Я - твой страх

Я знаю, с какой жадностью вы читали записки какого-то очередного астрального путешественника, найдя его посты в недрах Яндекса и ожидая найти в них нечто для вас полезное и очень важное. И вы уже несколько раз пробовали себя на попытках поблудить в катакомбах осознанных снов. Но как только проваливались в забытье, тотчас и теряли себя, и никакого тебе астрала, и никаких там туннелей с ярким светом вместо пробки в пустой и темной бутылке. Может быть, предназначавшейся когда-то для красного вина.
Я знаю, вы поднимали камень могильных плит, чтобы найти хотя бы какую-нибудь информацию о том, что будет с вами потом. Потом, после того, когда вам осточертело платить по счетам коммунальных платежей и надоело каждое утро вставать и бежать на работу, когда болячки измотали ваше терпение, когда ранняя седина на висках каждое утро из зеркала напоминала вам о том, что рано или поздно всё это закончится, и вам элементарно, Ватсон, придется умирать...
Я знаю, вы добирались до редких и мало кому известных старинных рукописей и там уже искали ответы на свои тягостные вопросы о жизни после смерти. Потому что не всякому нормальному человеку приятно и весело думать о том, как краток для него путь земной, и тщетны вздохи отчаяния, и глупы эротические мечтания юности, и семья, и быт – это чугунные гири на ногах, идущего через житейское поле... Ибо! Настанет день и час, и это всё прекратится. Исчезнет. И ничего от вас не останется. Кроме таблички с фамилией на поросшей бурьяном могилке.

И вот теперь вы нашли мои записи, и вы шарахаетесь от меня, и вас крутит, и вас трясет! От раздражения. От недоверия. От сумбура моего изложения. Для вас всё это не то. Не то, что вам нужно. А нужно вам то, что было бы про вас! И для вас. Про вашу судьбу и долю... Личное мешает видеть то, что для всех одинаково.
Я ничего не помню из того, что было до моего рождения, поэтому мне трудно так сразу и однозначно сказать, что будет потом, после моей смерти...
...Я помню, я про это уже читал. В Тибетской Книге Мертвых: «На четвертый день душа уходит из тела. В связи с этим кремировать труп разрешено лишь на пятые сутки после смерти. К умершему нельзя прикасаться в течение трех суток после смерти, ведь душа может покинуть тело через место, до которого кто-то дотронулся, а не через макушку. При неправильном умирании велика вероятность погрузиться в сон без сновидений, что приведет к потере возможности стать богом».
Но сколько же дней уже мне?  И почему меня никак не отпускают?!

...Мне казалось, что я стал пленником этого пространства, где время не движется по прямой, где дни превращаются в вечность, а мгновения растягиваются на столетия. Всё вокруг меня было наполнено нелепыми, жуткими символами моих страхов и сожалений. Каждый миг напоминал о том, что я не смог оставить позади. Этот мир, словно безжалостный судья, обнажал передо мной мою слабость и никчёмность, не давая покоя.

Почему меня не отпускают? Этот вопрос повторялся в моём сознании, словно мантра, бесконечно, как эхо в пустоте. Возможно, потому что я ещё не нашёл ответа. Потому что я не смирился с тем, кто я есть. И теперь, в этом чистилище, я должен был пройти через боль, через страх, через свою ничтожность, чтобы наконец узнать — что же я принёс во вселенную, что осталось после меня, кроме смрада и тени?
Я стоял перед этим вопросом, перед этой бездной, и мне казалось, что ответ — где-то глубоко внутри меня, скрытый под слоями иллюзий и ложных представлений. Но чтобы найти его, мне нужно было снова войти в эту бездну, позволить ей поглотить меня, растворить, расчистить всё лишнее. Только тогда, возможно, я найду свет. Свет, который не был бы ни сиянием величия, ни иллюзией гордости, а просто светом самого существования, очищенным и простым, как дыхание.

И уже в следующий миг я увидел деревья, покрывшиеся зеленой листвой, перед ними - огромное здание из стекла и бетона, и над его длинной крышей много флагов, представляющих какую-то компанию и её партнёров. Меня опять куда-то занесло.

Ветер колышет деревья и молодую майскую листву, они трепетны и волнуются. Но точно так же волнуются и флаги при малейшем движении ветра.  В листьях и в самих деревьях, как и в каждой тревожимой ветром веточке движутся соки, они – живые и наполняются жизнью еще и еще. Хотя бы до осени. А флаги соков в себе не имеют. Они – из ткани, там есть волокна и атомы и, может быть, память о том, что они тоже когда-то были живыми. Мне не видно, из чего сделаны эти флаги – из шелка, льна или хлопка. Но я вижу ветер и то, как он действует на деревья и флаги, и потому они все в движении. И я вижу, как работает мысль, и понимаю, что видят мои глаза.
Пока в вас еще движутся соки и прочны ветви, и зеленится листва – ветер мыслей добрых и светлых – вам освежитель. И лучше всего узнать об этом уже сейчас, пока все живы. А потом – только флаги.  И снова ветер. Перемен.

В тот миг я услышал уже знакомый голос, казалось, раздававшийся откуда-то сверху, а может, и изнутри меня самого. Голос был спокоен и глубок, и слова его прозвучали, как тихий шепот, наполненный древней мудростью:
— Видишь ли, разница между живым и мертвым, между тем, что наполняется соками, и тем, что только колышется ветром, заключается в том, что одно способно чувствовать боль, а другое — нет. Боль — это движение, это трепет, это жизнь.
Я поднял голову и увидел, что передо мной стоит каменная, как у памятника фигура. Это был высокий человек, его лицо наполовину скрывал капюшон, но глаза блестели, как светящиеся угли. Одежда его была странной — сшитая из лоскутов ткани, словно из множества флагов, склеенных вместе. Его присутствие казалось почти сверхъестественным, и я почувствовал, что передо мной не просто человек, а что-то большее. Я подумал, что это видение как-то связано с тем памятником известному писателю в одном из городских парков, мимо которого я часто проходил и, бывало, здоровался с ним.
— Кто ты? — спросил я, ощущая, как голос мой дрожит. — Что ты здесь делаешь?
— Я тот, кто ходит между мирами, — ответил он, его голос звучал, как шелест ветра среди листьев. — Я тот, кто несет перемены, кто соединяет прошлое и будущее. А ты? Ты стоишь на границе, не знаешь, что впереди, боишься шагнуть в эту неизвестность.
— Я не боюсь умереть, — ответил я, хотя в глубине души ощущал неуверенность. — Я просто не хочу при этом присутствовать.
Мужчина из камня, а может быть, из чугуна, кивнул, слегка улыбнувшись. И вправду, чем-то похожий на писателя Михаила Булгакова... Неужели ему можно поговорить со мной?
— Смерть — это не конец, это начало нового путешествия. Но чтобы шагнуть туда, нужно оставить за собой то, что держит тебя здесь, на этой стороне. Ветер перемен может унести тебя, но, прежде чем он это сделает, ты должен позволить ему проникнуть внутрь, очистить всё ненужное.

В этот момент вокруг нас начала кружиться листва, ветер усилился, и флаги над крышей старинного здания заволновались, и где-то на соседней через дорогу горке невидимые музыканты забили в такт, словно барабаны перед началом чего-то великого и неизбежного, и тут же зазвучал духовой оркестр. Что-то похожее на финскую польку. Я посмотрел на оживший таким странным образом чугунный, а может быть, все-таки из бронзы памятник и вдруг понял, что он не просто говорит мне о смерти. Он говорит о переменах, о том, что уже происходит во мне самом.
— Кто ты, на самом деле? — спросил я, и голос мой стал тише, словно ветер уносил его вдаль.
Мужчина, наверное, при жизни был очень добрым, он улыбнулся мне шире, и он откинул капюшон на спину, показал лицо — все-таки бронзовое лицо, одновременно мудрое и детское, словно он прожил вечность и видел всё, что только можно увидеть.
— Я — это ты, — ответил он, и голос его теперь звучал мягко и успокаивающе. — Я та часть тебя, которая уже знает, что все закончится, и при этом ничего не закончится. Я твой страх, твоя надежда, твой свет. Ты видел флаги и листья, и ты уже понял: пока соки текут, пока мысль жива, пока дух внутри дышит — есть жизнь, есть сила. Но потом, как флаги, мы остаемся колыхаться на ветру перемен. И каждый из нас решает — стать ли просто символом, вымпелом, или впустить в себя ветер, чтобы обрести истинную свободу.
Вокруг нас вихрь листьев поднялся еще выше, словно закружив нас в танце жизни и смерти. Я чувствовал, как ветер проходит сквозь меня, унося остатки моего страха, растворяя все сомнения. Лицо много знающего мужчины исчезло, его массивная фигура начала рассеиваться, как туман на рассвете, и голос его, последний шёпот, остался эхом в моей душе:
— Пока в тебе текут соки жизни, пока мысли твои живы — впусти в себя ветер, и тогда ты узнаешь, что значит жить по-настоящему. Перемены неизбежны, и именно они делают нас тем, кем мы есть.

...Я остался один, стоя перед зданием из стекла и бетона. Листвы больше не было, лишь несколько последних листочков кружили вокруг, прежде чем тихо опуститься на землю. Флаги всё ещё колыхались над крышей, и в их движении я теперь видел подсказку — они словно пытались сказать мне что-то, что невозможно выразить словами. Что может быть, возможно еще прочесть в тех зеленых из мха наростах на красных черепицах старинных башен, и они, оказались, мне хорошо видны из этого парка!
Я посмотрел на свои руки, чувствуя, как через меня проходит тот самый ветер. Я знал, что смерть — это не конец. Это переход. И в этом переходе есть величие, если осмелиться его принять.

Никогда не знаешь, что наступит раньше — следующий день или следующая жизнь. Но теперь, стоя здесь, я понимал: главное — это не бояться перемен. Главное — впустить ветер внутрь, позволить ему изменить тебя, стать чем-то большим, чем просто флаг на ветру.
И вот, что мне увиделось или, точнее сказать, почувствовалось…
Смерть — это счастье для умирающего человека. Умирая, перестаёшь быть смертным, а становишься частью того самого ветра, который движет всем сущим, который пронизывает миры, соединяет их и даёт им смысл.
***
Эх! Камня на камне не оставить бы…. От всей этой истории. Да я не за цивилизацию, вообще-то...  Я про свои мытарства. Да, я тоже шастал по форумам всяким, в общалки вклинивался. И что-то там тоже мычал и пытался вставить свои пять копеек. Вот залетел в какую-то группу. Обсуждают насущный вопрос: планета Земля, действительно, фабрика страха, страданий и смерти, ловушка для неопытной души, тюрьма для отступников, школа для двоечников. И в таком духе. Но вы только прислушайтесь, о чем они говорят!

– Жизнь не бывает ни догробной, ни загробной, а сознательной, или бессознательной. Так будет ли там с нами наше сознание? Или ничего не будет. Касса закрыта. Дверей нет. И лампочки все потухли.
– Правильно. На эту вялотекущую жизнь уже не надеемся. В ней ничего хорошего. Будем мечтать о загробной. Быть может, там о нас уже действительно кто-нибудь позаботится.
– Рассказов тех, кто был на том свете так много, что мне уже обидно. Кажется, там только я еще не был.
– С большой вероятностью смерть - это то, что было до нашего рождения. Если так - то мы там уже были и ни хрена с нами не сделалось.
– Был я там. Два раза сердце заводили. Пусто. Смерть — это неприятная форма бытия.
Дорога там есть, но только одна. Ты стоишь около обочины, а мимо тебя молча идут в одну сторону нескончаемых потоком люди всех возрастов, начиная с малышей... Куда - не видно, откуда - всё серое и скрыто каким-то туманом. Но шагнуть на эту дорогу не получилось, видимо было "не время". Но это всего лишь "запись" на подкорке - обобщённый "слепок" с памяти. Нет за гранью ничего, мозг умирает через несколько секунд после тела, а "душа", которую " взвесили" "учёные", всего лишь отпадение лёгочной ткани и полное вытеснение воздуха, вот вам и разница в два-три грамма.
– Я тоже там был, ничего там нет. Организовывать человеческую жизнь по-человечески надо здесь, на земле. А надеяться на лучшую жизнь, что кто-то благоустроит её нам, пусть на том свете – это же маниловщина.  Бессовестная. Так что умирать не торопитесь...
– Ребята и девчата! Жить без плоти - что пить из пустого стакана!
– А я так думаю: пустое это. Вот запереживали, какая жизнь ожидает нас на «том свете? Скажу вам четко. Уж хуже, чем на этом не будет.

Если Вам это надо, то вот еще подробности здесь
"МНЕ ПОЧЕМУ-ТО НУЖНО В НОРИЛЬСК http://proza.ru/2026/05/30/556