Ч3. Глава 11. Предвестник битвы

Дорогой читатель! Вы открыли тридцать первую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте аннотацию и предисловие к книге.
 
Я также являюсь автором и всех иллюстраций, которые встретятся вам на страницах «Огней» (включая обложку). Больше красоты к этой истории — на моём сайте (ссылка в профиле).
 
Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 11. Предвестник битвы


Оллид вернулся спустя два дня, как и обещал. За порогом уже сгущались сумерки, и горы готовились вот-вот снова сдвинуться со своих мест, когда дверь дома тяжело отворилась и ветер ворвался внутрь, разбудив притихшее пламя в очаге. С ветром вошёл и колдун. Волосы его усыпал снег, а бороду-косичку облепило инеем, точно внезапной сединой, состарившей Оллида на много зим. Но глаза сияли: поездка явно удалась. Гиацу не стал ни о чём расспрашивать при Миране: пусть гостья не берёт себе в голову лишнего. Только воскликнул взволнованно:

— Господин! Ну наконец-то! — и поднялся навстречу.

Оллид шагнул к огню и подставил замёрзшие руки под тёплый дым. Рыжий свет беспокойно заметался по его лицу, и заблестели витиеватые узоры со внутреннего подклада плаща. Таяла потихоньку снежная седина и обращалась в золотые капли, медленно стекавшие по волосам.

Туринар мчался домой без отдыха от самого Гадур-града: Оллиду не хотелось блуждать ночью средь танцующих гор и начинать потом путь заново — ведь неизвестно, где окажешься утром. Но два дня в седле — туда и обратно — дались непросто: стоило переступить порог и остановиться, как на плечи навалилась ужасная усталость, точно догнала наконец. Даже Инара подняла голову и с удивлением уставилась на колдуна, хотя в предыдущие дни почти не замечала его: он намеренно заставлял девочку забывать о себе. Теперь же она нахмурилась и приоткрыла рот, будто хотела спросить, кто он такой. Плохой признак. Управлять детским вниманием куда легче, чем вниманием взрослого, а лисьепадский князь не станет ждать, пока Оллид отдохнёт.

«Забудь», — мысленно велел он, глядя Инаре в глаза, и девочка послушно отвернулась.

Так-то лучше. Однако следом внутри заворочалась неприятная мысль: Мирана, наверное, расстроится, когда поймёт… Но ребёнок не сумеет держать язык за зубами, и пусть лучше вовсе не помнит об Оллиде. Инара, правда, уверилась, что колдун тут — Гиацу, и это тоже нехорошо. Станет девочка болтать такое направо и налево, того и гляди семанином заинтересуется князь. Но этого Оллид изменить не мог: Гиацу сильно тронул детское сердце — уже не позабудешь… Надо бы что-то придумать.

Инара зевнула и вновь обратила взгляд к колдуну, но теперь не хмурилась и не пыталась вспомнить, кто он. Просто подняла вверх одну из своих кукол и предложила:

— Давай играть!

Оллид в недоумении моргнул, а девочка, не дождавшись ответа, позвала громче:

— Гиацу! Давай играть!

Колдун выдохнул: ну конечно, семанин ведь стоит рядом, и Инара просто смотрит на него…

— Золотко, Гиацу пока занят, — Мирана поднялась со скамьи и направилась к дочери. — Давай я с тобой поиграю.

— Я буду Оллидом! — неожиданно заявила Инара.

И помахала второй куклой… в зелёном плаще. Лицо Оллида вытянулось: игрушка явно из новых, сшитых заботливой мамой здесь, в Диких горах. Но дома не было тканей такого цвета, кроме плаща самого колдуна. Он даже дёрнул рукой — проверить, всё ли в порядке с его одеждой, да удержался. Видно, Мирана порезала что-то из своих вещей.

— Господин, ты вовремя, — сказал Гиацу: — Еда ещё не остыла. Прошлой ночью к нашему полю придвинулась Волчья гора — так на её склонах столько куропаток!..

Оллид покосился на закрытый котёл:

— А с чем куропатки?

— С жареными корнями тувры, — просиял семанин. — Мирана-тан решила приготовить. У них в Лисьей Пади тувра не растёт, но госпожа говорит: на морковь похоже. Добавили там ещё всякого… Вот, попробуй.

В руках Оллида быстро оказалась миска с горячим, и пар ударил в лицо. Колдун попробовал немного: вкусно… И мясо, и куропатка — всё отменно. И листья какие-то. Синелапка, что ли? Оллид сел у огня, устало вытянув к нему ноги:

— Я смотрю, ты уже не боишься подавать мне кушанья от нашей гостьи.

Рука Мираны, сжимавшая куклу, дрогнула. Женщина встретилась взглядом с Оллидом и ощутила, что отчего-то краснеет, как молодая девица. Да, к счастью, в полутьме никто не заметил.

— Мясо я сам готовил, — поправил Гиацу. — А тувра… Ну, я съел и пока жив. Значит, и тебе можно, — лицо семанина потемнело, и он тихо добавил: — Тут, господин, русалка приплывала…

Оллид перестал жевать: куропатка встряла поперёк горла.

— …да Мирана-тан её прогнала.

Брови колдуна взметнулись:

— Прогнала?

— Она её горящей головнёй избила, — усмехнулся Гиацу, но тут же посерьёзнел: — А вот мне похвастаться нечем. Я, мало того, что ослушался тебя и поплёлся к реке в сумерках, так ещё и убежать не смог. Прирос к берегу и всё смотрел на эту русалку. Даже собирался вытащить её из воды… — семанин покачал головой: — Если б не храбрая госпожа, ты не застал бы меня в живых.

Оллид опустил миску на колени:

— Почему ты пошёл к реке? Разве мало было воды?

— Мало, господин, — кивнул Гиацу. — Мы с тобой с утра набрали, да к вечеру она вся испарилась.

Треснуло полено в костре, и яркая искра вылетела вон — к сапогам колдуна. Заплясали быстрее золотистые отсветы по деревянным стенам, запрыгали с человека на человека. Оллид нахмурился, а семанин продолжил:

— Я сбегал аж два раза. Первый раз принёс воды — смеялся ещё, что легко отделался. Переступил порог, закрыл дверь, поднимаю — а вёдра пустые. Пришлось второй раз идти — с котлами, — задумавшись, Гиацу стал накладывать еду и себе, хотя уже поел: — Да странность в том, Оллид-тан, что на следующее утро всё с вёдрами оказалось в порядке. Я их наполнил, подождал. До сих пор вода стоит, — он кивнул на вёдра в углу и отправил в рот кусок горячего мяса: — Я-то хумал: пхохуди-ись…

Колдун угрюмо потеребил косичку бороды. А Гиацу прожевал и с беспокойством воскликнул:

— Да ты ешь, господин! Стынет ведь!

Оллид вздохнул и подцепил ложкой тувру: и правда, поесть нужно. С утра во рту ни крошки не было. Но по лицу колдуна беспрестанно бегали мрачные тени — то ли от костра, то ли от тревог, и мысли его метались так же быстро, как языки огня в очаге. Гиацу вполголоса пересказывал господину, что говорят о русалках в Лисьей Пади да как Мирана-тан однажды свою русалку камнем по голове огрела…

— Мне бы такую выдержку, — восхищался семанин шёпотом.

А Оллид ел и слушал. И всё думал о чём-то.

Снаружи ветер холодно хлестал оголившиеся к зиме деревья и вечно пушистые ели, кружил подле дома, тревожил лошадей, и те вздрагивали и негромко ржали. Но нынче было тише, чем в прошлые дни, и еле-еле доносился грохот ходящих вдали гор. Гиацу уже поведал всё, что случилось, и теперь с надеждой думал: может, Волчья гора задержится здесь подольше и завтра опять удастся поохотиться на её склонах? Так бы и ел этих куропаток… Да надо сперва вызнать у господина его намерения.

Вернулась Мирана и молча села рядом. Дочь в тепле и полутьме засыпала быстро: вроде только играла вовсю, а глядишь — уже обняла своих кукол и провалилась в дрёму. Споёшь негромко колыбельную, укроешь одеялом потолще да иди по своим делам.

Трещали поленья в очаге, и мягкий свет сновал по лицам, путался в волосах и складках одежд. Мирана скользнула взглядом по Оллиду и Гиацу и вздохнула: даже жаль, что нужно куда-то ехать. Так бы и осталась тут насовсем. Гарунду бы ещё сюда и пару верных слуг… И с ними встретить последнюю зиму.

Колдун отставил опустевшую миску и хотел подняться, чтобы согреть какой-нибудь отвар, да Гиацу вскочил вперёд него:

— Сиди, господин! Мирана-тан уже всё приготовила, — он подвесил почти полный котёл над огнём и добавил: — Говорит, знахарка дала с собой всяких лисьепадских трав. Там ромашка, листья малины, ещё что-то…

— Липа, — подсказала Мирана.

Оллид улыбнулся:

— Я вижу, ты совсем освоилась. Это хорошо, — одобрил он, и она вновь ощутила себя совсем юной девицей, точно мужчины никогда ей не улыбались. Повисло молчание, и колдун добавил: — Спасибо, что помогла Гиацу. Должно быть, мне и на второй день следовало остаться дома. Да я решил, что всё в порядке.

Мирана смахнула невидимые пылинки с рукава:

— У тебя ответственный слуга: ни за что не желал расставаться с добром, — она чуть усмехнулась. — Я их так и нашла: оба вцепились в один котёл. Гиацу — за ручку, русалка — за край. Кто иной давно бежал бы со всех ног, но он твой котёл отдавать не хотел.

Оллид покачал головой:

— Это, конечно, похвально. Но котёл не станет со мной беседовать, купаться в озере и готовить куропаток. В следующий раз беги.

— Или бей, — посоветовала Мирана.

Гиацу снял закипевший отвар с огня и разлил его по кружкам.

— В следующий раз я просто не пойду, — заверил он, раздавая горячее питьё. — Больно нужны такие приключения…

Колдун цокнул языком:

— Помнится, ты говорил то же самое перед моим отъездом.

— Твоя правда, господин. Оплошал я.

Оллид наклонился, чтобы положить в костёр поленьев, и пламя запылало сильнее и ярче, разгоняя тени по углам. Заструилось по телу тепло, согревая озябшие руки и ноги, да в сердце всё ещё теснились холод и тьма — от мыслей и тревог. Громче завыл ветер, и где-то покатилась глыба камней — верно, с уходящей прочь горы. Но мимо пролетят они: не заденет дом колдуна ни обвал, ни лавина, ни буря… Если только случится эта буря снаружи. Оллид повернулся к Миране:

— Слышала когда-нибудь о грунхьярах?

Женщина покачала головой.

— Ты о них тоже вряд ли слышал, — пояснил колдун для Гиацу, — я не рассказывал. Грунхьяры — это слуги Мьягруна, повелителя вод. По крайней мере, так о них повествуют легенды. Да только я бы назвал их иначе…

Оллид глядел, как пляшет огонь в отражении отвара. Темным-темно было в кружке, лишь плавали на поверхности крохотные листочки, крутясь туда-сюда. Колдун отпил немного и заговорил вновь:

— Дословно «грунхьяр» или «грунхьяра» переводится как «помнящая вода». Или «память воды». Это не слуги, какие бывают у людей, а некая сущность — ближе всего к вардам, пожалуй. Сейчас их всё чаще зовут русалками и приписывают им то рыбьи хвосты, то рыбьи головы… Но ни того ни другого у них нет. Они даже не всегда имеют женский облик. В старину говорили, что появление русалок-грунхьяр — предзнаменование великих битв, — колдун внимательно посмотрел на Гиацу: — Но на самом деле они предвещают перемены как таковые. Просто чаще всего их видят именно перед войнами.

Семанин в беспокойстве заёрзал на скамье, и на виске у него опять проявилась напряжённая жилка. Мирана заметила это и нахмурилась: уж не первый день Оллид с Гиацу скрывают что-то. Да толку спрашивать — не расскажут.

— Однажды грунхьяр приплыл и к моему отцу, — вновь заговорил Оллид, и все взгляды обратились к нему. — У него был младший брат, Тарвиган. Но его не стало в одной страшной битве, разразившейся под Тусар-градом. Наше княжество стояло на реке Норне. Нынче там ни реки, ни княжества… — колдун подцепил листик в кружке и бросил его в огонь: — Но в тот день они ещё были там. Неприятель подошёл к самым стенам, но тусарцы оттесняли вражеские войска, загоняя их в воду. Наступлением руководил Тарвиган. Он не позволил моему отцу идти впереди себя. Сказал: «Тебе ещё княжеством править, Калли». Но тот всё равно не отставал. И видел, как Тарвиган в пылу сражения зашёл слишком далеко в реку. Оступился и исчез.

Оллид вновь поболтал в кружке остывающий отвар:

— Отец бросился за братом. Он нырял и нырял, но всё впустую. Дно у Норны опасное, течение быстрое: не найдёшь никого в её стремительных водах. А на Тарвигане — полное воинское облачение: и кольчуга, и шлем, и оружие… И он уставший — от долгой битвы. Не выплывешь, даже если захочешь. Как ещё вслед за ним и моего отца не снесло, не знаю… — Оллид грустно усмехнулся: — Да, верно, богам было угодно, чтобы я родился.

Плясало пламя в глубине зелёных глаз, и плескалась там же полузабытая печаль.

— А спустя зиму мой отец потерял жену. Она родила ему второго сына, моего брата Виллинара, пролежала несколько дней в горячке и скончалась. Отец был в страшном горе… Я, конечно, не видел, но мне часто об этом рассказывали, — Оллид задумчиво поддел кочергой откатившееся полено в очаге. — Говорили: отпылал по жене погребальный костёр, и вышел ночью князь Калли к берегу Норны — смотреть, как серебрятся в тихой глади огни чертогов Халльфры… Река в ту ночь была странно спокойная, да он даже не заметил. И вот тогда-то и показался из воды Тарвиган. Прямо такой, как утонул, разве что без шлема. Он протянул руку моему отцу и позвал: «Пойдём со мной, Калли…»

Ветер навалился на крышу дома и, пробежавшись туда-обратно, полетел дальше. Оллид поглядел ему вслед, точно видел сквозь стены, и добавил:

— Говорили: отец отшатнулся от воды, и слёзы потекли по его щекам. Он долго смотрел на брата, пока не совладал с собой: «Ты не Тарвиган, — сказал он твёрдо. — Брат, которого я помню, не стал бы звать меня в реку».

Оллид повернулся к огню. Из него вдруг выстрелил сноп искр и полетел во все стороны, да колдун махнул рукой, и крохотные угольки послушно попадали на камни вокруг очага.

— Все знали, что грунхьяры приплывают перед великими битвами. Ждали, готовились. Закупали шёлк в Дакое, чтоб надевать под кольчугу… — голос Оллида потеплел: — Да вместо битвы явилась в наше княжество колдунья Арфен, дочь Конайри. И вскоре стала второй женой князя Калли, а потом и моей матерью. И до самой её смерти не случалось битв под стенами Тусар-града. И долго обходили его стороной болезни. Пока мама сама не заболела…

Оллид отставил опустевшую кружку и поглядел на своих слушателей:

— Так что я не могу утверждать, будто грунхьяры приплывают лишь перед битвами. В Тусарском княжестве после их появления настали хорошие времена. Совсем иные, — подчеркнул он. — Но хорошие.

— А не в твоей ли матери дело? — тихо спросила Мирана. — Может, и разразилась бы какая война, да колдунья вмешалась в сплетённую ткань судьбы.

Оллид долго не отвечал, и слышно было, как всё носится ветер по долинам, ущельям да горам — чёрный, непроглядный ветер. И ни зверь, ни человек не смеют вставать у него на пути.

— Кто знает? — промолвил наконец колдун.

Гиацу зачерпнул ещё отвара прямо из котла и с беспокойством воззрился на господина:

— А что стало с тем грунхьяром? Его прогнали?

Оллид тоже наполнил свою кружку. И начал издалека:

— Грунхьяры плывут туда, где что-то назревает, и ищут тех, кто потерял опору, — он повернулся к Миране: — Они являются не только к тем, кто видел чужую смерть в воде, а могут звать и других. Просто человека легче увести, притворившись тем самым утопленником. Сразу задумаешься: а действительно — не он ли? А вдруг ещё можно помочь? Протянешь руку — и всё… — во взгляде Оллида мелькнуло восхищение: — Признаться, я удивлён, что ты свою русалку сразу камнями забила. Мало кому хватило бы духа.

Мирана сдержанно улыбнулась:

— Поначалу я, конечно, перепугалась. Но Гарунда с детства твердила мне о русалках. И я быстро сообразила, что эта тварь приплыла утопить меня, — в серых глазах запылало яркое пламя, хотя никто не подкладывал дров в огонь: — Фьяда, которую я знала, тоже не стала бы звать меня в реку.

— Гиацу вот сомневался, — заметил Оллид.

Семанин развёл руками:

— Ифан просила помочь! На ней даже платье было такое же, как в тот день…

— Потому их и называют грунхьярами, памятью воды, — Оллид глотнул немного отвара: — Да так или иначе они могут являться ко всем. Зовут или молят вытащить их. Некоторые цепляются водорослями за ногу, когда купаешься в ночной реке. Поэтому я велел тебе никогда не плавать с наступлением тьмы. Во всяком случае без меня.

— Я и не плавал!

— И к реке не подходить тоже.

— Так а чего ты меня не предупредил об этих грунхьярах? — разозлился Гиацу. — Я бы тогда тоже, как Мирана-тан, камнем по голове…

— Это мой промах, — признал Оллид. — Прости. Ты не рассказывал мне про Ифан. И я не думал, что тебе может явиться кто-то из односельчан.

Гиацу раздосадованно смолк. А колдун продолжил историю:

— Говорят, мой отец велел грунхьяру убираться, и тот просто уплыл. Ведь если тебя никак не поколебать, то не выйдет и в пучину заманить — не пойдёшь, — Оллид пожал плечами: — Но я не знаю, как всё было на самом деле. Может, и там камни вслед летели. Для верности.

Семанин кивком указал на вёдра:

— А почему вода из них пропала?

— Я слышал, будто грунхьяры могут заставить исчезнуть воду даже из колодца, лишь бы вынудить человека пойти к реке. Но такое редко бывает.

Мирана разгладила складки на одежде и рискнула спросить:

— Раз грунхьяры знаменуют перемены, стало быть, у нас тут тоже что-то назревает?

— Да уже назрело, госпожа! — воскликнул Гиацу. — Ты посмотри: горы сошли со своих мест. Одного этого ой как достаточно!

Но что-то в его голосе не понравилось Миране. Больно быстро отвечает, точно торопится разубедить. Женщина обречённо вздохнула: видно, не узнать правды. А жаль. Перемены… К добру ли? Вспомнилась Миране русалка с лицом Фьяды, вынырнувшая из стылой осенней воды той давней ночью. И как потом спустя луну — с первым снегом — в Ощрицу пришла Белая смерть и повела людей в чертоги Халльфры… Не дожил до весны и Дарангар. Да как теперь рассудишь, к добру это случилось или нет?

— Только вряд ли одними горами ограничится, — помрачнел колдун: — Гиацу, не ходи больше к озеру. Даже днём. Сдаётся мне, глаз Ёрвана может скоро закрыться. А я не хочу раскапывать земные недра в поисках тебя.

Семанин нахмурился:

— А река? С ней ничего не случится?

— Не знаю, — длинные тени скользнули по лицу Оллида. — Я больше ни в чём не уверен.

Пылал огонь, и тихо потрескивали дрова. Шумел ветер за стенами дома и заносил холод сквозь отверстие в крыше, пытаясь задуть пламя. И оно дёргалось, уворачивалось, но упорно горело. Колдун подложил в него ещё пару поленьев и обратился к Миране:

— Ты, наверное, ждёшь, когда мы уже отправимся.

Она хотела возразить, но Оллид заверил:

— Скоро. Я помню, что в твоём княжестве прямо сейчас гибнут люди… Да и сам хотел бы покинуть горы до того, как начнутся сильные снегопады — иначе будет трудно ехать с вещами и всеми лошадьми. У меня осталось последнее дело тут, — он поднялся: — Подожди ещё седмицу-другую, и мы тронемся в путь.

Мирана молча кивнула.

— Гиацу, пойдём-ка разомнём ноги, — позвал Оллид.

Семанин едва не воскликнул в недоумении: «Да будто ты не разминал их сегодня!», но вовремя сдержался. Встал и направился к выходу вслед за господином. А тот посоветовал Миране:

— Не жди нас, ложись спать.

Но на сей раз она кивать не стала, лишь проводила их тяжёлым взглядом до самой двери. Ветер вновь ворвался в дом, и яростно забились два плаща — зелёный и серый. А затем оба они сгинули в промозглой ночной мгле, и всё стихло.

Мирана поёжилась и положила в огонь ещё полешко. Посидела немного, пытаясь согреться да злясь на колдуна и его слугу и сама себя упрекая за это: разве должны они перед ней отчитываться? Да отчего-то хотелось стать им ближе и знать, куда они собираются и почему на самом деле явились грунхьяры в эти дикие края. Если бы всё было лишь в том, что горы сошли со своих мест, так, верно, русалки приплыли бы перед этим. А тут уж много дней минуло! Нет, что-то ещё назревает — что-то, о чём Оллид говорить не желает. Гиацу беспокоится не на шутку — стало быть, грядущее не только серьёзное, но и опасное. Мирана с тоской поглядела на закрытую дверь. Оставалось лишь надеяться, что Оллид знает, что делает. Не хотелось бы потерять колдуна, едва найдя его.

Женщина поднялась и подошла к постели дочери. Потрогала ей нос — тёплый. Значит, не мёрзнет. Да всё равно натянула повыше одеяло, съехавшее с маленького плеча. Постояла, прислушиваясь: нет, не хрустит снег снаружи, никто не возвращается… Отчего-то в доме стало вдруг так пусто, что захотелось выйти да обнять хотя бы свою лошадь. Но не стоит без нужды и в одиночку соваться в ночную темень. Такое не всегда кончается добром: за толстыми бревенчатыми стенами не только колдун и его слуга, но и дикие звери, и грунхьяры… И, может, даже варды. И ветер: холодный, сильный, чёрный… Не ей нынче вставать на его пути.

Мирана взяла с лавки шитьё и пошла к огню. Мать тоже была мастерицей: дома в Ощрице до сих пор стоит сундук, полный игрушек в самых разных одёжках. Лежит там маленькая куколка с рыжими косичками… А рядом с ней две куклы побольше: одна с мечом и щитом с лисицей, а вторая — в красивом платье, расшитом красными узорами, и с волосами — золотистыми, точно мёд, и достающими до самых пят. Мамиными волосами.

Мирана задумчиво расплела рыжую косу, перебрала пальцами волосы, разгладила их рукой… Да срезала прядь. Положила её на скамью и принялась делать новую куколку. Пришьёт ей свои локоны да плащик синий, и у Инары останется о маме память.

Обязательно останется.



* * *



Гиацу шёл вслед за Оллидом, и с каждым шагом всё холоднее становилось в его сердце: неужто они направляются к реке? Семанин сжал кулаки и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь: с господином ведь нечего опасаться… И господин своего Гиацу у ночной воды одного не бросит. Да страх всё равно сковывал нутро. Вставала, как живая, перед глазами Ифан, и вышитое яркое солнце светило с её груди. А потом вдруг стекало в реку, точно растаяло…

Оллид остановился на берегу, и облачко блестящего пара вылетело у него изо рта. Казалось, ещё немного — заледенеет и упадёт вниз. Нынче ударил сильный мороз: воду на улице оставишь — промёрзнет, наверно, до середины ведра. Да только река, как и прежде, бежала по камням вдаль, и серебром отливала её беспокойная поверхность. Гиацу нехотя встал рядом, напряжённо всматриваясь в тёмную глубину. Оллид повернулся, и в глазах его отразился тусклый свет — не то звёзд, не то снега, не то серебра воды.

— Грунхьяры приплывают лишь к тем, кто лишился опоры и переполнился тревогами… — заметил колдун. — Гиацу, ты считаешь, что я собрался на смерть?

Семанин глянул на него искоса и недовольно поджал губы, но всё же ответил:

— Господин, я живу с тобой уже десять зим и вижу, что ты не только колдун, но и человек. Ты устаёшь, замерзаешь, хочешь есть и спать… И тебя можно убить, — с нажимом произнёс Гиацу. — Ты думаешь, я не боюсь этого?! Думаешь, мне всё равно, есть ты или нет тебя?

Оллид молча смотрел на него, и семанин в раздражении отвернулся.

— Одно дело — слушать твои истории о каких-то князьях, давным-давно погибших на развалинах Гадур-града. И совсем другое — столкнуться с Мираной-тан. Единственной, кто выжил в недавней битве с воронами. Смотреть, как она плачет по своим воинам, слушать, как она о них поёт. И понимать, что ты собрался туда же. Что это, если не верная смерть? — голос дрожал от досады и злости. — Конечно, ты убеждаешь меня, что ничего ужасного не случится, что ты не станешь ходить далеко, мы просто уедем… Но я же не слепой! — вскричал Гиацу. — Ты пропадаешь целыми днями, лупишь горы так, что едва стоишь на ногах… И в самом деле собираешься разнести этих проклятых воронов. Но что, если ты не сможешь?.. Что, если всё-таки что-то пойдёт не так?

Шумела река перед ними, несла свои тёмные воды по гладким валунам, и ярко блестел иней на её берегах. Семанин пнул сапогом камешек, и снежная шапка с него свалилась на землю. Пнул во второй раз, и камень докатился до реки и исчез.

— Знаешь, почему я никогда не вспоминал об Ифан? — неожиданно спросил Гиацу. — Тебе известно обо мне едва ли не всё, но о ней ты ни разу не слышал. Да и я сам старался о ней не думать.

Семанин поднял голову к чёрной бездне, в которой сияли бесчисленные далёкие огни.

— Когда Ифан уплыла, я впервые увидел алльдские звёзды, — тихо сказал он. — Мы шли по морю очень долго, и всё время небо стягивала серая хмарь. Днём ни разу не светило солнце, будто Семхай-тану было больно смотреть, как нас увозят на чужбину. Да и ночью облака никуда не девались. Я даже не представлял, как эти алльды вообще понимают, куда плыть. Но в то утро… — Гиацу запнулся, однако через силу продолжил: — В то утро я проснулся от яркого солнца. И увидел Ифан, стоявшую у самого борта. С распущенными волосами, в этом своём платье. Я не знал, что она собирается делать. Всё случилось слишком быстро…

Семанин сжал кулаки:

— Мне было очень плохо, когда умерла Ная. Ещё хуже, когда я понял, что ни матери, ни отца больше нет. Но почему-то именно с Ифан от меня окончательно уплыла вся надежда. И я помню, как лежал под этими холодными незнакомыми звёздами и думал: что, если бы она обернулась? Смог бы я остановить её? Я ведь пытался ей помочь, пытался помешать этому одноглазому, но он откинул меня одним ударом… Да и что я мог сделать? Бесполезный мальчишка…

Оллид всё молчал, и Гиацу раздражённо пнул ещё один камень, но тот устоял и никуда не покатился.

— Я и тебе в слуги не особо гожусь. Разве есть что-то, с чем ты не можешь справиться сам? Тебе всему пришлось меня учить. Всё объяснять. А сколько раз ты меня лечил? Не счесть! Ты мастерил игрушки, шил новую одежду, когда я вырастал из старой, оберегал меня от холода и диких зверей… А что делал я? Ну помогал чуть-чуть. Но почему-то всякий раз, когда нужно действительно помочь, я всегда оказываюсь бесполезным. Мне нечего противопоставить гадурским воронам. Я не смогу вытащить тебя, если ты скроешься под их чёрными тенями. Я не смог даже отойти от реки, когда увидел русалку, и Мирана-тан прибежала меня защищать.

Гиацу скрипнул зубами и повернулся к Оллиду:

— Ты вот всё удивляешься, зачем я то и дело предлагаю умереть за тебя, если потребуется. Да потому, господин! Я хочу принести хоть какую-то пользу! Не только приготовить для тебя куропаток — будто ты сам не можешь… А сделать что-то стоящее. Да, я мечтал ввязаться в приключения, и непременно с тобой. Но битва с гадурскими воронами — не то приключение, которого я ждал. Я учился метко стрелять из лука, бросал ножи с пятидесяти шагов, но воронов не остановишь ни ножом, ни стрелами… И что хуже всего: вдруг я потеряю тебя, как потерял всех, кто был мне дорог? Потеряю, потому что не смог помочь. Оказался бесполезен… Я просто хочу, чтобы тебе ничего не угрожало, Оллид-тан. Чтобы ты жил. И я жил рядом с тобой, — тихо добавил Гиацу.

Оллид вдруг шагнул к нему и, так и не сказав ни слова, крепко обнял. Семанин застыл в изумлении. Тёплый ветер ударил ему в лицо, легонько взъерошив волосы и надув плащ, и полетел дальше — к дому на пригорке, а от него — к полю, спящему под белым снегом. Оллид отстранился, держа Гиацу за плечи, и серьёзно сказал:

— Ты делаешь гораздо больше, чем полагаешь. Порой мне кажется, это я должен благодарить твою мать за то, что она выбрала меня.

Годы, проведённые с Гиацу, будто каждый день понемногу излечивали колдуна — капля за каплей. Как лечит серебряная вода. Как лечит тот, кому не страшно доверить спину. Как, наверное, лечит семья, где родные друг друга любят и берегут, а не пытаются сжить со свету… Оллиду триста зим не с кем было разделить ни дом, ни обед, ни беседу. А теперь он показывал семанину мир и сам заново открывал его для себя. Радовался, удивлялся, разглядывал узкими чёрными глазами горы, купался в ледяном озере — будто в первый раз, учился собирать незнакомые грибы… Колдун рассмеялся.

— Что? — нахмурился Гиацу.

— Да вспомнил, как ты набрал сыроежек и сварил их нам на обед. А они оказались поганками.

Семанин закатил глаза:

— Это было ужасно.

— Но я бы вряд ли умер, даже если бы съел. А вот ты — мог умереть. И это было бы действительно ужасно.

Оллид осторожно отпустил Гиацу, и тот покачнулся, но вернувшийся ветер поддержал его, не дав упасть. Небо потихоньку заволакивало облаками, и звёзды скрывались за их тёмной пеленой.

— Знаешь, чего больше всего боюсь я? — спросил колдун. Гиацу выжидательно посмотрел на него. — Я боюсь не справиться.

— С воронами?

— Нет. Хотя и это тоже. Но больше всего я боюсь не справиться с тем, что люди умирают, а я продолжаю жить. Однажды я переживу тебя и вновь останусь один. А мне этого уже совсем не хочется.

Наступит день, и он переживёт не только Гиацу, но и Мирану, и Инару, и много других людей, которые ещё даже не родились.

— Я триста зим пробыл в этих горах. Думал, мне хорошо одному… — промолвил Оллид. — Думал, что не нуждаюсь в том, чего хотят другие. Что мне не нужно ни на кого полагаться, никому доверять… Я ведь колдун. Да только ты прав, Гиацу. Я не только колдун, но и человек.

Он посмотрел на облака: они ползли с востока, от Гадурской равнины, и непроглядной хмарью застилали мир. Миг — и из них посыпался снег, крупными белыми хлопьями закруживший в стылом воздухе. Он падал на лицо колдуна и тотчас таял, стекая блестящими дорожками по щекам. Почудилось отчего-то, что тёмная река не такая уж и тёмная, и робкое серебристое сияние пронизывает её насквозь.

— Знаешь, почему я никогда не рассказывал тебе о грунхьярах? — Оллид уставился на свечение в воде. — Меня самого они уже давно не зовут: бесполезно. А тебя звали трижды с тех пор, как ты появился на алльдской земле. Один раз — ещё в Горнском княжестве. И дважды здесь, в горах… Грунхьяры всегда несут перемены. А я перемен не хотел, — он покачал головой: — Это может звучать странно, но мне казалось: пока я молчу о грунхьярах, пока я не произношу даже само это слово, они не явятся, и никакие перемены не отыщут меня.

Вдали застонали горы. Содрогнулась земля, и встревоженное лошадиное ржание раздалось с холма.

— Да только перемены приходят и без грунхьяр, — печально улыбнулся Оллид.

Река перед ним становилась всё прозрачнее, и теперь на её дне отчётливо виднелись даже самые мелкие камешки. Лежал на них серебристо-голубой налёт, и свет его слегка подрагивал от быстрого течения.

— Гляди, Гиацу, — Оллид кивком указал на воду. — Как будто тьма рассеивается, когда не боишься всмотреться в неё.

— Хорошо бы она и в Гадур-граде так же легко рассеялась, — угрюмо пробормотал семанин.

— Там видно будет, — усмехнулся колдун.

— Как съездил? Решил что-нибудь?

Но Оллид лишь загадочно отозвался:

— Можно сказать, решил.

Снег уже усыпал его голову и плечи, но мороз потихоньку спадал, и воздух становился сырым и тёплым. Не мигали больше огни чертогов Халльфры в вышине — прятались они за непроглядной тьмой да белоснежной завесой. Колдун отряхнул плащ.

— Думаю, я готов… — произнёс он почти торжественно. И неожиданно добавил: — Пойти обратно в дом.

И первый зашагал по пригорку.

— Эй! — возмутился Гиацу: ему совсем не хотелось оставаться одному у ночной воды — пусть даже она и сияла теперь.

Мирана уже спала, когда они вернулись. Она полулежала на скамье у самого очага, касаясь ногами пола, точно собиралась вот-вот встать и отправиться по делам. Над головой покоилось неоконченное рукоделие — очередная шерстяная игрушка. Оллид осторожно укрыл женщину одеялом и положил в огонь побольше поленьев, чтобы жар держался до утра. Направился было к своей лавке, да вдруг остановился. Взгляд зацепился за куклу в зелёном плаще, которую обнимала маленькая Инара.

Колдун приблизился к постели девочки. У куклы были длинные волосы, сделанные из отреза чёрной ткани. На подбородке темнела крохотная борода, а под хмуро изогнутыми бровями сияли два изумрудных глаза. Оллид удивлённо провёл по ним пальцем: неужто и впрямь изумруды? Нет, показалось, просто ткань. Инара, не просыпаясь, крепче обхватила игрушку и уткнулась в неё носом. От этого движения нежданное тепло затопило грудь, и колдун поспешно отошёл прочь, не давая чувствам захлестнуть себя. Ни к чему.

Он стянул сапоги и лёг спиной к огню, набросив сверху одеяло. Рядом скрипнула лавка Гиацу. Семанин поворочался немного, устраиваясь, и вскоре замер и засопел. А снаружи с шуршанием ложился на крышу снег, обнимал поля и горы, таял в незамерзающей серебристой реке, и притихший чёрный ветер больше не мешал ему падать. Должно быть, залёг Ирмирай в глубоком ущелье, где не видно ни зги, и ждал там своего часа. Оллид вздохнул. Последил немного за рыжими всполохами, скачущими по бревенчатой стене, да закрыл глаза.

Скоро. Уже скоро.



* * *



Дни полетели быстро, словно птицы, спешившие на юг. Оллид по-прежнему отлучался до самой ночи, но возвращался теперь почти не уставший. Лицо его было свежим, взгляд неизменно сиял, точно колдун ходил на приятную прогулку, не более. И лишь Гиацу знал, где господин пропадает на самом деле и чем он занимается.

Сам семанин по-прежнему был напряжён и взволнован, но всё время отныне тоже тратил на подготовку. Он успевал наловить дичь или рыбу, которую оставлял гостье на обед, и бежал подальше от дома, чтобы Мирана с дочерью его не видели. Приходил к какому-нибудь дереву, ещё не полностью оголившемуся к зиме, доставал лук и принимался издали стрелять по листьям. Порой ветер срывал их и быстро нёс в сторону, и меткие стрелы одна за другой со свистом рассекали морозный воздух им вслед. Скоро так же полетят и в гадурских воронов.

Оллид сказал: оружие против них не совсем бесполезно. Оно не убьёт проклятых воинов, но может задержать. И теперь семанин день за днём — и в снегопад, и в солнечную погоду — усердно сбивал листья и случайных птиц, которых приносил к ужину. А когда уставал натягивать тетиву, принимался бросать нож — вдруг тоже пригодится?

Мирана больше не задавала вопросов о грядущем. Руки её беспрестанно занимало то шитьё тёплой одежды для себя и дочери, то готовка еды, а ещё стоило следить за Инарой, которая, предоставленная сама себе, постоянно пыталась куда-то улизнуть. Сил у девочки прибавлялось, и всё кругом интересовало её. Особенно — куда это уходит Гиацу. Пару раз Инара отправлялась за ним, да не успевала — мать ловила на полпути. След Гиацу убегал далеко, часто даже через реку, и совсем не хватало, чтобы дочь ненароком искупалась в холодной зимней воде.

Но мыслям Мираны не удавалось остаться дома. То стремились они в Лисью Падь, пролетая ветром над Пустым холмом, за которым прятался дом Гарунды. То перебегали к Оллиду в тщетных попытках разгадать, что за дела у него перед отъездом. Минула целая луна с тех пор, как он решил ехать… Женщина беспокоилась, что больных в княжестве за это время станет сильно больше. Многие, наверное, уже отправились к Халльфре, и их теперь не вернуть. Но дела Оллида явно не из тех, которыми можно пренебречь. И Мирана смирилась: ждать — так ждать, что ж теперь. Быть может, колдун наращивает свои силы, чтобы в случае чего суметь противостоять лисьепадскому князю? Это важно, и кто Мирана такая, чтобы поторапливать Оллида? Чудо, что он вообще согласился ехать.

Она сшила уже достаточно одежды для себя и Инары и решила, что не сделает ничего худого, если заглянет в хозяйские сундуки да проверит, много ли одежды у мужчин. Может, и им нужны новые наряды в дорогу? Сундук Гиацу оказался переполнен. Чего в нём только не было: и рубашки, и портки — тёплые для зимы и льняные для лета, и несколько плащей, и даже два шерстяных рагьяга — таких толстых, что уж, наверно, выдержат самые лютые морозы. А среди этого изобилия лежала завёрнутая в ткань шкатулка из тёмно-красного дерева.

Мирана вынула её из сундука и осторожно повертела в руках, точно боялась, что шкатулка рассыплется. Какое всё знакомое… Вороной конь, бегущий мимо остроконечных серовато-белых вершин, — ну не Туринар ли в Диких горах? А какие завитушки, какие цветы… Мирана сама не заметила, как задержала дыхание. Пальцы её бережно касались крышки и боков, ощущая каждый узор, каждый камешек. Неужто и это сделал Оллид? Но спрашивать теперь как-то неловко. Гиацу, готовый поделиться чем угодно, ни разу не показывал эту шкатулку. Видно, она ему особенно дорога. И Мирана положила её обратно.

Сундук Оллида, напротив, был почти пуст, словно он не господин вовсе, а слуга. Женщина недоверчиво усмехнулась: выходит, колдун шьёт всевозможную одежду семанину, а себе — почти ничего? Или тёплые рубахи припасены у него в пещерах Лосиной горы? Ну да Мирана и раньше замечала: Оллид удивительно равнодушен к своим вещам, даже почти не украшает их никакой вышивкой. Хотя вот у рубашек Гиацу вьются узоры по рукавам и вороту. Женщина покачала головой: да в такое даже Гарунда не поверит!

Пожалуй, по-настоящему колдун дорожил лишь своим плащом. Он был столь же прекрасен, как и шкатулка в сундуке Гиацу, но Мирана сомневалась, что Оллид сам его шил. Больно скромную одежду он обычно носил… А тут тебе — дорогая ткань, украшенная серебристыми рунами и золотыми завитушками. Может, порадовать Оллида нарядом под стать? В конце концов, он не простой человек, а колдун и сын князя Калли!

И Мирана деловито достала из сундука рубашку, чтобы снять с неё мерки. А, принявшись за работу, быстро поймала себя на том, что всё время улыбается и напевает. Тряхнула головой, задумалась. Это ведь первый раз, когда довелось шить рубашку не отцу и не мужу… В походе Мирана порой помогала воинам своего отряда, штопая порвавшуюся одежду, но то не в счёт. Женщина сжала в руках ткань и поглядела на танцующее в очаге пламя.

Интересно, сложилось бы всё иначе, не будь колдун таким отшельником? Живи он где-нибудь в Лисьей Пади или даже в самой Ощрице. Оллид красив, умён, спокоен и очень силён. Женщины, верно, так и заглядывались бы… Да только он колдун, и они ему ни к чему. Тем более Мирана, которая умрёт следующей зимой. И до чего же горько становилось от этой мысли, когда Оллид порой задерживал на гостье взгляд, и рыжее пламя её волос отражалось в его глазах. Теперь, на пороге Халльфры, особенно сильно захотелось жить.

Мирана вздохнула: ей ли жаловаться? Сама судьбу выбрала. Ну да напоследок можно себе позволить вплести пару светлых песен в узоры на чужом вороте. Хорошо бы Оллиду понравилось… А на большее и надеяться-то глупо. И женщина, выглянув в окно да проверив, что дочь всё ещё при доме и никуда не убежала, принялась за рубашку.

Но мысли её неизменно возвращались к колдуну. Инара считала, что Оллид — кукла в зелёном плаще, и упорно отказывалась запоминать, что это ещё и хозяин дома. Мирана не дура и уже догадалась, что к чему. Он ведь сам рассказывал: живёт в Лисьей Пади одна колдунья, и никто не помнит о ней… Умение управлять чужой памятью — вот какое оружие решил обнажить Оллид против Мьямира. Обидно, что Инаре досталось… Да с другой стороны, это обнадёживает: сильны колдовские чары — а значит, и в Ощрице не придётся дрожать за Оллида.

Мирана чувствовала себя ответственной за его судьбу: ужасно будет, если она ещё и колдуна загубит. Гимри не велел ей жалеть — ведь воины часто не возвращаются домой, но они к этому готовы. И Оллид заверил: «Я знаю, на что иду». Пожалуй, действительно знает.

Дверь отворилась, и вошёл Гиацу, сжимая в руке подстреленного зайца. Следом забежала и радостная румяная Инара. Семанин положил добычу, а сам приблизился к огню и зябко передёрнул плечами.

— Опять холодает… — поделился он, растирая руки. И кивнул на тушу: — Заяц когда-то был моей первой едой на алльдской земле. Я тогда ещё решил: какие огромные кролики у вас тут водятся!

— Кролики? — в недоумении переспросила Мирана.

— Ну, зверь такой. На зайца похож, но меньше. Похож, правда, лишь внешне: мясо у них разное на вкус.

Инара подошла к матери, и та стряхнула с её плеч и косичек налипший снег — прямо в очаг. Огонь недовольно зашипел, и пламя над дровами заметалось яростнее. Девочка схватила два корабля, которые ждали на соседней лавке, и, прижав их к груди, с надеждой повернулась к Гиацу.

— Помню, как сидели с Оллид-таном у ночного костра, ели заячье мясо… — продолжил семанин. И вдруг встрепенулся: — А знаешь, где это было, госпожа? В Горнском княжестве. Там есть одно озеро, Ланаа, что в переводе с языка лайя означает «Лунное». Слышала когда-нибудь о таком?

Инара с кораблями шагнула вперёд, и Гиацу подмигнул ей. Пододвинул к очагу корыто, плеснул туда немного воды из ведра и опустил игрушечные судёнышки в воду.

— У нас ходят слухи о Лунном озере, — кивнула Мирана. — Говорят, будто затеряно оно где-то в лесах и варды обитают в его водах.

— Ну, это не совсем так, — усмехнулся семанин. — Варды живут в лесу, а не в воде. В воде… сама знаешь кто…

— Кто? — Инара испугалась и накренила свой корабль, едва не затопив его.

— Кого там только нет, — покачал головой Гиацу. — В Ланаа-озере тоже нельзя плавать после заката, да по иной причине. Оно исчезает с заходом солнца. Представляешь себе такое, госпожа? — он поглядел на Мирану. — Ни капельки воды! А вместо озера вытягиваются со дна прекрасные цветы, источающие свет.

— Красиво, должно быть.

— Но опасно, — предостерёг семанин, и огонь сверкнул в его чёрных глазах. — Задержишься там до утра, и поминай как звали. Днём Лунное озеро дарит силы, а ночью их забирает. Вместе с жизнью.

Он пустил корабль в плавание по корыту, взял нож и принялся за добычу. И вдруг тихонько рассмеялся своим мыслям:

— И вот снова — заяц на ужин да рядом странное озеро, в котором теперь лучше не купаться.

А про себя добавил: «И вард под боком живёт». Правда, нынче варда не было: Оллид пока не возвращался. Не отпылал ещё закат, не погасли медовые реки, заливающие Дикие горы, не растеклись сизые сумерки из тёмных ущелий по долинам, обнимая их мглой. Да и мясо готовить долго: сначала обмазать травами, чтоб сделалось помягче, оставить полежать и только потом варить… Господину спешить некуда.

Вечер потёк своим чередом. Гиацу рассказывал Миране, как путешествовал с Оллидом в первые дни, вспоминал Гиблые болота, и гостья ахала: «У нас даже мимо проезжать боятся, а вы прям на болоте ночевали!» Смешок срывался с губ семанина, но потом всплывал перед глазами Улль, сын Инганды, и печаль, точно снег, холодом ложилась на плечи. И тогда Гиацу принимался расспрашивать Мирану, что у них есть интересного в Лисьей Пади, и слушал про загадочную поляну в лесу, где круглый год летние ягоды висят на ветках, да про речку, в которой лежат мёртвые воины, а по ночам встают и несут дозор, расхаживая прямо по воде.

— Говорят, их видели как-то ночью, зим десять назад, — Мирана взяла темноволосую куклу и расправила её зелёный плащик. — Будто бы поднялись они прямо из реки — огромные, словно хёгги, полупрозрачные, как облака, и сияющие серебристым светом, подобно луне в небе, — женщина посадила куклу на корабль и отправила по воде к Инаре. — Стояли, качались от ветра и смотрели вдаль, а за их спинами колыхались плащи с вышитым белым лосем…

Гиацу вздрогнул, и мясо, которое он уже складывал в котёл, едва не повалилось мимо. Мирана заметила это, но лишь молча толкнула приплывший обратно корабль. Зелёный плащик куклы коснулся воды, и тёмные узоры стали расползаться по его краю.

— Течёт эта речка недалеко от Ощрицы, — Мирана серьёзно поглядела на семанина: — Как думаешь, Гиацу, тусарцы они?

— Думаю, да. Белый лось — символ Тусарского княжества… — Гиацу залил мясо и подвесил котёл над огнём: — Наверное, воины лежат там ещё с той битвы между тусарцами и лисьепадцами, после которой Огьяр воздвиг Ощрицу. Но ты, госпожа, лучше у Оллид-тана уточни.

— Ты рассказывал, что Оллид тебя как раз зим десять назад выкупил и вёз через всю алльдскую землю в Дикие горы, — Мирана вновь легонько толкнула кораблик с игрушечным Оллидом. — Не его ли приветствовали эти воины? Говорят, их не встречали там после того дня.

— Кто знает… — Гиацу поглядел на дверь, но настоящий Оллид ещё не топтался на пороге, не отряхивал от снега свои сапоги. — Может, и его. Вряд ли остались на свете другие живые тусарцы. Да только мы Лисью Падь прям по границе объехали. В Ощрицу даже не заглядывали. Чего им нас приветствовать?

— Далеко видят мёртвые… — грустно улыбнулась Мирана. — Далеко бежит Белый Лось.

Она устало повела плечами и поднялась, чтобы убрать шитьё в сундук. Семанин проводил гостью задумчивым взглядом: богатый цвет у рубашки, да больно широка в плечах. Не для себя шьёт лисьепадская госпожа, ох, не для себя… Но вслух ничего не сказал.

Похлёбка скоро закипела, и Гиацу спихнул одно полено в сторону, чтобы уменьшить огонь. Да пошёл к лошадям — погладить их горячие спины и проверить, всё ли в порядке. Мороз крепчал, но снега кругом лежало немного. И лишь рядом с домом зеленело целое поле, не укрытое серебряным полотном. Качались в нём высохшие высокие стебли и потемневшие от заморозков цветы, и лошади ходили с места на место, помахивая хвостами. Но далеко они не разбредались — колдовство Оллида удерживало их получше любого загона.

В небе уже подмигивали первые звёзды — солнца теперь было всё меньше, и ночь наступала быстрее. Бесшумно скользили по земле её непроглядные занавеси, и блестел под ними снег, волнами накатывая на мир. Горы, верно, вот-вот сделают первый шаг, но пока каменные громадины ещё недвижимо темнели над полем.

Гиацу всматривался во мглу, с трудом различая в ней очертания Диких хребтов, и вспоминал, как мать звала их Атахань-горами — грядой на краю мира. За ними — безлюдная Белая пустошь. Ходят по ней одни шамь атау, и безудержная метель бьёт по их густым шерстяным бокам, да тотчас заметает следы. У Атахань-гор острые серебристые вершины, тянутся они к самому небу, и по ним можно подняться к шамьхинским богам.

Гиацу запрокинул голову: сотни огней усыпали чёрную высь — то пылает холодное пламя в чертогах Халльфры. Когда-нибудь наступит день, и войдёт в эти чертоги Оллид-тан. Отряхнёт от пыли зелёный плащ, сядет за длинный стол, потянется к пустой тарелке. Но не окажется рядом верного Гиацу, который нажарил ему сочных куропаток да сварил похлёбку из свежих грибов. Ведь ждут семанина на другом конце света — средь залитых солнцем золотых лугов.

Семанин с досадой пнул снег. Он скучал по родным, но порой, вспоминая отца, с удивлением отмечал, что лицо его — точь-в-точь лицо Оллид-тана, только с узкими чёрными глазами. Простят ли Гиацу родные, если после жизни он отправится за господином в холодную темень алльдских чертогов? Всякое может случиться на развалинах Гадур-града: надо и к смерти готовым быть.

Расцвело вдруг в вышине изумрудное сияние, заколыхалось, точно от ветра, окружая созвездие Небесного Лося, и загорелись лиловые всполохи у его копыт. Вот и опять побежал Лось по своим делам, взметая разноцветную пыль на небесных дорогах…

Семанин похлопал по шее гнедого Мара:

— Скоро и мы с тобой побежим, дружище.

Он окинул взглядом других лошадей, едва видимых в сумерках, и вздохнул: не стать ему Гиацу Великим Всадником, владельцем огромного табуна. Часть коней принадлежала Миране, но остальные — её воинам, и лисьепадская госпожа желала вернуть скакунов семьям погибших. Гиацу понимал: это правильно, да всё равно расстраивался. Он испугался, что и Мара придётся отдать, ведь у Гимри осталась мать. Да Мирана успокоила: заплатит деньгами или другой лошадью. «Оставь Мара себе, ты неспроста с ним встретился», — заключила она. Семанин с любовью пригладил густую чёрную гриву: щедро благодарит гостья за кров и еду, очень щедро…

Он вгляделся в даль: не едет ли Оллид-тан?.. Но не слыхать топота лошадиных копыт, приминающих звонкий снег, не видать зелёного пятнышка плаща. И Гиацу пошёл обратно в дом.

Вскоре поспела еда, и семанин ел и довольно думал: на славу удалась зайчатина! Хорошо бы господин не сильно опаздывал к ужину, а то стынет ведь. Горячее, да в такую студёную ночь — всяко лучше. Сидела у Гиацу на коленях Инара и, болтая ногами, рассказывала, что кукла по имени Оллид плавала сегодня в алимские пустыни.

— Кто бы мог подумать! — качал головой семанин. — И далеко они?

— Вон там, — девочка указывала пальцем на корыто. — А ещё он плавал за край мира… — продолжала Инара, и Гиацу слушал её вполуха и невпопад поддакивал.

— Пойдём, мне тоже расскажешь, где был Оллид, — Мирана подхватила дочь на руки.

И только донесла её до постели, как скрипнуло крыльцо и распахнулась тяжёлая дверь, впуская хозяина дома. Он шагнул внутрь, и с ним залетела зимняя стужа, сквозняком пройдясь по углам. Инара повернулась ко входу и озадаченно промолвила:

— Какой сильный ветер, мама…

— И правда.

Мирана не сдержалась и улыбнулась колдуну, и под его залепленными белым инеем усами вдруг показалась ответная улыбка. И отчего-то сразу потеплело внутри… Ну что за напасть? Оллид просто в хорошем настроении, и ничего это не значит. Мирана погнала прочь непрошенные мысли, но об одну всё же споткнулась: колдун ведь не из тех, кто часто улыбается… И тут же одёрнула саму себя: да какая разница? Ни к чему долго думать об этом.

Оллид уже устроился у огня, и Гиацу стал хвастаться зайчатиной:

— Не хуже тебя приготовил!

— Ну-ка, — колдун протянул пустую миску.

И затрещал вечер — уютный и тёплый — огнём в очаге, застучал ложкой по деревянной миске: «И впрямь вкусно!», хмыкнул самодовольно в ответ: «А я говорил!» Полетел вечер холодным ветром над заснеженным полем, заискрился зелёным сиянием в чёрных небесах да замигал тысячью безымянных звёзд. Засопел под шерстяным одеялом, обнимая любимых кукол, и закачал игрушечные корабли, причалившие к стенке корыта. Вечер, каких уже много бывало за минувшую луну. Да кто знает — не последний ли?

Мирана подсела к огню и расправила шитьё на коленях: ей хотелось сделать ещё одну куклу и назвать ту Гиацу — вот дочь обрадуется. Мать сшила ей не только хмурого Оллида и рыжеволосую Мирану, но и крохотную Инару, которая тоже порой плавала на кораблике за край мира. Но скоро у них всех появятся маленькие лошадки — чёрный Туринар, гнедой Мар и серая Ерка. И поедут они в Лисью Падь сквозь дремучие леса, объятые снегом…

— Завтра мы с Гиацу отправимся к Лосиной горе, — сказал Оллид, и все вздрогнули. — Забрать кое-какие вещи.

— Уже завтра? — вырвалось у семанина, и пламя огня беспокойно заметалось в его глазах.

— Да. Пора… — колдун повернулся к Миране: — Нас не будет несколько дней. Еды у тебя достаточно: Гиацу засолил рыбу, подвялил мясо. Грибов опять же много… До нашего возвращения хватит.

Женщина молча кивнула, ощущая, как холодный страх заворочался в груди и пополз по телу во все стороны. Видно, что-то отразилось и во взгляде, потому что Оллид вдруг попросил:

— Ну, не смотри так… В дороге, конечно, всякое может случиться, но умирать нам ещё рано.

Затряслась земля — это горы вновь начали древний танец. Гиацу отрешённо подумал: ничто уже не будет прежним. Атахань-гряда, какой он знал её, не существует больше. Разве что Лосиная гора всё так же дремлет на своём месте, и дом колдуна стоит у незамерзающей реки, бегущей из прозрачно-голубого озера к землям хёггов. Да скоро, видно, и этого не станет. Сомкнётся глаз Ёрвана, тронется в путь самая тяжёлая гора на свете, да развалины Гадур-града разметает безудержный Чёрный Ветер. Хотелось бы верить…

Остаток вечера прошёл в сборах. Плясало перед Мираной рыжее пламя, и сквозь его непоседливые языки мелькали Оллид и Гиацу, складывавшие вещи в сумки. Подготовили в дорогу еду, одеяла, ткань для навеса — от сильного снега. Колдун достал мешочки с лекарственными травами, а семанин — все стрелы, какие имел. Оба как следует смазали жиром сапоги, вынули из сундуков запасную одежду и тёплые рагьяги да сложили у входа сёдла.

Мирана всё замечала, но ни о чём не спрашивала. Может, ей и ответили бы, да она вдруг осознала: страшно услышать ответ. Оллид и Гиацу уже всё решили, и не отговорит их какая-то гостья из Лисьей Пади, живущая с ними всего-то луну. Не помешает, чего бы они ни задумали. И Мирана скатала маленький кусочек ткани и принялась пришивать к игрушечному семанину колчан. Наберёт потом палочки, наточит им кончики — будут стрелы. А пламя перед ней всё сновало да дёргалось, и Оллид с Гиацу всё ходили туда-сюда по дому, и длинные тени их метались по бревенчатым стенам, да озабоченный шёпот то и дело долетал из углов…

Мирана не знала, когда она наконец уснула. Снилось ей, что идёт она по тёмным проходам Лосиной горы и тусклое пламя едва освещает дорогу под ногами. Длинные тени бегут следом, торопятся, цепляются за края плаща, разбегаются по стенам пещеры. Кружит рядом прохладный ветер, и дрожит от его порывов слабый огонь — вот-вот погаснет. Мирана сжимает головню во вспотевшей руке и оглядывается, но тьма плотным кольцом обступает со всех сторон и шепчет что-то, шепчет… Да что — не разобрать.

Слева и справа развешаны звериные шкуры — сухие, мягкие, рука так и тянется потрогать. Мирана задумчиво проводит рукой по шерсти, но не останавливается: пламя всё меньше, а путь впереди не кончается, и одному Дьяру известно, куда он выведет. Как давно она уже блуждает здесь? Сколько дней не видела ни света солнца, ни сияния звёзд? Сопровождает её лишь тьма да ветер, и чудится в его дуновениях чей-то голос:

— Мирана, Мирана, — зовёт он.

«Я иду», — хочется ответить ей, но слова застревают в горле, так и не вырвавшись наружу.

— Иду… иду, — упрямо хрипит Мирана. — Я уже близко, — и слёзы текут по щекам, капают на одежду и на каменный пол, и всюду от них разрастаются дивные синие цветы.

Сердце в груди торопится, и женщина ускоряет шаг, одновременно желая и не желая знать, что откроется впереди. Дрожит огонь, боится, тревожится — вот-вот исчезнет навсегда, и останется тогда Мирана один на один с непроглядной тьмой. Но вот вдали появляется золотистое сияние. Огонь? Нет, не похоже. Огонь — живой, он бы двигался, разбрасывал рыжие всполохи и трещал бы сотней длинных языков. А это сияние мёртвое и холодное. Оно не дышит, лишь тяжело лежит на каменных стенах и полу.

Мирана подходит ближе. За углом — пещера, и свет идёт из неё. Женщина осторожно заглядывает внутрь и ахает: там, под высоким сводчатым потолком, покоятся целые горы золота и разноцветных драгоценных камней. Виднеются среди них чудесные ожерелья, перстни да браслеты. Стоят рядом крепкие сундуки, покрытые мастерской резьбой и дорогими красками — красной, синей, лиловой. Выглядывают из них богатые платья да кубки, отлитые из чистого серебра. А в самом центре за длинным каменным столом сидит рыжеволосый мужчина, и борода его обвивается вокруг стола в два кольца. Вот-вот обовьётся в третье.

Мирана прижимает руку ко рту. «Ринук!..» — хочет вымолвить она, да не может. Неподвижен князь, уронил голову на грудь. На плечах его — зелёный плащ с серебристой вязью рун, и сверкают золотистые узоры с тёмно-красного подклада. Покоится перед Ринуком корона, вся в чудесных камнях, но глубокая трещина чернеет в ней. Кажется, ещё миг — и расколется прекрасный венец на две половины, и никогда уже не собраться им в единое целое.

Но вот огненная борода обхватила стол в три кольца, и дрогнула рука князя. Он тяжело вздохнул и обернулся, и зелёные глаза его уставились на гостью.

— Мирана, — промолвил князь, и она вдруг осознала, что он вовсе не Ринук.

Оллид поднялся, и заходила ходуном гора, полетели камни с потолка пещеры. Стало гаснуть золото, обращаясь в чёрную пыль, разметаемую ветром. Рассыпались в прах серебряные кубки и драгоценные камни. Сходила огненная рыжина с бороды и волос колдуна, и темнели они — всё больше и больше, пока не стали такими чёрными, какими всегда были. Оллид взял со стола корону и без усилия разломил её надвое.

— Пора, — сказал он, и ярче запылала головня в руках Мираны, заметалось на ней горячее живое пламя.

Всё затряслось, и женщина зажмурилась и вжалась в стену, боясь, что её погребёт под падающими камнями. А когда открыла глаза, никакой пещеры уже не было. Лежала Мирана в полутёмном доме, укрытая одеялом и толстой шкурой, а неподалёку тихонько посапывала дочь. Тонкая полоска солнечного света пробивалась сквозь ставни и ползла по деревянным половицам. Горел перед самым носом тёплый огонь в очаге, и свежие дрова потрескивали в нём, словно кто-то только что подложил их. Но пусто было на других лавках.

Мирана встала и, накинув на плечи одеяло, босиком устремилась к двери. Студёное зимнее утро ворвалось в дом, и сильный ветер разметал по плечам рыжие волосы. Но никого не оказалось и снаружи. Женщина натянула сапоги и побежала скорей к лошадям, выискивая глазами тех самых. Да не увидела ни Туринара, ни Мара. Уехали…

Мирана обернулась к заснеженному полю, ещё хранившему следы копыт. Вгляделась во тьму ущелий, выискивая среди них зелёное пятнышко колдовского плаща. И, не найдя ничего, обречённо вздохнула: проспала. Всё проспала…

Ветер подлетел к ней и ласково коснулся щеки да пригладил растрёпанные со сна волосы. Мирана натянула на плечи одеяло и поглядела в бездонное голубое небо. Захотелось вдруг закричать во весь голос, умоляя Оллида остаться. Не вещи ведь он собирать поехал! Не вещи… Да не услышит колдун и не повернёт назад своего коня.

И показалось Миране, будто закаркали вдали вороны — гадурские, несомненно. И холодно-холодно — и до боли знакомо — рассмеялся кто-то, рассыпая звонкий лёд по седой траве.

* * *


Читать дальше: «Падение колдовских оков» http://proza.ru/2026/05/31/641

СЛОВАРЬ МИРА. Имена, названия и термины с ударениями и пояснениями — http://proza.ru/2024/12/22/1314