На борту Бегущей. 7. Огни святого Эльма

Вдали от берега, на корабле, человек чувствует себя совершенно иначе перед лицом грозы, нежели находясь на земле. В море ты оказываешься сразу между двух бушующих стихий, где обе – губительны и враждебны, и нет нигде надёжного места, в котором можно было бы почувствовать себя в безопасности, поскольку ни трюм, ни каюта неспособны стать убежищем от разъярённой пучины и беспощадного неба.
Гроза над парусником шумела более часа, и даже перестав греметь, не прекратилась совсем, а соскользнула в грозовое молчание, ещё ниже опустив к морю свои чернильные тучи.
Мы оказались в окружении стен из водных струй и тумана, тогда как на палубу не упало ни единой капли дождя. Но гений ненастья не пожелал оставлять нас в кромешной мгле, расцветив все мачты и стойки лееров огоньками святого Эльма.
– Высшие силы не оставляют нас в непогоду, – кивнул я капитану.
– Да, святой Эльм с нами, – ответил капитан традиционным приветствием средневековых мореходов своему покровителю, очевидно, не разделяя суеверного ужаса перед редким явлением.
– Выходит, это добрый знак, а не язычки адского пламени?
– Вы же сами знаете природу этих огней, зачем приписывать им нечто сверхъестественное.
– А что же тогда чернеет вон там, на нижней рее грот-мачты?
Капитан подошёл поближе и удивлённо покачал головой. Было заметно, что увиденное его поразило. Я тоже приблизился к мачте, чтобы внимательнее разглядеть чёрное пятно, от которого тоже расходились огненные голубоватые лучи.
В сидящей на рее гигантской птице было что-то сказочное, словно она сошла с мистических полотен художников Серебряного века. Нет, обнаруженная нами сущность, мало походила на васнецовскую птицу Гамаюн с человеческим ликом, но и на чернокрылого буревестника сидящее на рее существо тоже походило мало. Размером существо было со странствующего альбатроса с блестящим оперением цвета воронёной стали. Тело его выглядело тяжеловесным и неуклюжим, а голова существа лишь отдалённо напоминала птичью, тогда как и человеческого в ней было немного, разве что глубоко посаженные зелёные глаза с каким-то размытым, туманным взглядом.
Существо на рее, казалось, собрало вокруг себя всё грозовое статическое электричество, ибо вопрос, обращённый ко мне, я едва расслышал во взрывном шуме непрекращающихся ни на секунду коронных разрядов.
– Зачем ты здесь? – зловеще прошипела странная птица.
Я замешкался, но постарался не терять самообладания, хотя ответил так, словно лишился возможности думать.
– Потому что пожелал для себя иного будущего.
– Разве ты можешь что-то знать о будущем? Или ты полагаешь, что имеешь сомнительный дар провидца?
– Несложно предвидеть своё будущее тому, в судьбе которого годами не происходит никаких изменений.
– Не клевещи на судьбу, незадача, мне всё о тебе известно. Ты, как любой мечтатель, неблагодарен к дарителям и близорук душевно. Сколько раз я отводила от тебя беду и подсылала к тебе случай, чтобы отвлечь от того, что ты считал рутиной. Но ты не умеешь смотреть, не привык слушать и вечно желаешь чего-то несбыточного, даже не понимая, какими смыслами и достоинствами наделены самые простые вещи.
Птица подняла тяжёлые крылья и испытывающе посмотрела на капитана.
– Будь ты и в самом деле капитан Гез, то не пожалел бы шлюпки для своего назойливого пассажира. Предоставить его фатальной свободе, пожалуй, жестоко, но это единственное лекарство для потерявших себя.
– Мне хотелось бы возразить посланнице святого Эльма. Мой невольный пассажир, напротив, занят поиском себя, поскольку потерявшиеся не имеют никакого стремления заглянуть за горизонт. А мой пассажир и попутчик имеет такое стремление. И для осуществления его желания я не пожалел не только шлюпки, но и своего корабля… Сам не пойму отчего…
– Потому что так захотелось мне. И я никакая не посланница… – прошелестела птица, – я извечно с вами, только вы имеете привычку смотреть прямо и не желаете оглядываться по сторонам, хотя, как правило, привыкли на меня полагаться. Оттого и не знаете, что такое абсолютная свобода, и что значит рассчитывать на себя.
Птица вновь обернулась ко мне, и я снова встретил взгляд её пронзительных зеленоватых глаз. Мне почудилось, что я больше не слышу электрических разрядов и не вижу грозовой тьмы, а наблюдаю солнечную поляну, усеянную высокими травами, ромашками и васильками. Наверное,  я видел когда-то эту поляну, но не успел как следует разглядеть ни высоких трав, ни синеоких васильков. Однако ощущение летнего зноя и приметное очарование места мне показалось знакомым, очевидно, оно надёжно отложилось в памяти и только ждало благоприятного случая, чтобы вновь о себе напомнить. И теперь у меня появилась возможность внимательно изучить каждую травинку, каждый отдельный стебелёк или атласный лепесток цветка. Не могу понять, почему я сразу не заметил этой диковинной красоты, когда увидел всё это в первый раз! Ведь тогда бы я  старался совсем иначе смотреть на окружающие меня вещи. Я смотрел на казалось бы обычные цветы и травы и поражался тому, что на поляне не существовало ни единой былинки, которая бы не поражала меня своей утончённостью и изяществом. Я слышал дивную музыку в исполнении птиц и насекомых, и она проникала в самые глубины души, как будто была написана специально для меня. А над головой, в лучезарном голубом небе, кучевые лёгкие облака свивались в удивительно правильное кольцо, словно бы отводили мне отдельную часть цветущей и беспечальной земли.
Затем это детское воспоминание сменилось ощущением незримого присутствия кого-то знакомого, даже близкого, и безотчётным чувством вины, которое тревожило, терзало и больно уязвляло совесть. Я мысленно пытался оправдываться, желал заявить о своей непричастности к нанесённым когда-то обидам, но не мог найти слов для такого объяснения, поскольку все значащие и покаянные слова куда-то разбежались, да и вряд ли они смогли бы здесь помочь, ведь я совершенно не знал, в чём мне следует извиняться и зачем.
Не имея намерений более меня мучить, птица открыла другую страницу памяти, где, можно сказать, ещё не просохла судьбоносная краска повседневного бытия. Наверное, не было у меня большей надежды, чем быть причастным к некоему масштабному и полезному делу, наделив тем самым свои старания и дни общепонятным смыслом. Нет, я не мечтал увидеть себя в списках первых, но очень хотел не остаться в стороне от тех событий, которыми привык размечать себя насущный поток времени. И вот такая возможность оказаться в числе призванных у меня появилась. Но получив свободу выбора, я почувствовал свою полнейшую неспособность распорядиться предоставленным мне правом. Конечно, со стороны могло показаться, что этому помешали сложившиеся обстоятельства, но я-то знал, что всё дело было не во внешнем противодействии, а исключительно во мне самом, и ни в чём больше.
Я нередко упрекал себя за сдержанность в принятии важных решений, хотя всегда находились серьёзные основания, благодаря которым приходилось делать тот или иной выбор. Наверное, в этом не было моей большой вины: преодолеть инерцию отлаженного и размеренного бытия посредством волевого порыва бывает очень непросто, и помочь в этом способна разве что новая реальность, с иным течением времени и другими вехами жизненного пути.
Случаются в жизни моменты, когда кажется, что время не существует само по себе, отсчитывая события и испытывая тебя на прочность, а является дуально связанным с противоположностью самому себе, только не со свободным пространством, а с его инверсией – с пространством свободы. Эту свободу я ощутил как парение в невесомости, когда совершенно неясно, что это было – падение это или неторопливый взлёт. Я не чувствовал никакого сопротивления и не ощущал сторонних сил притяжения к чему либо. Я вообще ничего не чувствовал, кроме желания вернуться в привычную для себя среду, где было всё предсказуемо, распознаваемо и знакомо. Вокруг меня струился ослепительно яркий эфир, и нигде не обнаруживалось никакой тени. Я мог двигаться в любом направлении, и ничто не ограничивало моё перемещение в этом бескрайнем пространстве. Этому движению не мешало препятствие или неодолимый заслон, разве что движением это было назвать сложно, потому что куда бы я ни перемещался, в итоге оставался на одном месте, ибо понятий «дальше» и «ближе» тут не существовало вовсе.
По сути, свободу было даже нельзя отождествить с пространством, поскольку она не имела ни структуры, ни ограничений, ведь даже пустота требует определённой измеримости и координатной привязки. И для того чтобы хоть как-нибудь воспользоваться этим подарком судьбы, мне было необходимо выстроить под себя эту свободу и надёжно её сорганизовать. Здесь-то и начиналось самое сложное, ибо этот процесс был невозможен без кардинальной личностной перестройки, переосмысления мира и самого себя.
Птицы моргать не умеют, оттого их взгляд кажется таким пристальным и глубоким. Я тоже заворожённо смотрел на птицу и был не в силах отвести от неё глаза.
– Не жалей, не переживай, не думай… Свобода не принесла бы тебе желаемого, в какую бы сторону ты не пошёл, – на этот раз отчётливо произнесла птица, и в голосе её прозвучали заметные нотки искреннего сочувствия.
– Любой поступок предпочтительнее нерешительности и осторожной уклончивости.
– Верно. Но свобода выбора предоставлена не только тебе. Всё, чему назначено случиться может быть целью для многих. Но будут призваны только те, кого назначит время. Правда, будь ты чуть настырнее, то смог бы добиться желаемого. Однако это связало бы тебя обязательствами, к которым ты готов не был, и вообще, не был предназначен для той роли, о которой мечтал.
– Но разве моё желание быть вовлечённым в общее дело не позволило бы мне успешно справляться с возникающими трудностями и сопутствующими обстоятельствами?
– Всё это стало бы для тебя тяжёлой обузой и горьким разочарованием. В отличие от взявшего тебя на борт капитана, тебе вряд ли бы удалось так же крепко держать в руках рулевой штурвал, как это удаётся ему. Но свобода выбора позволила бы тебе приобрести нечто большее, нежели осуществление задуманного.
– Это досадно слышать и ещё тяжелее принять. Но неужели нужно было запретить себе мечтать?
– У любой мечты тоже должна быть плоть из стремлений и воли. Лишённая формы мечта превращается в иллюзию, поэтому ты никогда не называл предметы их подлинными именами и даже не понимал их суть. Это порождало несоответствие между подлинным миром и твоим представлением о реальности, что вечно создавало тебе проблемы и приводило к недовольству собой.
– И это та данность, которую изменить невозможно?
– Почему. Тебе была предоставлена свобода выбора, и ты вполне мог бы избрать «недеяние», чем просто опасливо отстраниться.
– Но чем так предпочтительно «недеяние», и я разве не поступил именно так, отказавшись от борьбы и отойдя в сторону?
– В описании «недеяния» нет такого понятия, как борьба. Также как нет внутри него разделения на «за» и «против». Избрать недеяние сложно, нужно изменить себя и устоявшийся способ жить, но только таким образом можно получить осмысленную свободу. Да, эта свобода тоже будет в связке со временем, разве что время тогда будет принадлежать исключительно тебе, и ты сам сможешь им вольно распоряжаться. Отказавшись от всего, о чём приходилось раньше мечтать, ты освободишься как от внешнего давления, так и от стесняющих тебя обстоятельств.
– А не случится ли так, что отказавшись от всех посулов и предложений внешнего мира, обессмыслится сам факт моего бытия?
– Напротив. Освободившись от всего, что тебя связывает, заставляет прислушиваться к чужим мнениям и следовать чужой воле, ты откроешь в себе подлинные смыслы, ради чего, собственно, был создан и будешь способен обрести те цели, которые по-настоящему значимы для тебя.
– Я почему-то уверен, что одного моего решения для этого будет недостаточно…
– Всё-таки надеюсь, что ты извлечёшь пользу из нашей беседы, к тому же я всегда близко, даже тогда, когда ты меня не видишь…
По мере того, как слабели огоньки на мачтах, голос птицы слабел тоже, и её чёрное оперение теряло воронёный блеск. А когда огни окончательно угасли, исчезла и сама птица.
– Не могу припомнить, чтобы кто-нибудь так долго наставлял меня, деловито разбирая мои поступки, будучи вовлечённым не только во всё то, что со мной происходит, но и в мои размышления, в которые я обычно никого не посвящаю, – произнёс капитан, по-прежнему не отводя взгляда от того места, где только что сидела птица.
– А как выглядел этот ваш визави?
– Прежде я считал морской байкой, что святой Эльм может вызывать корабельного духа клабаутермана из глубин трюма, но, вот теперь, приходится поверить и в это. Правда, клабаутерман вовсе не таков, каким его принято описывать. Он гораздо выше ростом, даже, пожалуй, не меньше метра, и одет не как обычный матрос в плащ из парусины и фетровую шляпу с высокой тульей, а как наш домовой – в свитку из жёлтого сукна и большую лохматую шапку из овечьей шерсти.
– Любопытно, что же он вам говорил такого, что вызвало у вас изумление?
– А вы разве не слышали, в чём он меня наставлял?
– Я стоял дальше от вас, к тому же его речь перекрывал непрекращающийся шум разрядов статического электричества…
– Ему не нравилась моя привычка замыкаться в себе, и он осуждал мой принцип «недеяния», когда я стараюсь не вмешиваться в естественный порядок вещей и текущие дела мира.
– Но ведь такое можно расценить как призыв изменить собственную природу?
– Мы имеем весьма смутные представления о своей природе. Человек, лишённый общества, превращается в зверя, целиком вовлеченный в социальную среду, напротив, становится заложником коллективной воли и пленником традиционного общественного уклада.
– Насколько мне помнится, Чжуан-Цзы говорил, что избавление от беспорядочных мыслей и образов не меняет человеческой природы, и только достигнув состояния спокойной воды, возможно обретение совершенной мудрости и безмятежного счастья. Просто необходимо следовать естеству всех вещей и не иметь в себе ничего личного. Наверное, это и есть правило гармонического существования человека в мире. Но, согласитесь, рекомендация Чжуан-Цзы весьма неконкретна, поскольку допускает множество взаимоисключающих трактовок.
– У Чжуан-Цзы есть и другая рекомендация. Овладевать дисциплиной души и тела, слушая самого себя, а не тревожить сердце понапрасну делами и заботами окружающего тебя мира.
– Думаю, что и это предписание тоже слишком общее по своей сути. Впрочем, здесь, наверное, не может быть никакой конкретики, поскольку у каждого искателя счастья и истины свой способ воплощения посыла древнекитайского мудреца.
– Наивысшее состояние бытия непознаваемо, но ничто не мешает к нему стремиться… – заключил капитан и наконец-то отвёл глаза от «насеста» моей необычайной птицы и опустевшего участка грот-мачтовой реи, где только что сидел его клабаутерман, вызванный из неведомых уголков трюма святым Эльмом.
Стена непогоды заметно отступила, и на горизонте обнажился край чистого голубого неба.
Необъяснимым холодком неуюта резанул меня этот проступивший свет ясного погожего дня. Какое-то чувство незащищённости перед высокими небесами пронизало всё моё существо, дохнуло всепроникающей свежестью с привкусом грозового озона, и я вновь почувствовал себя в бесконечном пространстве равнодушной свободы, лишённой какой бы то ни было привязки к чему-то понятному и знакомому.
В памяти закружились осколки воспоминаний, где мне необходимо было действовать решительно и смело, нарушая все причины и следствия в угоду новой реальности, с новыми ориентирами и незнакомым способом жить. Они сталкивались друг с другом и с ними смешивались другие события, некогда оставившие след в памяти, когда я принимал необдуманные решения, вопреки не только естественному ходу вещей, но и пренебрегая житейской логикой и обыденным здравым смыслом. Это смятение росло и множилось, отзываясь в душе болезненным чувственным эхом, пока его не накрыла смиряющая тень большой птицы, отчего всё успокоилось и затихло.
«Жить! Быть, быть, а не казаться!» – кричали взявшиеся невесть откуда неугомонные чайки. Я наблюдал за полётом птиц в надежде высмотреть в небе искомую точку начала координат, от которой возможно выстраивать всё остальное: и море, и чаек, и даже самого себя. Пока мне этого не удавалось, но я знал доподлинно и наверняка – если в небе показались птицы, значит недалеко земля.