы спим, и где живут сны, когда мы просыпаемся?»

Она была его породы. Его кровинушка.

И любила она его, как будто даже сильней родителей. Любила искренне, а не из расчета. Не за что-то, а просто так - любила так, как могут только дети.
В те дни, когда дочь приводила ее в гости, Полина с порога бросалась дедушке на шею, отчего Ниткин иной раз смахивал проступившие слезы, чем очень веселил жену с дочерью.

Сейчас Полина наверняка уже ждала его дома - накануне Люба обещала привести ее на ночевку. И от осознания, что всего через каких-то десять минут он увидит любимого человека, Ниткин почувствовал, как в груди что-то теплеет. Мрачные мысли о бездарно прожитой жизни отступили, ушли в тень.

Подобрав дипломат, который всю поездку находился у него в ногах, он поставил его на колени, приоткрыл и достал плюшевую игрушку, которую купил в ларьке у автобусной остановки.

Она представляла собой человекоподобного монстра из какой-то компьютерной игры с гротескно-длинными конечностями и ярко-синей шерстью. Крупный рот существа был обрамлен алыми губами и был оскален в широкой улыбке. Устрашающие ряды острых зубов, похожих на белоснежного цвета осколки разбитого стекла, сильно диссонировали с доброжелательными круглыми глазками, отчего выглядел монстр еще более жутким. Тело было покрыто синей шерстью, и только кисти и стопы с недоразвитыми пальцами были желтыми.

Будучи человеком, который всегда был злостным противником подобных страшных игрушек и считавшим, что за ними стоит супостатский коллективный Запад, а целью их служит моральное разложение молодежи и привитие им жестокости, он, тем не менее, не смог отказать внучке, когда она попросила его купить ей именно такую игрушку.

«Может быть, лучше я подарю тебе куклу?», - поначалу мягко попытался отговорить ее Ниткин, на что получил решительный и безусловный отказ. Желание угодить девочке и увидеть в ее глазах искреннее счастье и радостную улыбку, от которой он просто таял, оказалось сильнее принципов.

Автобус начал притормаживать. Ниткин, спохватившись, вернул игрушку обратно в дипломат и, захлопнув его, торопливо поднялся с места. Придерживаясь за поручень и все еще улыбаясь своим мыслям, он двинулся к выходу.

Впереди ждал дом, ждала Полиночка. Он понял, что ради этого маленького человечка он и был рожден, что вобрав в себя все самое хорошее, она навсегда будет для него тем айсбергом добра и любви, к которому он будет стремиться и ради которого будет делать все, что в его силах.

От депрессивных мыслей в голове не осталось и следа.

«Жизнь, какая бы она не была, прожита не зря», - мысленно подвел итог череде недавних переживаний Ниткин.

Подобравшись к закрытым створкам автобусных дверей, он с нетерпением ждал конца поездки.

Автобус, качаясь и кренясь из стороны в стороны, медленно приблизился к обочине, после чего наконец остановился. Когда дверцы со скрежетом раскрылись, в лицо Ниткина ударил сырой ноябрьский воздух. Облегченно выдохнув, он торопливо шагнул вперед.

Нога, на которую он переложил вес своего тела, при соприкосновении с тротуаром ушла в сторону. Отчетливо послышался сухой хруст, и Алексей Ниткин с беспомощным вскриком неловко упал на оледенелый асфальт.

3

В палате повисла тишина. Я сидел, согнувшись на непокрытой койке напротив Ниткина, и, опершись локтями в колени, держал завернутую в трубку историю болезни.

Ниткин, раздетый до майки и нижнего белья, со взъерошенной головой и сумрачным невидящим взглядом, лежал укрытый больничным одеялом. Головной конец его койки был поднят, а его костлявая, безволосая нога покоилась на шине Беллера.

Через пяточную кость была проведена спица, к которой крепилась металлическая скоба; а к скобе, в свою очередь, был привязана пятилитровая баклажка с водой - она то и тянула ногу дедули. Устройство называлось скелетным вытяжением, его временно накладывают пациентам при сложных переломах голени в ожидании операции.
Соседа по палате у Ниткина не было. Помимо кроватей, в тесном помещении ютились две тумбочки, пожелтевший от старости холодильник и стоящий на нём пузатый серый телевизор - из тех, что электризуют волосы на руке при включении и издают низкочастотный гул.

На тумбочке у окна помещался потрепанный коричневый дипломат образца начала двухтысячных с кодовым замком. К дипломату была прислонена синяя плюшевая игрушка. Длинные ноги ее свисали вниз, а голова безвольно завалилась мордой к кожаному боку.

Ниткин посмотрел в сторону игрушки, тяжело вздохнул и наконец нарушил тишину:
— Вот, в принципе, и всё… А скоро меня будут оперировать?

Я ответил, что прежде предстоит его дообследовать - собрать анализы и показать узким специалистам, - это займет примерно день-два. Затем поблагодарил за подробно описанный анамнез, вышел из палаты и направился в сторону ординаторской - заполнять историю болезни…


Запись из истории болезни.
Anamnesis morbi: со слов пациента, травма за час до обращения в результате падения на улице. Доставлен на машине скорой помощи. Госпитализирован.