Протокол выхода

Александр Шабайкин умер в три часа дня. Это не было драмой. Просто остановилось сердце — устало, как будто сломалась в часах старая шестерёнка. Вокруг тела собрались люди: дочь держала его за руку, внук стоял в дверях, не зная, куда деть руки, а жена Клава почему-то поправляла остывающему телу одеяло. Как будто ему могло стать холодно.

Потом темнота. И сразу — свет.

Он открыл глаза в тесной капсуле, пахнущей спиртом и чем-то металлическим. Голова тихо гудела. На висках — электроды. Рядом мерцали приборы, похожие на перевернутые пластинчатые грибы.

— Восстановление когнитивных связей ZX-типа завершено, — произнёс механический голос. — Добро пожаловать в постсимуляционный модуль.

Над ним склонились трое. Они были зелёными — не ярко, скорее цвета морской тины. Глаза — без белков, чёрные, как два масличных пятна. Но в них не было угрозы. Было любопытство. Нетерпеливое, почти детское.

— Ну? — спросил один, тот, что повыше, с двумя тонкими усиками на подбородке. — Как оно? Рассказывай.

Шабайкин хотел ответить, но язык слушался плохо. Вместо этого он просто моргнул.

— Фаза адаптации затягивается, — заметил второй, поменьше, с каким-то переливающимся бейджиком на груди. — Подожди. Сейчас выровняется давление эктоплазмы.

— Вы кто? — выдавил наконец Александр. Голос его звучал глухо, будто из бочки.

Усатый вздохнул, потер лоб (судя по звуку, кожа у него была шершавая, как наждак) и сел на край капсулы.

— Давай по порядку. Ты всё знаешь, просто я напомню. Меня зовут Ляпсус. Это моя коллега Гролла и стажёр Циц. Мы — кураторы симуляционного полигона третьего ранга. А ты, Александр, только что завершил программу «Человек. Версия 3.14.128».

— Я умер, что ли? — спросил Шабайкин. И сам удивился, как спокойно это прозвучало.

— Технически — да, — кивнул Ляпсус. — Но вообще-то это «снятие с тестирования». Ты был в биоаватаре. Сейчас себя ещё не вспомнишь, но память настоящая скоро вернётся. Грубо говоря, ты был в костюме. Мясо, кости, нейроны, гормоны — всё это интерфейс. Ты — не человек, Александр. Ты — оператор. А люди — это наши курсанты.

— К... курсанты?

— Ну да. Мы — раса, которая давно уже всё поняла. Не умираем, не боимся, не любим. Скука. Поэтому мы придумали симуляторы. Самый крутой и сложный — «Земля». Туда отправляют молодых, неопытных. Надевают на них биоскафандр — и вперёд. Рождение — вход в игру. Смерть — принудительный выход. А всё, что между — вот это, как ты говорил, «жизнь».

Александр помолчал. Потрогал свои руки — старые, морщинистые, с вздутыми венами.

— И что же вы... мы там тестируем?

— Страх. Боль. Потерю. — Ляпсус произносил эти слова с каким-то странным уважением. — И радость. И любовь. У нас, зеленых, этого нет. Мы как роботы, Александр. А люди, пока в оболочке, умудряются за каких-то семьдесят лет пережить столько, сколько мы не можем за тысячелетия. Ты плакал? Боялся? Влюблялся?

— Бывало.

— И как оно? Штырит?

Тут Шабайкин впервые за всё время усмехнулся. Невесело, но искренне.

— Знаешь, Ляпсус, есть вещи, которые словами не объяснишь. Вот ты попробуй. Надень этот чёртов скафандр. Почувствуй, как болит спина. Как внук в пять лет кричит тебе «деда!». Как жена молчит, когда ты не прав. Как утром кричит петух. А потом умри. И расскажешь мне про «штырит».

Кураторы переглянулись. Гролла, молчавшая до этого, вдруг сказала тихо:

— Он прошел уровень. Не сломался. Не озлобился. Это редкость.

— Да, — подтвердил Ляпсус. — Поэтому, Александр, у нас для тебя хорошие новости. Ты не вернешься на Землю. Твоя симуляция завершена.

— И что теперь?

— А теперь — смотри.

Стена капсулы стала прозрачной. За ней открывалось пространство — не небо, не поле, а что-то среднее. Светло-голубая дымка, в которой двигались фигуры. Шабайкин прищурился и вдруг узнал...

Вот его мать. Она умерла, когда ему было двадцать. Она сидела на скамейке и читала ту самую свою любимую книгу в потрепанном переплете. Рядом стоял отец с неизменной папиросой. Дальше — сосед дядя Витя, который научил его делать табуретки. И пёс Рекс, который ждал его у подъезда девятнадцать лет назад.

— Они тоже здесь? — голос Шабайкина дрогнул.

— Конечно. Куда же они денутся. Все, кто вышел из симуляции раньше, находятся в общем модуле ожидания. Это не совсем рай, Александр. Здесь нет ангелов и труб. Но здесь есть они. И есть ты.

Шабайкин встал. Ноги не болели. Суставы не хрустели. Он вдруг понял, что не старый. И его близкие здесь тоже не старые. Он был просто уставший, но теперь отдых будет долгим.

— А ...Клава? — спросил он, не оборачиваясь. — Жена. Она ещё там, в том теле.

— Да, она ещё в симуляции, — ответила Гролла. — Но вы встретитесь. Когда-нибудь. Можете даже запустить совместный уровень. Хотите — в следующий раз будете пингвинами. Или дубами. Или никем.

— Или просто людьми, — сказал Шабайкин.

— Или просто людьми, — согласился Ляпсус. — Это ваше дело.

Шабайкин шагнул к прозрачной стене. Она пропустила его, как воду. Мать подняла голову, отложила книгу и улыбнулась.

— Долго ты, сынок.

— Было что делать, мам.

Он оглянулся на кураторов. Они стояли, трое зеленых, и смотрели на него с чем-то похожим на зависть.

— Спасибо, — сказал он. — За... за опыт, что ли.

— Не за что, — ответил Ляпсус. — Просто помни: смерти нет. Есть переход в соседнюю комнату. А в ней уже давно сидят твои знакомые и ждут, когда ты нальёшь чаю.

---

Вот так. Смерть — не конец. Точка.