Ч3. Глава 12. Падение колдовских оков

Дорогой читатель! Вы открыли тридцать вторую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте аннотацию и предисловие к книге.
 
Я также являюсь автором и всех иллюстраций, которые встретятся вам на страницах «Огней» (включая обложку). Больше красоты к этой истории — на моём сайте (ссылка в профиле).
 
Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 12. Падение колдовских оков


День пролетел стремительно, но и кони неслись быстро, и к вечеру всадники уже достигли Лосиной горы. Здесь собирались переночевать, а наутро вновь двинуться на восток — к Гадур-граду. Туринар мог бы одолеть это расстояние за день, но Мару не сравниться с вардом, и потому ехали не спеша и по пути даже сделали привал — в том месте, где было васильковое поле. Да только нынче там не осталось и следа его. Горы менялись каждую ночь, и кто знает, куда сдуло теперь синие цветы и не завяли ли они под снегом.

Над Дикой грядой вовсю горело рыжее пламя заката, но тёплый свет медленно сползал с каменистых вершин. Разливалась кругом сизая тьма, поднималась всё выше и выше — вот-вот схватит за ногу. Гиацу остановился, переводя дыхание, и окинул взглядом облака. Из огненных они уже превращались в багряные, точно остывающие угли в костре. Задует их холодный зимний ветер, и потухнут они совсем. Надо торопиться. И семанин продолжил взбираться. Господин, как всегда, обогнал его на заснеженном склоне и, посмеиваясь, смотрел сверху:

— Ну, Гиацу, у нас дел навалом, а ты еле ползёшь. Так я тебя лишь к весне дождусь!

— Каких ещё дел? — насторожился семанин.

Поесть да поспать — вот и все дела, а утром опять одолевать эту проклятую гору, но на сей раз вниз. Лучше б в сугробе у подножия заночевали, честное слово! Но Оллид возразил:

— Нужно кое-куда сходить.

Гиацу похолодел: идти здесь можно только вглубь горы — по тёмному проходу, в котором живёт чей-то тихий шёпот. Семанину вдруг совсем расхотелось подниматься. Но господин стоял, подбоченившись, на плоской вершине и ждал. Ветер кружился подле, трепал зелёный плащ и настойчиво подталкивал слугу в спину. Куда тут деваться? И Гиацу обречённо вздохнул. Поравнявшись с колдуном, он с тоской оглянулся на меркнущее солнце, точно думал, что в последний раз его видит. И шагнул во тьму.

Но пещера тотчас озарилась светом — это Оллид заставил огонь вспыхнуть на обугленной головне. Тени в испуге заметались по каменным стенам, спасаясь от горячих языков. Гиацу и сам заметался бы — спасаясь от теней. Однако колдун уже стремительно удалялся, разгоняя мрак, и семанин угрюмо поплёлся следом.

Тьма обнимала со всех сторон, и боязливо дёргалось пламя. За пределами рыжих всполохов ничего не было видно, и, казалось, двое путников бредут по чёрному небытию: ступишь мимо светового пятна и провалишься в бездну. Давно осталась позади пещера, где журчал холодный ручей, и кончились шкуры, украшавшие стены. Несмолкающий шёпот следовал по пятам, и Гиацу казалось, будто он становится громче и уже можно различить отдельные слова. Да звучали они на незнакомом языке.

Дорога теперь вела круто вниз, и длинный плащ колдуна с шуршанием скользил по полу, а верный слуга старался ненароком не наступить на зелёный подол. Влево и вправо убегали узкие проходы, но Гиацу не знал, куда они ведут. Он никогда не ходил дальше пещеры с ручьём. Да господин никогда раньше и не звал.

Под ногами хрустела каменная крошка, и лёгкая взвесь поднималась над ней от шагов. Здесь было сухо и даже тепло, да по телу беспрестанно пробегала дрожь, словно от холода. Семанин совсем потерялся во времени: сколько они уже бредут в недрах горы? Сквозь её толщу не пробился бы ни единый лучик солнца, и негде узнать, кончилась ночь или будет теперь продолжаться вечно? Колдун впереди неожиданно исчез, и сердце Гиацу от ужаса подскочило к самому горлу. Да семанин быстро сообразил, что господин просто свернул: вон — огненные полосы стелются понизу, змеями уползая за угол.

Гиацу едва не бегом достиг поворота и оказался в просторном каменном чертоге. А, переступив порог, чуть не упал: прямо перед входом высилась гора до самого потолка. Она сверкала и переливалась всеми цветами, отражая свет пламени в руках Оллида. Семанин в изумлении открыл рот: гора вся состояла из золота и драгоценных камней. А за ней виднелась ещё одна, и ещё, и ещё… И стояли меж ними огромные сундуки с серебряной и медной посудой, и чудные заморские ковры тут и там стелились под ногами, и бесчисленные ожерелья и перстни валялись на них. Не было конца сокровищам, заполнявшим пещеру! Гиацу завороженно протянул руку, желая убедиться, что это не сон, но Оллид предостерёг:

— Ничего не трогай. Это проклятое золото.

Семанин поднял брови:

— Неужто гадурское?

— Верно.

— И оно все эти годы лежало тут?..

— Почти семьсот зим, — подтвердил колдун. — Мы с Ингом вдвоём сложили его здесь после той страшной битвы, в которой не стало Гадурского княжества. Инг желал, чтобы никто не нашёл это золото. Оно приносит несчастья, и лучше даже не знать о его существовании.

Гиацу обвёл взглядом сверкающие горы:

— Зачем тогда ты показываешь его мне?

— Мы пришли сюда по двум причинам. Чтобы забрать это…

Колдун шагнул к окружённому золотыми горами длинному столу и взял с него сверкающую корону, которую разделяла напополам глубокая чёрная трещина. Короны носили лишь в Гадур-граде: местные князья переняли это у заморских правителей, и даже первый княжеский венец изготовили в чужих странах — полностью из золота, украшенный невиданными камнями. Да со времён гадурской битвы считалось, что корона — к несчастью, и ни один князь не желал надевать её.

— А тебе можно касаться проклятого золота? — нахмурился Гиацу.

Оллид невесело усмехнулся:

— Я буквально с рождения сижу на нём.

Семанин прикусил губу: не зря он не любил Лосиную гору. Верно, и пугающий шёпот, доносившийся из её недр, летел прямо из этого чертога. Может, и господин потому такой мрачный и нелюдимый? Вряд ли от гадурских богатств веет добром и радостью… Посидишь на них несколько сотен зим и совсем зачахнешь. Гиацу сжал кулаки:

— Почему ты не покинул эту гору? Разве её нужно охранять? Ты говорил, что наложил немыслимые чары, отгоняющие живых… Вот и сам бы шёл куда подальше от этого золота!

По лицу Оллида скользнула печаль:

— Видишь ли… — начал он и смолк.

— Что?

— Я сам не знаю, — неожиданно сказал колдун. — Тут слишком много всего… — он растерянно поглядел на сокровища, но было ясно — речь вовсе не о них. — На Лосиной горе я чувствую себя спокойнее всего… Ты знаешь, в мире существует два места, на которые наложены сильнейшие чары Инга Серебряного. Это земли хёггов и Гадур-град. Но есть ещё третье место… И оно прямо здесь.

Гиацу поражённо уставился на золотые горы, а господин продолжил:

— К колдовству Инга я со временем добавил своё… Но дело не в этом, — в глазах Оллида непривычно заблестело: — Оставаясь здесь, я будто всё ещё жил рядом с Ингом. Под защитой его чар, ощущая незримое присутствие друга, которого больше нет.

Колдун сглотнул и постучал по бедру сжатой в руке короной:

— Я, пожалуй, слишком привязываюсь к людям, Гиацу. Плохой из меня Ирмирай.

Семанин сдвинул брови и горячо возразил:

— Оллид-тан, я всегда повторял, что ты не только колдун. Ну так вот я добавлю ещё: ты не только колдун и не только Чёрный Ветер, призванный вырывать с корнем деревья и забирать с собой умирающих. Ты в первую очередь человек. Настоящий и живой. А не великий, но мёртвый герой из легенд. И ты знаешь, я очень рад, что это так.

Оллид чуть заметно улыбнулся: а ведь ни разу не пришлось пожалеть, что он выкупил семанина из рабства и увёз с собой.

— Я тоже рад… — колдун поднял головню, осветив тёмный угол за спиной слуги: — Хочу, чтобы и ты был живой. Поэтому возьмём ещё это.

Гиацу повернулся. На одном из расписных сундуков лежала железная кольчуга с очень плотным плетением, а рядом покоился шлем с изображением лося.

— Эту кольчугу сделали для меня много сотен зим назад, — тихо пояснил колдун. — Но мне ни к чему: я никогда не участвовал в битвах.

Ярган и Виллинар всегда смеялись над младшим братом, мол, стыдоба какая: где это видано, чтобы мужчина даже меч в руках не держал? И такого-то человека отец прочит в князья тусарские?! Но Оллид не брался ни за какое оружие: себе дороже выйдет, если кого-то случайно убьёшь. И кольчугу не носил: от летящего в упор копья она не спасёт.

— Забирай. Теперь кольчуга твоя.

— Что?! — опешил Гиацу. — Господин, это ты собрался биться с воронами, а не я…

— Ты не колдун, и у тебя нет иной защиты, — возразил Оллид. И повторил жёстче: — Бери.

Семанин нехотя подчинился. Он поднял кольчугу и поразился, какая она тяжёлая: да в такой даже просто стоять устанешь. Но делать нечего…

— Шлем тоже, — напомнил Оллид.

Гиацу вдруг заметил под самым потолком красивую синюю ткань — точь-в-точь васильковое поле. У семан такой цвет был обычным в одежде, но у алльдов его носили лишь богачи, ведь синие красители чаще всего везлись с заморских земель. Гиацу перехватил удобнее кольчугу и подошёл ближе. Под каменным сводом, точно знамя, висел плащ с вышитым на нём лосем — символом Тусарского княжества. Переливалась ткань: из синего в голубой, из голубого в бирюзовый, напоминая морские волны. А белые лосиные рога сияли серебром, словно присыпанные искрящимся снегом. Семанину очень захотелось потрогать прекрасный плащ, да он не решился. И с грустью обернулся к господину:

— Это ведь твоё?

Колдун кивнул. Да, это был его плащ. Такие сшили всем трём сыновьям князя Калли, но свой Оллид никогда не носил. И, наверное, сам себе не желал признаваться, что повесил его из тоски по несложившейся семье.

— Идём, — колдун шагнул к выходу. — Здесь больше нечего делать.

Они шли назад молча, и на сей раз даже бесконечный шёпот уже не сопровождал их. Тишина окружала бредущих сквозь мрак путников, и Гиацу думал, как же эта гора похожа на Оллида — одинокая, пытающаяся спрятаться и столько всего хранящая в своём сердце. Подумать только: немыслимые богатства…

— Господин, а с Даллиндур-таном за мою одежду ты расплачивался изумрудами отсюда?

— Нет. Обмен должен быть честным. Если платить за добро проклятыми деньгами, это непременно аукнется.

— И даже работорговцу ты не бросил за меня гадурский камешек?

— И даже ему.

— Его мне было бы не жаль, — заметил Гиацу. — Пусть бы ему несчастий в жизни привалило. Нечего из моего народа товар делать.

— Дело не в жалости, — отозвался Оллид. — Эти богатства не должны покидать Лосиную гору… Да и я не хотел покупать слугу на чужие деньги. У меня и своих немного есть.

— Ну, теперь-то у тебя их много, — покачал головой Гиацу. — Мирана-тан вон сколько привезла… Я сундук еле закрыл.

Плащ Оллида всё так же тихо скользил по серой крошке, усыпавшей пол, и поблёскивали драгоценные камни на короне, ловя отблески пламени.

— Ты так и не спросишь, не лежит ли среди гадурских сокровищ лисьепадское золото?

Семанин удивлённо посмотрел на спину господина и невольно отметил, как она напряглась и как замедлился шаг колдуна.

— А какая разница? — вздохнул Гиацу.

— А что, если мы с Ингом в самом деле обокрали Рована? И у Мьямира есть веский повод желать мести.

— Что ж… — задумчиво протянул семанин. — Если он придёт к тебе мстить за золото, ему сперва придётся встретиться с моими стрелами. Я своего господина князю без боя не отдам.

Пламя дрогнуло в руке Оллида, и он крепче сжал головню. А Гиацу продолжил:

— И уж не знаю, каким ты был зим триста назад, но сейчас я ни за что не поверю, что тебе есть дело до чьих-то богатств. Не трудись убеждать в обратном, — и, помолчав, он с усмешкой добавил: — Да и Мирана-тан не поверит. Она тебе, знаешь ли, рубашку шьёт.

Колдун едва не споткнулся:

— Мне? Рубашку? — он на ходу обернулся: — С чего ты взял?

— Больно та рубашка широка в плечах. Да и вещи у нас в сундуках лежат не как прежде: верно, госпожа вытаскивала — мерки снять.

— Почему ты думаешь, что она шьёт именно мне?

— А кому, мне, что ли? — хохотнул семанин. — Ну, Оллид-тан, я, конечно, женщин давно не видел, но слепотой вроде не страдаю. Я нашей гостье не особо приглянулся. Вот ты — другое дело.

Гадурская корона вдруг жалобно звякнула, черканув зубчиками по камням, и Оллид озадаченно отдёрнул руку. Он выровнял шаг, чтобы не касаться больше стен, и возразил:

— Не об этом сейчас думать стоит.

— Может, и так, — легко согласился Гиацу. — Да только приятно, когда тебя дома ждут, разве нет?

Оллид промолчал. А семанин вздохнул: жаль, что огневолосой гостье жить осталось всего ничего. Она ведь господину тоже нравится — в отличие от той колючей Мевиды. Медвежья колдунья всем хороша: красива, умна, самостоятельна, и Халльфра ещё долго-долго не придёт за ней. Но уж больно Мевида злая… Хотя кто её знает — может, она от неразделённой любви обозлилась? Да так или иначе колдунья-медведица вызывала желание обойти её стороной — а то мало ли что. Ещё сварит в котелке, как курицу, или прибьёт мощной лапой. У неё прямо на лбу написано: «Не приближайся, целее будешь».

Мирана-тан тоже прибить может — горящей головнёй. Но она другая… Потеплее, что ли? Гиацу задумчиво почесал затылок: с лисьепадской госпожой ведь даже в этой холодной, вечно бормочущей горе как-то по-домашнему стало. Да и дочка у неё забавная.

Семанин перехватил тяжёлую кольчугу другой рукой и мечтательно улыбнулся: «Вот поедем мы в Ощрицу: вдруг я тоже там девушку хорошую встречу? Может, и шкатулку ей подарю, вот она ахнет от такой красоты…» Но вдруг нахмурился: надо, чтобы девушка эта об Оллид-тане ничего не знала. А легко ли такое устроить — неясно. Гиацу пнул на ходу камешек: не ему выбирать между девушкой и господином. Для верного слуги этого выбора просто нет.

Снаружи уже наступила ночь. Растеклась по необъятной земле тьма, и померкли волны серебристого снега, залившего Дикую гряду. Оллид остался готовить ужин, а Гиацу шагнул из горы на свежий воздух и облегчённо вздохнул: всё-таки мир не сковал вечный сумрак. Вон и звёзды мерцают в небе. Семанин приблизился к краю выступа, и сильный ветер тотчас налетел на него, хватая за одежду да бросая в лицо холодные белые горсти. Но Гиацу не отступил: ему ли бояться ветра? Он десять зим живёт с ним бок о бок. Можно сказать, уже знает все его повадки и умеет предугадывать настроения…

Горы были непривычно тихие, точно замерли в ожидании завтрашнего дня — ни одна не сдвинулась со своего места. Гиацу запахнул тёплый плащ и обратил взор на восток: оттуда медленно наползали чёрные облака. Они сковывали небо от края до края, и чудились в них тысячи проклятых воронов, желающих золота и вечной войны…

К утру, верно, и солнце не пробьётся сквозь их непроглядный рой.



* * *



Солнце и впрямь не пробилось. Оллид и Гиацу выехали ещё затемно: до Гадур-града от Лосиной горы недолго, и колдун надеялся оказаться на месте до полудня. Неслась дорога под копытами коней, взметалась стеной белоснежная пыль позади, и сырой холодный ветер бил в лицо. Но рассвет так и не наступил: ночная мгла сменилась серой хмарью, низко нависшей над землёй.

Вскоре вдали показались развалины проклятого города. Оллид остановил Туринара у замёрзшей реки и велел Гиацу оставить Мара здесь, иначе он убежит, испугавшись воронов. Семанин слез с коня и принялся надевать тяжёлую кольчугу прямо на рагьяг, а сверху накинул плащ. Пошевелил плечами и вздохнул: непросто двигаться… И как воины носят подобное облачение? Ещё и сражаются в нём! Ну ничего: и Гиацу сможет.

— В ближнем бою она тебе не сильно пригодится, — предупредил Оллид. — Но спасёт от пущенных издали стрел.

Семанин насторожился:

— Разве стрелы долетят до меня? Я же буду стоять за колдовской преградой.

— Я не хочу рисковать, — колдун угрюмо поглядел на слугу и добавил: — Шлем не забудь.

И они пошли вдоль реки к Гадур-граду. Кругом колыхалась тревожная тишь: даже ветер — и тот затаился где-то. Гиацу казалось, что звук шагов по снегу раздаётся прямо у него в голове — такие они были громкие. Развалины приближались: вот уже показались стены и почерневшие низенькие деревца, зажатые между разрушенными домами. Но воронов пока не видно — верно, тоже затаились.

Оллид остановился, не доходя до колдовской границы, и глубоко вздохнул. Давно уже на сердце не было так холодно и страшно, и колдун лишь пытался казаться спокойным — чтобы не пугать Гиацу. И ради того же Гиацу он не имел права проигрывать. Что, если воронов не удержит ни колдовство, ни ветер и они, обозлённые, накинутся на семанина? Оллид не хотел брать слугу с собой и долго колебался. Но понимал он и то, что может не справиться один.

Колдун собирался выложиться без остатка, призвать всю силу, на какую способен, и развеять по ветру огромное вороное войско. Но Оллид знал свои пределы, как никто другой. Когда-то и ему удавалось двигать целые валуны и даже заставлять их летать. Это он засыпал необъятным каменным крошевом древнюю дорогу от Риваны до Гадура. Но сколько дней это заняло! И сколько ещё потом Оллид лежал в Тёмном лесу, смотрел, как день сменяется ночью и звёзды вспыхивают над густыми кронами и гаснут под натиском очередной зари, и не мог подняться. И ведь тогда он работал с перерывами. А нынче перерывов не будет.

— Гиацу, — позвал Оллид. — Я хочу, чтобы ты сел верхом на Туринара. И был готов уехать, если потребуется.

Семанин тотчас запротестовал:

— Я никуда без тебя не уеду.

— Не в этом дело. Я подниму ветер. Настолько сильный, что и тебя может оторвать от земли и унести прочь — прямо в клювы гадурских воронов, — колдун пригладил густую гриву коня: — С Туринаром такого не случится: он сама тьма, и его не сдует даже буря. Поэтому держись за него крепко, договорились?

Чёрные брови Гиацу сдвинулись к переносице, но он лишь молча кивнул.

— Лук доставай в последнюю очередь, — наставлял Оллид. — Толку от него при ветре не будет. А чем меньше на тебя обращают внимание, тем лучше. Стреляй, лишь когда ветер утихнет. Но стрелы береги.

— Да не дурак я, сам понимаю, — буркнул семанин.

Тишина по-прежнему окружала развалины, и плавал над древним городом туман. За ним смутно угадывалось высокогорье, обращённое к Гадурской равнине. Но отчего-то даже вороньего грая нынче не слыхать с неё. И сердце Гиацу неспокойно колотилось от такого беззвучия. Он взобрался на Туринара, и взгляд его остро уткнулся в господина:

— Оллид-тан, ты уж будь осторожен, ладно?

— Ты тоже, — отозвался колдун. И вдруг усмехнулся: — Возможно, у нас появится сторонник среди врагов.

Семанин переменился в лице:

— Неужто княжеский воевода? Я бы не доверял ему, господин!

— Посмотрим, — Оллид махнул короной: — Ну, пора.

И Гиацу с тревогой смотрел, как он удаляется и спешит за ним вереница глубоких следов по снегу.

Колдун шёл недолго и наконец остановился у большого каменного выступа, с которого хорошо просматривались развалины. Он обернулся, оценивая расстояние: семанин с такого стреляет метко, при этом самого его ветром, скорее всего, не заденет. Воздух перед Оллидом дрожал от колдовства. Вглядишься повнимательнее и, пожалуй, различишь еле заметную рябь, какая бывает на поверхности прозрачного озера, — то переливаются серебром наложенные Ингом чары, стерегущие проклятых воронов.

Оллид взобрался на выступ и, сняв плащ, вывернул его красной стороной наружу: пришло время стать заметным. Колдун глубоко вздохнул, собираясь с духом, и шагнул за невидимую преграду — битва вряд ли будет простой, и ни к чему разрушать оковы Инга раньше времени.

Оллид поднял зажатую в руке корону и неожиданно швырнул её далеко вперёд. Ветер подхватил драгоценный венец и понёс над разрушенными домами, над присыпанными серебром кустами и низенькими деревьями — к пустынной площадке на самом краю. Там корона упала в снег, но не остановилась, а покатилась дальше, оставляя за собой длинный след и всё вернее приближаясь к обрыву. Ещё миг — и её вынесло прочь с горы, и ринулась она вниз, окружённая сверкающей снежной пылью.

Корона падала так медленно, что, казалось, само время замерло. Она перескакивала с одного выступа на другой, звенела, точно кубки в чертогах Халльфры, и прекрасные камни на зубчиках сияли ослепительно ярко даже в этот пасмурный день. Стихла вечная грызня на Гадурской равнине. Вороны повернули головы, и чёрные птичьи глаза почернели ещё сильнее, всматриваясь в даль.

— Глядите-ка, воробушки, — раздался издевательский голос Хугара, — там кто-то коронами кидается. Не ваша ли это святыня?

— Кто посмел? — послышалось со всех сторон.

— Кто посмел…

— Наша корона!

— Это тот колдун, что спрятал её! — зло зашептали острые клювы.

— Тот колдун, что украл всё наше золото…

— Всё наше золото…

— И запер нас здесь!

— Он заплатит за это.

Захлопали тысячи крыльев, и оторвалась от выжженной земли жуткая вороная туча. Она устремилась к укрытым снегом развалинам, за которыми на высоком заметном выступе уже ждал колдун в кроваво-красном плаще, развевающемся на ветру.



* * *



С тех пор, как Хугар столкнулся с Оллидом впервые, он понял: колдун ещё явится. Воевода сам не знал, почему так в этом уверен, да каждый день упорно летел к развалинам и ждал. Скакал с камня на камень, порой взмывал в небо и бессильно бился о невидимую преграду, высматривая средь белых снегов чёрного скакуна и зелень колдовского плаща. Но шли дни, солнце ухалось за горы и вновь вставало над Гадурской равниной, а никто не являлся.

Обратившись в ворона, Хугар оказался заточён внутри темницы, из которой не видел выхода. Сильные чары огибали земли Гадур-града, и проклятые птицы могли летать лишь от развалин до равнины. От злости они дрались и грызли друг друга, да княжескому воеводе это быстро наскучило. Вороны мечтали о вечной войне и мести — колдуну, что запер их здесь. А Хугар тосковал по жизни. Хотелось вновь когда-нибудь вскочить на верного коня, и чтобы встречный ветер хлопал плащом да хлестал по лицу. Хотелось провести ладонью по горячим женским бёдрам да притянуть к себе. Хотелось разбить в кровь кулаки о вражескую морду и золото закусить на зубах, проверяя, настоящее ли. Сплюнуть хотелось, в конце-то концов, и даже этого Хугар больше не мог.

Он понимал, что к жизни ему уже не вернуться. Пировал бы нынче в чертогах Халльфры, если б не гадурские вороны, признавшие в княжеском воеводе своего. Да хоть он и походил на них склочным нравом, а всё же свобода ему была милее, чем нескончаемая птичья возня. Не этого он желал! Хугар решил: если не удастся выбраться с проклятой земли, то стоит уговорить колдуна хотя бы добить его. Уж у Халльфры он попирует всласть да наконец раздаст тумаков всем, кому не успел при жизни!

И вот седмицы две назад вдали поднялся сверкающий белый вихрь — то взметнулся снег под копытами скачущего варда. Хугар и раньше многое видел, да теперь оба глаза его смотрели в самую суть. Редкий всадник ездит верхом на тьме и кормит её своей силой. И не боится ведь…

Оллид в тот день явился один. Он приблизился к развалинам и спешился, хмуро оглядываясь. Воевода как раз раздумывал, как бы так вылететь, чтобы его сразу не сбили и хоть немного послушали, да колдун заговорил первый:

«Я знаю, что ты здесь. Выходи».

Хугар взмахнул крыльями и послушно впрыгнул на обломок стены, за которой прятался. Оллид смерил ворона взглядом:

«Чего ради ты выложил Миране колдовскую тайну?»

Он ломал над этим голову все дни. Если б воевода преданно служил князю, то уж, верно, позволил бы Миране привести колдуна в Лисью Падь, где его давно ожидает Мьямир. Или Хугар хотел, чтобы Мирана сама убила Оллида? Но, судя по рассказам, не в таких они были отношениях, чтоб воевода сильно радел за неё. А может, он проникся историями проклятых воронов и просто желал сеять вражду? Ведь первого встречного гадурцы к себе не забрали бы… Или впрямь намеревался помочь? Оллид всматривался в маленькие птичьи глаза, да ничего не мог по ним угадать.

«У тебя на лице написано, что ты мне не поверишь, — вздохнул Хугар. — Но допустим, я хотел предостеречь рыжую выскочку. Много чего узнал я от проклятых воронов… Приведёт она тебя радостно в Лисью Падь, а там вся радость-то и закончится».

Оллид прищурился:

«Плохо же ты служишь своему князю».

«Я верно служил ему до самой смерти, — возразил воевода. — А теперь делаю что хочу. Мирана — баба любопытная. Жаль мне её стало… Да и к тебе просьба есть».

«Говори».

Хугар помялся немного и начал, заметно волнуясь:

«Послушай, я понимаю, что даром тебе не сдался… И не скажу, что я хороший человек… — он запнулся: — Да и какой из меня человек теперь? Я и убивал, и грабил, и баб насиловал — чего только не творил! Хотел, чтоб кровь кипела и весело было. Да где теперь веселиться? С этими курицами, что ли? — воевода кивнул на почерневшую равнину: — Рожи безумные. Я думал, это у меня в голове одни драки, пока с ними не пожил».

Хугар прыгнул на камень поближе к Оллиду и хрипло взмолился:

«Помоги мне! Я знаю, что мне не стать назад живым человеком. Ну так для тебя это и хорошо — ведь слово мёртвого нерушимо. Эти курочки вон поклялись никогда не прекращать вражду и в самом деле не могут остановиться. Так возьми с меня клятву, что я никому больше не поведаю о твоей тайне, раз так боишься! — воскликнул воевода и предложил тише: — А хочешь — служить тебе буду? Поручи слетать куда-нибудь — мигом сделаю. Поручи глаза выклевать — тоже. Мои соратники собирались вести тебя на смерть. Но ты достойно обошёлся с их телами: отправил к Халльфре как подобает — я всё видел. И ты мне понравился — иначе не предлагал бы тебе свою службу».

Колдун озадаченно потёр лоб: это ж надо — уже третий мёртвый… И все пытаются договориться с ним. Окружили просто. И всё же… Халльфра хотела всех гадурских воронов, но Хугар — не гадурский. Оллиду нет нужды отправлять и его в посмертные чертоги.

«Я, между прочим, бабу твою спас, — добавил Хугар. — Не дал её заклевать».

«Она не моя баба», — осторожно поправил Оллид.

«Ну мне-то ты не рассказывай, — хохотнул воевода. — Я видел, как ты на неё смотришь… — и вдруг посерьёзнел: — Да только будь осторожен, господин колдун: на неё и Мьямир смотрит так же. Мирана-то ему отказала, а он всё не успокоится никак. Я долго пробыл при князе, мне много чего известно».

Оллид скрестил на груди руки:

«А если я не соглашусь?»

«Твоё право, — отозвался Хугар. — Не желаешь освободить, тогда добей».

Брови колдуна взметнулись, а воевода продолжил:

«Тебе ничего не стоит развеять какого-то ворона вроде меня, — он склонил голову набок и пообещал: — Я улетать не стану. Не понравилось мне на проклятых развалинах жить. В чертогах у Халльфры чай поинтересней будет».

Оллид задумчиво смотрел на Хугара: воевода ему, пожалуй, тоже нравился. Колдун сразу понял, что кто-то увёл воронов после битвы — не могли они улететь сами. Так что не такой уж он и плохой человек, этот Хугар… Мёртвый только. И кто знает, как долго продержится на нём это чёрное гадурское обличье после того, как падут все вороны?

Колдун вздохнул: нерушимо слово мёртвого, значит? Тахиё десять зим назад и впрямь не обманула — лучше Гиацу друга не найти. Да стоит ли доверять княжескому воеводе? Оллид прикрыл глаза и прислушался: не слыхать ещё звона кубков из чертогов Халльфры… Не слыхать. Да и знал колдун: у него лишь два пути — поверить Хугару и отпустить или вправду добить его. Третьего не будет. Но добивать отчего-то не хотелось — уж больно воевода живой был. Да не приведёт ли он потом Мьямира на порог?..

Два пристальных вороньих глаза неотрывно следили за ним. Оллид в сомнении прошёлся туда-сюда, вытаптывая снег. Затем остановился и посмотрел на север — туда, где за непреодолимыми вершинами Диких гор лежали белые пустоши хёггов, скованных заклятием Инга. Что ж…



* * *



Оллид стоял, глядя, как приближается к нему необъятная туча птиц. Их резкие громкие крики рвали тягучую тишину, эхом отскакивали от гор и пытались проникнуть в самое сердце, окутав его страхом. Ветер, поднявшийся от хлопанья чёрных крыльев, летел впереди воронов, взметая белый снег, и чудились в этом ветре голоса давно истлевших людей и несмолкаемый лязг острых мечей — того и гляди искромсают в куски. Но Оллид не отступил ни на шаг.

Воздух вокруг задрожал и стал постепенно раскручиваться, увлекая за собой всё, что покоилось у ног колдуна. Белый снег смешался с чёрной землёй и завертелся в бешеном вихре, желавшем вырваться и раскидать всё на своём пути. Но Оллид сжал руку в кулак, удерживая вихрь, точно необъезженного горячего коня: ещё рано. И лишь когда птицы подлетели совсем близко и стали видны их переполненные ненавистью глаза, Оллид выпустил его на свободу.

Ветер, будто огромное острое лезвие, разрезал первые ряды проклятых воинов, и те вспыхнули иссиня-чёрным пламенем и пеплом посыпались вниз. Остальные птицы дико взвизгнули, уворачиваясь, и ринулись в разные стороны. Они в бессильной злобе беспорядочно засновали вокруг, то удаляясь, то приближаясь вновь. Попытались облететь колдуна сзади, да не вышло — там его прикрывала невидимая стена. И тогда пронзительное карканье раздалось над самой головой — ещё немного, и вороны вцепятся в косу, исклюют лицо и разорвут плащ. Но Оллид не позволял себе ни бояться, ни даже думать. Он больше не был человеком: отныне имя его — Ирмирай.

Колдун поднял руку, и нависших над ним птиц с силой отбросило прочь. Часть из них тоже вспыхнула и распалась на чёрную пыль, завертевшуюся вокруг, но других зацепить не удалось, и они вспорхнули выше. Безумный вихрь устремился за ними, и в то же мгновение жгучие когти впились в плащ и острый клюв потянулся к самому горлу. Вшух — воздух рассекла стрела. Она лишь слегка коснулась оперением шеи Оллида и тотчас сбила ворона с плеча. Воистину меткий лучник вырос из Гиацу!

Ветер вернулся и оттеснил птиц. Он обрушился на них с новой силой, раскидывая и кроша, как совсем недавно крошил камни по велению колдуна. Тут и там взрывались развалины домов и серая взвесь пеленой поднималась к небу. Вороны скрывались в ней, надеясь напасть незаметно, но ветер мгновенно сдувал тёмную хмарь и вновь настигал проклятых воинов. Да если их и становилось меньше, то заметно этого пока не было, и каркающая чёрная туча по-прежнему пыталась дотянуться до Оллида, желая разорвать его на части.

— Ты спрятал наше золото!

— Спрятал золото…

— Ты запер нас здесь!

— Запер! Запер!

Когда-то они были людьми и убивали друг друга из-за короны и богатств. Ненависть их так разрослась, что обратились они в воронов, переполненных чернотой. Нескончаема оказалась их вражда, и даже не заметили эти вечные воины, как сгинули все их богатства неизвестно куда. Теперь же они знали: золото унёс колдун — тот самый, что сотни зим назад сковал эти земли непреодолимыми чарами. Да проклятые гадурцы уже не помнили ни имени его, ни лица. Они и себя-то вряд ли помнили. Лишь верили, что нынче стоит перед ними тот, кто повинен во всём. И его нужно убить.

Они бросались и бросались, то и дело цепляясь за края одежд, но не успевая ничего больше. Сильные порывы вновь откидывали птиц прочь, и тогда стихало их оглушительное карканье. Но ненадолго — ужасающий чёрный рой вился над Гадур-градом, и не было ему конца.

— Ты умрёшь, — убеждённо доносилось со всех сторон.

— Умрёшь.

— Умрёшь…

Но Оллид не собирался умирать. Он глубоко вдохнул, позволяя ветру войти внутрь и потечь по жилам. Тьма заполнила колдуна без остатка: казалось, почернела даже алая кровь, и нездешняя стужа объяла руки. То был холод нескончаемой ночи, в которой над притихшей землёй сияют лишь огни чертогов Халльфры, и безудержный Ирмирай мчится сквозь леса и равнины, выискивая, кого увести за черту.

— Приди же, — велел Оллид.

Вихрь, окруживший его, усилился, увлекая за собой птиц. Они в отчаянии взмывали ввысь, спасаясь от смертоносных потоков, но было поздно — комкало диким ветром вороные крылья, отрывались лапы и хвосты, будто тряпочные, и карканье превращалось в истошный крик. Чёрные перья бешено вращались вокруг колдуна вперемешку с мёрзлой землёй. Дробились камни разрушенных стен, ломались деревья и трескались неподъёмные валуны — ещё немного, и тоже полетят прочь.

Буря разрасталась, и Гиацу понял: пора отступать. Сейчас он господину без надобности. Ветер уже вовсю драл плащ и волосы и грозил вырвать из седла, если всадник немедленно не ускачет.

— Туринар, поехали! — крикнул семанин.

И конь послушно отнёс его подальше от колдовского смерча. Гиацу обернулся, пытаясь разглядеть Оллид-тана, но всё сгинуло в ужасающей чёрной воронке, простёршейся до самых небес. Мощь её была столь велика, что она втягивала даже облака, и те пропадали средь месива птиц, земли и камней. Спала пасмурная пелена, и солнце свободно брызнуло вниз, залив ярким светом Гадур-град — теперь уже разрушенный до основания.

— Ничего себе… — ошалело прошептал Гиацу. — Туринар, ты это видишь?

Туринар видел, но молчал. И тут земля содрогнулась под его копытами. Семанин в недоумении огляделся, пытаясь понять, откуда исходит звук. Раздался второй толчок, а следом — третий, и чёрный смерч, расширившись, прорвал колдовскую преграду. Оллид уже с трудом удерживал бурю, и оковы рухнули раньше срока. Лопнула невидимая стена, точно пузырь, окатив всё вокруг серебром. Сверкающая пыль заструилась в воздухе, оседая на камнях и снегу.

Вороны принялись разлетаться, но безжалостный ветер устремился за ними, прорезая насквозь. Они дико вскрикивали и рассыпались чёрной сажей, которая падала поверх устлавшего землю серебра. Однако некоторым удалось увернуться, и они ринулись прочь. Гиацу поднял лук и начал стрелять по проклятым птицам. Семанин не мог задержать их надолго, но стрелы тянули воронов вниз, где их подхватывал ветер.

— Убей лучника! — раздался вдруг властный голос, и в Гиацу полетели ответные стрелы.

Они скользнули по кольчуге, а одна со звоном угодила в шлем: попала бы немного ниже и воткнулась бы в глаз. Ужас обдал семанина, и он велел Туринару:

— Скачи прямо к Оллид-тану!

И тот помчался в самую гущу бури. Гиацу на ходу обматывался верёвкой, крепко привязывая себя к коню. Раз господин заверил, что вард способен выстоять против ветра, значит, так и есть, и надо лишь удержаться за варда. Ворон-лучник, как и ожидалось, последовал за ними. Стрелы свистели мимо, Гиацу вздрагивал, и сердце его билось то в горле, то в пятках. Но ни одна не задела: Туринар петлял и уворачивался. Да вдруг стрелять перестали, и донеслось до семанина раздражённое карканье, в котором он различил человеческие слова:

— Курица ты гнилая!

Гиацу обернулся. Ему показалось, что он видит, как двое мужчин — один полуистлевший, с чёрной дырой вместо рта, и второй — словно ещё живой, в кольчуге и с крепкими кулаками, — сошлись врукопашную. Неужто это тот княжеский воевода? И впрямь пытается помочь… Да тут на воеводу навалились другие вороны, и лучник вырвался и вновь устремился за Гиацу.

Но Хугар быстро смекнул, почему семанин скачет прямо в смерч. И, бросив драку, ринулся за ним. Ослеплённые злобой вороны — следом. Ведь они не желали свободы. Они жаждали лишь вечной войны.

— Хугар — предатель!

— Предатель, предатель…

— Он нам мешает!

— Мешает, мешает…

— Схватить его!

Воевода летел так быстро, что почти задыхался — как будто он мог дышать. Он уже видел перед собой мельтешащие обломки деревьев и камней и чёрные перья, оставшиеся от гадурских воинов. Ещё немного — и сам превратится в такие же перья. Остановиться Хугар уже не мог: его против воли увлекало в немыслимый вихрь. Ну да и ладно! Жаль только, сплюнуть больше не выйдет. Но, может, у Халльфры наплюётся всласть. И воевода рассмеялся и крепко зажмурился, готовясь встретиться с Чёрным Ветром.

Да кто-то вдруг ухватил его за лапу и с силой притянул к себе. Хугар удивлённо распахнул глаза и увидел, что прижат к груди семанина.

— Держись! — крикнул тот, и в тот же миг их накрыло.

Буря обрушилась на всадника, звонко ударила по шлему комьями земли и хлестнула обломанными ветвями. Гиацу ничего не видел и только молился, чтобы в него не врезался валун или дерево — ведь Оллид и их поднял ввысь! Семанин навалился на Туринара и изо всех сил вцепился в верёвку, обвязанную вокруг могучего лошадиного тела, да ветер всё равно пытался выдрать его из седла. Разметало ли уже воронов, догонявших их? Надо бы скорее выйти из бури, а не то разметает и Гиацу.

Дышать едва удавалось. Семанин направил коня назад, но тот всё шёл и шёл, а ветру не было конца. Неужто Туринар идёт в другую сторону? Гиацу пытался высмотреть хоть какой-то просвет за стеной смерча, да та становилась всё чернее и чернее. И вдруг он увидел, что коня под ним больше нет. Семанин всё ещё будто сидел в седле и чувствовал, как Туринар медленно передвигает ноги, сопротивляясь стихии… Да только теперь Гиацу ехал верхом на тьме.

От ужаса он сильнее ухватился за верёвку — сам же перекидывал её через лошадиную шею, а нынче она тонула в густой мгле без глаз, носа и пасти. Но верёвка держалась крепко, и даже ветер будто стал тише. Семанин в недоумении озирался. Вокруг точно полыхало чёрное пламя, медленное, холодное и завораживающее. Сквозь эту завесу он различил, как прямо на него несётся дерево с растопыренными ветвями. Да даже испугаться не успел: казалось, пылающая тьма сожгла огромный ствол, и тот исчез. Гиацу вытаращил глаза: Туринар что, съел дерево? Сквозь вой ветра послышался каркающий смех Хугара:

— Главное, чтоб он и нас не сожрал. А то пропадём. Я ещё к Халльфре на пир хочу заглянуть!

Гиацу ничего не ответил. Он ощутил, что буря начинает ослабевать. Замедлилось безумное вращение перьев и камней и неожиданно остановилось вовсе, и всё посыпалось вниз. Рухнули осколки раздробленных стен, покрытые чёрным пеплом, упали обломки вырванных с корнем деревьев. Гиацу отпустил Хугара и огляделся: осталось всего два ворона. И колдун — измождённый, взлохмаченный, но собранный как никогда.

— Гадурские владыки, — мрачно промолвил воевода. — Братья-близнецы. Эти твари любят в конце приходить, когда противник уже выдохся.

Облака вновь наползли на солнце, и померк золотистый свет, заливавший Дикие горы. Семанин решил, что лучше пока не вмешиваться, и отъехал в сторону. Но лук на всякий случай приготовил и ослабил верёвку, которой крепко стянул колчан, боясь растерять стрелы во время бури.

Он не замечал того, что открывалось Оллиду и Хугару. Для Гиацу вороны были просто воронами, усевшимися напротив господина на два больших камня, точно стражи у врат. Но колдун отчётливо видел перед собой двух темноволосых мужчин, каждый — с половинкой призрачной короны на голове. И оба они до боли походили на Яргана и Виллинара.

Оллид очень устал. Он чувствовал: силы его на исходе, и вновь поднять такую же бурю не выйдет. Но воронов осталось всего двое — достаточно и просто сильного ветра, каким колдун когда-то сдул Улля с Гиблых болот. Главное — не промахнуться. И он призвал всю свою волю, чтобы заставить воздух опять завертеться вокруг. Да тут раздались в ушах вкрадчивые голоса:

— Ты зря стараешься!

— Зря, зря…

— Они предадут тебя!

— Предадут, что бы ты ни делал, — убеждённо шептали со всех сторон.

— Ты всегда убегаешь…

— Потому что боишься, что никому не нужен на самом деле.

— И это так.

— Это так!

— Это так…

— Все бросят тебя.

— Им нужна лишь твоя сила.

— Лишь она…

— Брось первый!

— Брось первый…

— Как всегда…

— Уходи.

— Они всё равно оставят тебя.

— И попытаются убить.

— Убить!

— Убить…

— Копьём в спину.

— Стрелой в сердце.

— Ножом по горлу.

— Ты умрёшь!

Сомнение, подобно змее, стужей поползло по груди, и ветер стал ослабевать.

— Твой брат убьёт тебя.

— Твой друг убьёт тебя.

— Ты никому не ну…

У самого уха, заглушая вкрадчивые речи, вдруг просвистела стрела. Она пронеслась мимо, взрезая воздух, и воткнулась в одного из гадурских владык, уже занёсшего меч. Оружие выпало из его руки, и проклятый князь зашипел, словно от боли. Оллид встрепенулся и отступил.

Сколько сотен зим пройдёт, сколько страхов выдует из груди Чёрный Ветер, а, верно, эта рана останется с ним навсегда. Ведь Оллид и впрямь считает, что никому не нужен на самом деле. И бежит, пока не прилетело в спину копьё или пока родной брат не добавил в кубок яд. Бежит, чтобы не знать наверняка, любят его или нет. Потому что боится понять, что нет. И гадурские вороны почуяли эту рану и попытались расковырять её едкими речами и цепкими клювами. Да верный Гиацу им помешал.

Оллид вздохнул и закрыл глаза. Он слышал каждый шаг проклятых князей по земле, ощущал его болью в сердце и тяжестью в теле, точно призрачные владыки весили больше хёггов. Они приближались, но руки колдуна наполняла тьма. Она густела и медленно капала с пальцев подобно смоле, да он сжал кулаки, удерживая её до поры.

— Это сейчас твой семанин стреляет мимо, — шептали у него в голове.

— Сейчас…

— Но его стрелы ещё пронзят тебя.

— Пронзят, пронзят…

— Ты пожалеешь, что приютил мальчишку!

— Пожалеешь…

Оллид даже усмехнулся. Всё верно… Эта битва была вовсе не с гадурскими воронами. Он вёл нескончаемое сражение с самим собой. И, несмотря на клятвы, обещания и всё хорошее, что случалось за эти десять зим, в глубине души колдун по-прежнему боялся, что рано или поздно Гиацу так же метко выстрелит ему в спину. Боялся. И всё же сам смастерил ему лук и повернулся к семанину спиной.

Всплыла в памяти рыжеволосая Мирана, каждый вечер шьющая у огня и тихонько напевающая что-то. Льётся её голос теплом и светом, и хочется, чтобы не кончалась ни песня, ни ночь. Эхом пронеслись слова Гиацу: «Приятно, когда тебя дома ждут, разве нет? Дома ждут… Дома…» И правда приятно.

Оллид распахнул глаза: вороны были уже совсем близко. Он резко поднял обе руки, и Чёрный Ветер, сорвавшись с его ладоней, точно острое вороное лезвие, рассёк птиц пополам. Пронзительный вскрик погас в ослепительной вспышке, накрывшей развалины Гадур-града, и содрогнулись Дикие горы. Во все стороны, словно от взрыва, полетели камни, перья и пепел. Гиацу пригнулся, защищая и себя, и Хугара. Да удара не случилось — осколки лишь скользнули по варду. А остальные разнесло мощным порывом по округе.

В то же мгновение вдали отсюда затряслась Лосиная гора, и в недрах её посыпалась со сводчатого потолка каменная крошка. Проклятое гадурское золото почернело, сажей разлетаясь по пещере, и взметнулось над ним облако тёмной пыли, оседая на стенах, но не смея касаться прекрасного синего плаща с серебристым лосем. Последней сгинула корона, упавшая к подножию Гадур-горы. Она разломилась надвое и дымом взвилась к небу.

Марево плотных туч вдруг разошлось, и медовое закатное солнце выглянуло из-за них. Свет устремился прямо к Оллиду, и колдун увидел, как медленно-медленно опускается к его ногам чёрное перо. Вот оно достигло земли и блеснуло, словно покрытое снежным серебром. Послышался неизвестно откуда холодный голос:

— Я выполняю своё обещание, Оллид, сын Калли. Время — твоё.

Пронизывающий зимний ветер облетел горы, рассыпая крошечные льдинки по крутым склонам, да быстро сгинул вдали. Колдун осторожно поднял перо. От него исходило тепло, и казалось, будто внутри заключено маленькое сердце, которое еле ощутимо бьётся. Руки Оллида дрожали — от неимоверной усталости, и он испугался, что драгоценное время вот-вот вылетит из них и устремится прочь. Колдун поспешно сунул перо за пазуху и обернулся: к нему уже мчался Гиацу.

Не успел семанин подбежать, как между ним и господином пролегла в земле огромная трещина. Она становилась всё шире и шире. Древний город словно потянуло прочь. Гадур-гора разваливалась, и тяжёлые осколки летели на выжженную равнину, погребая ту под каменным крошевом. И колдун падал вместе с горой.

— Оллид-тан! — в ужасе завопил Гиацу.

Но вард тоже поклялся до конца жизни служить своему хозяину. Он первый прыгнул к нему через разраставшуюся трещину и, вновь обратившись вороным конём, наклонился, чтобы Оллид смог взобраться в седло. Колдун с трудом ухватился за лошадиную шею, нога едва попала в стремя — весь мир трясло, и лишь Туринар оставался недвижим и твёрд. Но вот Оллид уселся, и конь мигом перескочил через разлом, почти ставший бездной.

Теперь нужно подобрать Гиацу. Да это оказалось без надобности — уже спешил к нему верный гнедой, понукаемый парящим сверху Хугаром:

— Быстрей давай, баран проклятый! — надрывался воевода.

Семанин прыгнул на Мара, и оба всадника понеслись что было духу. Позади них с оглушительным грохотом обваливалась гора, и серая каменная взвесь клубами взметалась до самых небес, застилая солнце. Кони мчались по долине, пролегавшей за Гадур-градом, и, хотя здесь уже ничего не рушилось, земля всё ещё ходила ходуном под их копытами. Мир мелькал, ветер бил в лицо, и тёплый золотистый свет потихоньку сползал с Дикой гряды, уступая сизым сумеркам.

— К лесу! — крикнул Оллид.

Скоро укроет всё мглой, и горы пустятся в свой ночной танец. Лучше всего оказаться подальше от их подножий — у колдуна совсем не осталось сил защитить себя и Гиацу от падающих камней. Он и в седле-то еле держался, и всё плыло перед глазами.

Лес приближался. Разрастались мохнатые ели, и деревья вытягивали корявые ветви к темнеющему небу. Белыми покрывалами была устлана земля, и тут и там торчали из них кустарники да высокая трава. Хугар опустился на широкое бревно и каркнул довольно:

— Вот это я повеселился! Почаще бы так.

Гиацу спешился и подлетел к господину. Оллид кое-как тоже слез с коня и остановился, продолжая держаться за горячую вороную шею. К горлу подступила тошнота, и стволы деревьев зарябили перед глазами. Колдун наклонился. Ноги его подкосились, и он осел в снег.

— Господин! — Гиацу ухватил его под мышки и усадил на бревно рядом с воеводой.

— Всё хорошо, — через силу заверил Оллид.

Но хорошо не было. Ещё никогда за все свои семьсот зим колдун не тратил столько сил разом. И теперь его мутило и трясло, и он никак не мог унять дрожь.

— Я разведу костёр! — воскликнул семанин и принялся бегать по лесу в поисках дров.

Вскоре перед Оллидом выросла горка хвороста, но слуга никак не мог высечь искру — он тоже устал и волновался, а ветки были сырые.

— Гиацу, подожди, — колдун сполз по бревну на землю. — Я сейчас отдохну и разожгу огонь.

Семанин нахмурился, но перечить не стал. Оллид чувствовал, что уплывает, и держался как мог. Надо говорить, иначе худо будет! И он повернулся к Хугару и спросил:

— К хёггам полетишь?

— К хёггам? — оживился воевода. — Глаза выклёвывать?

Оллид усмехнулся:

— Нет. Посмотришь, сколько их там.

— Это тоже можно, — согласился Хугар.

— Значит, договорились…

Колдун тяжело дышал, и его бил озноб. Огня бы! Да сам предложил Гиацу подождать… Оллид поглядел на слугу: казалось, смуглый темноволосый семанин сливался с подступающими сумерками. Не различить даже глаз. Или это у колдуна в глазах темнеет?

— Гиацу, слушай… — начал он тихо. — Хочешь, когда я справлюсь с Белой смертью… — вдох, выдох… Как же тяжело ворочать языком! — Когда я справлюсь… поедем в Тюлень-град — искать твоих односельчан. Хочешь?

Лицо семанина потрясённо вытянулось:

— Господин… Конечно, хочу! — воскликнул он. Да тотчас добавил строго: — Но ты сначала отдохни как следует.

— Отдохну, — Оллид запрокинул голову: в опустевших кронах замелькали звёзды, точно выросли на ветвях. — Знаешь, почему я решил дать тебе в руки лук?

— Почему?

— У нас в княжестве считалось, что тот, кто способен увидеть Фьяривгару — крохотную звезду в созвездии Небесного Лося — непременно должен стать лучником, — Оллид перевёл дух: — А помнишь, что значит имя Фьягар?

— Как не помнить? — удивился Гиацу, и вновь возник перед ним рыжеволосый сын Даллиндура, изуродованный медведицей. — Ты говорил: Фьягар — это «огонь в созвездии Лося», или как-то так.

— Как-то так… — эхом повторил колдун. Вдохнул, выдохнул, разлепил губы: — А Фьяривгара — это рана на груди Небесного Лося. Никому не известно, кто её нанёс, да не заживает она много тысяч зим… И ты смог её разглядеть.

Оллид смолк и с трудом сглотнул: даже разговоры не помогают. Он попытался вновь посмотреть на слугу, да не вышло. Глаза сомкнулись, и колдун весь вдруг обмяк, уронив голову на бревно. Гиацу бросился к господину и ухватил за плечи:

— Оллид-тан! Оллид-тан, да ты что?!

Но Оллид уже не слышал его. Семанин в отчаянии перевёл взгляд на Хугара, и воеводе, как никогда, захотелось в сердцах сплюнуть. И тут поверх деревьев вытянулась заострённая вершина, вся в снегу, неровно стекавшем по склонам. Она росла, становясь больше и выше, и холодный пот прошиб Гиацу: какая-то гора сошла со своего места и с грохотом двигалась теперь прямо на лес.

И ничто в мире уже не могло задержать её.

* * *

Читать дальше: «Белый Лось» http://proza.ru/2026/05/31/644

СЛОВАРЬ МИРА. Имена, названия и термины с ударениями и пояснениями — http://proza.ru/2024/12/22/1314