Ч3. Глава 13. Белый Лось

Дорогой читатель! Вы открыли тридцать третью (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте аннотацию и предисловие к книге.
 
Я также являюсь автором и всех иллюстраций, которые встретятся вам на страницах «Огней» (включая обложку). Больше красоты к этой истории — на моём сайте (ссылка в профиле).
 
Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 13. Белый Лось

Земля задрожала, и с деревьев посыпался снег и поломанные ветки. Слетели и сухие осенние листья, накрыв недвижимого колдуна, но Гиацу тотчас стряхнул их все. Лес будто уже хоронил Оллида, и семанину это совсем не понравилось.

— Господин! — вновь позвал он, хлопая колдуна по щекам. — Господин!

Но тот не открывал глаз. Гиацу приложил дрожащую ладонь к носу Оллида: дышит. Еле-еле, но дышит. Ни разу ещё за прошедшие десять зим колдун не терял сознание! Как же он, верно, вымотался… И неудивительно: такую бурю устроить! Теперь ещё долго не встанет. Только бы не помер.

Хугар взмыл над кронами, и сверху раздался его хриплый голос:

— Эй, парень, делал бы ты ноги. Я-то улечу, а вас раздавит.

Гиацу выпрямился. Седая шапка горы становилась всё ближе, и это одновременно и пугало, и завораживало. Казалось, уже видны все изгибы растущего хребта, его тёмные впадины и усыпанные серебром выступы. По крутым склонам с грохотом катились камни. Вот один рухнул на лес, с треском разломав несколько деревьев неподалёку. Семанин насилу заставил себя оторвать взгляд от вершины: в самом деле нужно торопиться. Хорошо, лошадей расседлать не успели… Теперь — усадить Оллид-тана на Туринара и скорее прочь. Господин говорил, его конь способен ускакать даже от лавины. От идущей горы и подавно унесёт. Гиацу с тревогой прикусил губу: а вот Мар вряд ли… Но довольно думать!

Семанин подхватил колдуна под мышки и кое-как взвалил на спину Туринара. Тяжёлый-то какой! А с виду и не скажешь… Оллид криво улёгся поперёк коня, свесив ноги и руки, и чёрная коса потянулась к самой земле. Гиацу нахмурился: надо б как-то выпрямить, чтобы сесть позади и держать — не оставлять же господина в седле без сознания. Пожалуй, верхом ворочать его будет легче. Семанин сунул ногу в стремя, да не успел подняться. Лес тряхнуло так, словно он в самом деле столкнулся с идущей горой, и Гиацу повалился спиной в снег. Сверху упал и Оллид. Сквозь встревоженное лошадиное ржание и каменный рокот донеслось карканье Хугара:

— Подъехала!

«Не успел», — с ужасом понял семанин. На лес полетели огромные валуны, ломая ветви и снося целые стволы. Один камень приземлился совсем близко, раздробив полено, на которое недавно опирался колдун. Гиацу попытался встать, да не вышло, и он в отчаянии прикрыл собой Оллида, будто надеялся защитить его от ударов.

Земля сотрясалась, и всё вертелось перед глазами. Семанин почувствовал, как желудок словно потянуло куда-то. Вращение ускорилось, и лес замелькал так быстро, точно Гиацу стал ветром и нёсся мимо. На него вновь посыпались отломанные ветви и листья, но сил скинуть их с себя не было. Он вцепился в господина: только бы эта круговерть не вырвала у него Оллид-тана из рук! К горлу подкатила тошнота, и Гиацу зажмурился. «Теперь я точно умру, — обречённо подумал он. — Жаль, так и не успел найти себе девушку хорошую. Да и маловато было приключе…»

Но вдруг всё остановилось. Семанин едва не решил, что уже умер, да не увидел ни золотых лугов Семхай-тана, ни Халльфры с чёрными провалами на месте глаз. Он всё так же сидел в снегу посреди леса, и Оллид без сознания лежал рядом. Над ними стояли кони, испуганно переступая с ноги на ногу. Хугар неуклюже слетел на землю, едва не врезавшись в дерево. Хотел сесть, да завалился набок и там и остался.

— Эк нас повертело-то, — прокряхтел воевода.

Гиацу в недоумении огляделся: гора, нависшая над лесом, исчезла. Над головой теперь лишь тихо шептались кроны деревьев и мигали звёзды, прикрытые паутиной веток. Семанин тяжело поднялся, держась за Туринара для верности — казалось, всё по-прежнему ходит ходуном. Но вот тёмные стволы вокруг застыли, и сквозь них засеребрилось застеленное снегом поле. Высокая чахлая трава легонько подрагивала в нём. Касался её ветер холодной рукой и спешил дальше — к такому знакомому дому, у которого паслись два десятка лошадей…

— Хугар, ты это видишь? — прошептал Гиацу.

Он ущипнул бы себя, да руки дрожали и не слушались. Воевода взгромоздился на спину Мара и рассмеялся:

— Я вот всё думал: ну не дурак же твой господин, что велел направляться к лесу. Видно, знал, что так будет.

«И правда», — подумал Гиацу, оседая на землю. Оллид-тан ведь однажды сказал, что в Диких горах перемещаются не только горы. Леса и равнины пытаются избежать столкновения с идущими хребтами и потому тоже порой срываются со своих мест. Ведь принесло же к дому у озера нездешнее поле, через которое на рассвете шагали уставшие лошади… А теперь принесло и лес. Но какое неведомое чудо заставило его прилететь именно сюда?

Больше всего Гиацу хотелось распластаться на снегу и смотреть в безбрежное зимнее небо, и чтобы его самого кто-нибудь донёс до дома. Но нельзя: Оллид-тан по-прежнему валяется без сознания на стылой земле. Ещё отморозит себе что-нибудь. И семанин встал и принялся вновь затаскивать господина на Туринара. Получилось не сразу. Но теперь Гиацу решил не сажать его, а просто положить поперёк.

— Ты уж не обижайся, Оллид-тан, — попросил семанин, обвязывая колдуна верёвкой и заталкивая его косу за пояс, чтоб не мела снег. — Сил никаких нет. Самому бы на ногах удержаться.

Оллид лишь печально свесил голову и ничего не ответил.

— Вряд ли он будет в обиде, — хохотнул Хугар.

Он поудобнее уселся на седле Мара, вцепившись когтями в луку. Лететь сам воевода бы не рискнул — трясёт ещё сильно. Гиацу вздохнул и медленно побрёл по полю, ведя за собой лошадей, и захрустел снег под сапогами и копытами. Раскинулась над головой чёрная бездна, подпираемая по краям замершими вершинами гор, и закачались в ней серебристые огни без счёта. Текла по небу с востока на запад звёздная река, и Гиацу шёл под её светом по земле — тоже с востока на запад: от навеки разрушенного Гадур-града — домой. И догонял семанина тихий ветер, легонько дёргая за плащ и проясняя голову.

Мир больше не кружился перед глазами, и каждый шаг давался всё легче и легче. Вырывался изо рта пар и устремлялся в безбрежную высь. Гиацу шёл и представлял, как расскажет Миране-тан о подвигах колдуна и упомянет, что и сам, конечно, сбил пару-тройку гадурских воронов. И госпожа, может, сложит песню, и там даже прозвучит несколько слов о храбром семанине, стрелявшем без промаха. Пройдут года, и станут матери рассказывать своим детям легенду о великом Чёрном Ветре и верном слуге его по прозвищу Серебряная Вода — как когда-то Тахиё рассказывала маленьким Гиацу и Нае о героях прошлого. Семанин печально вздохнул: да только опасно слагать такие легенды, а то дойдут они до лисьепадского князя — не оберёшься тогда бед.

Дом приближался, и в животе у Гиацу забурчало. Хорошо бы на огне похлёбка горячая варилась… Нынче-то и поесть наконец можно. И у очага как следует погреться: семанин лишь сейчас осознал, насколько замёрз. Да теперь-то он уже не умрёт ни от холода, ни от голода: что ему такая ерунда? Он пережил встречу с гадурскими воронами и устоял в чёрной буре! И ладно это: ченам атау — и тот его не съел. За себя Гиацу больше не страшно. А вот за господина — боязно.

Туринар шёл плавно и осторожно, но лицо колдуна всё равно казалось недовольным. Был бы в сознании, верно, посетовал бы, что слуга примотал его к лошади, словно мешок. Да семанин не отказался бы послушать ругань. А то лежит Оллид-тан неподвижно и тихо, и у Гиацу от этого в груди холодеет.

Дом становился всё больше, и росли деревья позади него, потрясая чёрными ветвями. Донёсся до ушей шум реки, бегущей по камням неподалёку, и Гиацу с усмешкой подумал, что сейчас даже русалки не посмеют вынырнуть у него на пути. Но лучше всё равно не подходить к ночной воде. Хватит пока приключений!

Вот уже виднеется красноватая полоска в щели под дверью — верно, внутри пылает уютный огонь в очаге. Гиацу и не заметил, как ускорил шаг. И, точно почувствовав что-то, навстречу ему вдруг вышла Мирана в наспех накинутом рагьяге.

— Небось у окошка ждала, — хмыкнул воевода.

Разлился перед крыльцом рыжий свет, выхватывая путников из тьмы. Женщина перевела взгляд с Гиацу на лежащего Оллида, и глаза её распахнулись в испуге.

— Живой, госпожа! — поспешно заверил семанин. — Живой… Но без сознания.

Мирана в нерешительности подалась вперёд и замерла, не зная, что делать.

— Я занесу Оллид-тана. А ты приготовь пока ему постель, — попросил Гиацу, и Мирана шагнула обратно в дом, так и не промолвив ни слова.

Хугар усмехнулся и слетел на широкую лавку у бревенчатой стены. Он смотрел, как семанин разматывает верёвки и осторожно взваливает колдуна себе на спину, как, тяжело ступая, поднимается на крыльцо и дверь за ним затворяется. Сгинул тёплый рыжий свет, разгонявший зимнюю мглу, и тихая ночь вновь завладела миром.

— Госпожа, да не волнуйся ты так, — раздалось изнутри. — Оллид-тан просто потратил очень много сил. Вот поспит, и всё хорошо с ним будет.

Но в голосе Гиацу не слышалось уверенности — видно, и сам сомневался. Мирана что-то ответила, да Хугар не разобрал. Да и толку подслушивать? Не его это дело: теперь остаётся лишь ждать, захочет ли колдун возвратиться на эту сторону жизни. А не захочет, так что ж… Никто тогда Хугару не хозяин. Он взмахнул чёрными крыльями, взлетел на крышу, и ярче засияли звёзды над его головой. Зоркие птичьи глаза вгляделись ввысь, в бесчисленные огни посмертных чертогов, и воевода каркнул негромко:

— Ну, госпожа Халльфра, много ли ещё зим мне отпустишь?

Но молчала Халльфра — никому она не даёт ответа на подобный вопрос. Светили над серебряной землёй немые звёзды, и лишь чуть слышно шептались деревья позади дома, да чёрный ветер вдали гулял меж седых горных вершин.



* * *



Оллид спал — и спал беспробудно. Снилось ему, как летает он ветром над Дикими горами и сияют их пушистые шапки, отражая встающую над миром зарю. Колдун снижается и сдувает снег с крутых склонов, и оголяются их заострённые грани, и катятся вниз камни, не устояв перед сильными порывами. Большая белая кошка, притаившаяся в засаде на высоте, поднимает голову и с недоумением смотрит вслед, и Оллид огибает её и смеётся — как давно не смеялся. Ведь так легко теперь… Так легко! Наконец-то.

Он несётся, сам не зная куда. Качаются под ним верхушки деревьев, блестит лёд, уже сковавший озёра, и дрожит засохшая трава на полях. Солнце поднимается всё выше, и память разливается по земле нежным утренним светом… Чудится Оллиду, будто вновь он — маленький княжич, бежит, задыхаясь, по первому снегу, и мать с улыбкой кричит ему в спину:

«Соколёнок мой, ну куда ж ты спешишь?»

Но колдун не отвечает ей. Он уже слышит звук молотка и стрелой взлетает на холм, откуда виднеется невысокая крепость. Она вся кривая и выстроенная неумелой рукой, но для Оллида — самая прекрасная на свете, ведь её соорудил Ярган, его старший брат. И Виллинар с копьём стоит на деревянной стене и изо всех сил пытается выглядеть грозным.

«Стой, кто идёт?» — сурово вопрошает он.

Ярган выглядывает из-за его спины и разрешает:

«Этого впустить».

«Есть!»

Оллид залетает в ворота, но старший брат мгновенно хватает его за рагьяг:

«Тпру, — смеётся он. — Искупаться захотел?»

Колдун и сам смеётся: вот дурак, забыл, что за воротами выкопали целый ров и залили водой. Корка льда уже расколота, и торопится по воде быстрая мелкая рябь. Торопится — как время, которое уже не вернуть. Яргану — зим двенадцать, и он стоит довольный рядом с собственным кораблём — размером с хорошую лодку, — и с нетерпением потирает руки:

«Мы ждали тебя, Оллид!»

Корабль далеко не первый, но все прошлые затонули. Ярган очень старается, да ему ничего не даётся легко, и что бы он ни делал, всё выходит кособоким. Виллинар наваливается на судно и сдвигает его в ров. И братья, затаив дыхание, следят: пойдёт ли ко дну? Корабль кренится, но держится, и Ярган победно вскидывает руки:

«Я смог! А отец не верил, говорил: любое мастерство надо долго осваивать… Тьфу! — Ярган сердито топает ногой, а сам оглядывается, точно в надежде, что отец увидит. — Я родился на великой реке Норне: умение строить корабли у меня в крови! — он вдруг пихает Оллида в плечо: — Теперь ты! Сделай нам ветер, чтоб корабль поплыл!»

Колдун напрягается изо всех сил и шлёт в корму всё, на что способен, да судно лишь слегка качается, и рябь быстрее бежит по глади воды.

«Это что, ветер? — Ярган с облегчением хохочет: наконец-то Оллид хоть в чём-то хуже. — Вот тебе бы поучиться как следует… Виллинар, толкни корабль палкой, может, так поплывёт?»

Средний брат берётся за палку и тыкает ею в судно. Он очень осторожен — ни одного лишнего движения, но выходит всё равно плохо, и Ярган начинает орать:

«Да кто ж так толкает?! Смотри, ты отправил его ко дну!»

«Может, тебе всё же поучиться у плотника?» — неуверенно спрашивает Виллинар.

«Сейчас ты поучишься моим тумакам!»

Виллинар бледнеет и поднимает палку перед собой. Ярган может сломать её одной рукой: разрушать ему удаётся лучше, чем строить… Виллинар знает это как никто. И он боится, но всё равно пока стоит — не пришло ещё время, когда средний брат решит не вставать больше на пути старшего и ни в чём ему не перечить.

«Я позову маму, — пытается вмешаться Оллид. — Она заставит корабль всплыть!»

Но братья уже не слышат его. Колдун стремглав бросается прочь, и рыжее солнце, поднявшись над стеной крепости, золотом устилает ему путь.

Спустя всего зиму с той же стены старший брат впервые бросит в Оллида копьё, да оно не достигнет цели — закипающие на глазах слёзы не дадут Яргану ясно видеть.

«Почему?! — будет кричать он. — Почему у тебя есть мать, а у меня её нет? Почему даже отец любит тебя больше, чем меня?! Почему он считает, что ты лучше? Чем ты заслужил это?! Я хочу, чтобы тебя не было. Чтобы ты умер! Чтобы никогда не рождался! Никогда, слышишь? Я убью тебя! Убью!» — клянётся Ярган, и горестный вопль разносится по всей тусарской земле.

Оллид бежит, но ветер подхватывает его, и они вновь сливаются в одно. Летит колдун над тёмными угрюмыми лесами, над шумными речками, над разбросанными тут и там деревнями — к крепости, которую он не желал больше видеть. Дубовые стены её прочны, и не шатает их ни ветер, ни годы, ни враг. Стоит Ощрица, точно ощерившийся лис, и скалится на запад, откуда семьсот зим назад явились тусарские войска под предводительством Яргана, сына Калли. Но вот сдувает и эти стены, вырывает с корнем деревья, и чёрный-чёрный пустырь обнажается на их месте. Вкопан посреди пустыря один-единственный кол, а на нём — мужчина в разорванном синем плаще с вышитым белым лосем. И жадные вороны вьются вокруг. Лучше б он корабли свои строил…

Ветер горестно вздыхает и устремляется прочь — подальше от всего мира. Он летит сквозь леса — злой, безутешный. Срываются с деревьев испуганные птицы, спасаясь от бешеного вихря, и бредущая по чаще медведица с удивлением оборачивается, будто учуяв что-то знакомое. Проносятся мимо болота, объятые мглой, и чудится в тумане звонкий смех — брошенного мальчика, которого уже не вернуть. Показывается вдали дом. Лежит там на широкой лавке Фьягар, сын Даллиндура, да Оллид не хочет видеть и его.

Невесть откуда доносится тихий голос:

— По лесам, по горам, по долам,

Сквозь болота, туман и тьму

Скачет лось — серебристый холод,

На рогах он несёт зиму…

Да обрывается песня, и тоска вновь охватывает сердце колдуна. Слепящей дымкой маячит впереди Инг Серебряный, и ветер устремляется за ним. Ещё немного, ещё чуть-чуть, протяни руку — и ухватишь край развевающихся белых одежд. Оллид пытается догнать друга, остановить, уберечь… Да Инг распадается на хлопья снега и блестящей пылью уносится во все концы мира: отныне никогда уже не соберётся вновь.

Синеет сквозь метель Риванское море: безжалостный шторм бушует в голодном брюхе дракона, но уверенно скользит по его волнам горнское судно. Съёжились на борту семане, навеки увезённые с родных земель. Глядит в бездну неба мальчик и силится найти там хоть одну знакомую звезду. Он замечает снующий над морем Чёрный Ветер и вдруг отчаянно кричит:

— Оллид-та-а-ан!

«Гиацу!» — вспоминает Оллид, и его тянет обратно.

Сколько зим он провёл с этим мальчишкой, сколько кораблей ему сделал… Издали сверкают вершины Диких гор, и серебристо-чёрная нить ведёт колдуна домой. По пути в её узор вплетается другая — огненно-рыжая, нежная, сильная, и ещё больше теплеет сердце холодного ветра. «Приятно, когда дома ждут, разве нет?..» И Оллид хочет и не хочет ответить. Настигает его чёрный ворон. Он легко парит наравне с ветром и, усмехаясь, советует:

— Возвращался бы ты, а?

Но Оллид молча взмывает в небо, оставляя ворона далеко позади. Он поднимается так высоко, что уже не видно земли. И средь холодных огней колдун отыскивает тот единственный, что тоже тянется к нему нитью, да только прозрачной, едва ощутимой. Кажется — задень пальцем, и оборвётся.

Мерцает негреющее пламя в просторных чертогах, и ослепительные лучи заливают их сквозь распахнутые ставни. Яркий свет лежит на алимском ковре из верблюжьей шерсти, постеленном прямо под ноги. Невероятная картина украшает его — падающая с небес река, напоминающая драконий хвост, и даже жаль топтать такое диво сапогами. Висят на стенах мечи да шкуры, и возвышается перед Оллидом резное деревянное кресло, увенчанное белыми лосиными рогами. Сидит в нём тусарский владыка — Калли Шёлковое Брюхо — и печально смотрит на сына:

— Ты мог бы стать князем — величайшим из всех, кого знал этот мир…

Но колдун упрямо качает головой:

— Я не желал этого.

Калли вздыхает, и взгляд его устремляется в открытое окно:

— Когда я был совсем юн, — начинает он тихо, — одна вёлльра предсказала, будто наступит день и княжество моё сгинет в огне и распрях из-за сына, которого я назову князем. И вот спустя несколько зим у меня родился первенец… Ты знаешь обычай, Оллид: самый старший в семье должен спросить во сне новопришедшую душу, как её нарекать. И мой первый сын сказал, что его зовут Фьягар, «сгорающий лось», — Калли повернулся к колдуну: — Видят боги, как испугался я тогда! Ведь лось — покровитель нашей земли. Неужто сбывается пророчество вёлльры? Кого ещё мне прочить в князья, как не первенца? И с кем ещё княжество сгинет в огне, как не с правителем по имени Фьягар?

Да нельзя бояться, коли решаешь перекраивать ткань судьбы. А я оказался простым смертным, чья воля скована страхом. И страх указывал мне… Я нарёк сына вопреки обычаю — именем, которое выбрал сам. Отныне его стали звать Ярган, в честь прадеда — Яргана Великого, покорившего все окрестные земли. Да замахнулся я на то, чего не ведаю. Ярган рос непростым мальчиком с горячим нравом. Как легко он выходил из себя! И как сильно жаждал сравниться со своим предком… Всё заявлял горделиво: «Отец, я докажу, что ты не зря дал мне моё имя. Я непременно превзойду величие прадеда!»

Я следил за ним с опаской, Оллид… И чем дальше, тем сильнее понимал, что, видно, совершил ещё большую ошибку, назвав сына Ярганом, ведь это значит «горячее сердце». Слишком горячо пылало оно в груди Яргана. Слишком затмевало его ум…

Виллинар в князья не годился вовсе — он всегда лишь прятался за чужие сильные спины. Но когда родился ты, я понял: вот кому я могу доверить Тусарское княжество и с кем оно точно не погибнет во веки веков. В отличие от Яргана, ты был спокойным и рассудительным. Просчитывал шаги и редко бросался в драку сгоряча. Лишь старший брат приводил тебя в ярость, да никому больше это не удавалось. И скрепя сердце я назвал своим преемником младшего сына.

Не мне рассказывать, что случилось потом… Ярган возненавидел тебя и вознамерился доказать, что только он достоин стать князем. Даже после твоего ухода и моей смерти он всё продолжал это доказывать, хотя было уже некому смотреть и не с кем спорить. Ярган не сумел остановиться. И в конце концов Тусарское княжество в самом деле сгинуло в огне и распрях из-за сына, которого я назвал князем… вопреки всему.

Серебристые глаза Калли почернели:

— Твоя мать однажды заметила, что я неверно истолковал значение имени Фьягар. Не «сгорающий лось», а «сияющий, точно Небесный Лось», — князь тяжело вздохнул: — Возможно, мой первенец стал бы воистину великим правителем и слава его разнеслась бы по всему миру, не поддайся я страху да не назови сына другим именем. А может, он всё равно вырос бы заносчивым и вспыльчивым, завидовал бы брату-колдуну и вражде вашей не было бы конца… — Калли поболтал тёмный мёд в кубке и спросил с горечью: — Так кто же виноват во всём, Оллид? Сыновья мои или всё-таки я, которому следовало любить сыновей больше княжества да не бояться чёрных слов вёлльры?

Оллид с грустью глядел на измученного правителя. Седина серебром сияла из его волос и бороды, и глубокие морщины избороздили лоб. Рука, сжимавшая кубок, едва заметно дрожала, а другая вцепилась в подлокотник, и пальцы её побелели. Богатые одежды, в которых князя клали в погребальный костёр, висели на иссохшем теле, и некогда живые глаза глубоко ввалились. Сколько же зим провёл Калли в этом чертоге, беспрестанно крутя в голове события прошлого и коря себя за них? Сколько зим Оллид и сам винил во всём отца? Ведь это из-за его действий меж сыновьями пролегла непреодолимая бездна.

Колдун вздохнул: бесконечны поиски виноватых, но легче они не делают. Менять судьбу нелегко, особенно — если страх властвует над сердцем и заглушает его голос. Калли и впрямь не был хорошим отцом, да другого боги не выдали. И Оллид низко поклонился:

— Никто не виноват, отец. Я знаю: ты делал лучшее, что мог, — он выпрямился и мягко велел: — Отдыхай теперь.

Разгладились морщины на старом лице, и облегчение отразилось в глазах Калли, точно сын подарил ему наконец долгожданный покой. Сильный ветер ворвался сквозь распахнутые ставни, и полетели прочь со стен мечи и шкуры и брошенный на пол алимский ковёр. Выдернуло кубок из уставшей руки, сдуло большое резное кресло, и обратился в пыль сидевший в нём предпоследний тусарский владыка — князь Калли Шёлковое Брюхо. И затопил чертоги белый-белый свет, в котором сгинуло всё. Кроме Оллида.

Он открыл глаза.

Тёплый полумрак плавал по дому, копился в углах да под лавками. Тихо трещал огонь в очаге, и сновали по потолку рыжие всполохи. Они тянулись к лежащему колдуну, прятались в его небрежной косе и складках синей рубахи… Оллид озадаченно свёл брови: у него не было одежды подобного цвета со времён Тусарского княжества. Не проснулся он, что ли?

Колдун поднял руку, рассматривая красивую ткань с серебристыми узорами. Тонкие веточки с листьями опоясывали рукав по кромке и стремились к груди, поблёскивая в свете пламени. Оллид задумчиво покрутил рукой: красиво. И сунул ладонь за пазуху.

Но и под новой рубахой по-прежнему вторым сердцем стучало чёрное перо, и тепло его расходилось по груди. Не потерялось… Хорошо. Колдун с облегчением выдохнул и вдруг заметил Мирану: она сидела на брошенной на пол шкуре, и её рыжая макушка покоилась на постели Оллида. Женщина спала, сжав в руках очередное шитьё. Брови колдуна поползли вверх: это же его плащ! Он даже приподнялся, чтобы убедиться, но голова тотчас закружилась, и пришлось лечь обратно. Мирана встрепенулась:

— Очнулся! — просияла она, вскакивая. — Я позову Гиацу!

Но Оллид ухватил её запястье:

— Подожди, — он потянул женщину обратно, и она села на самый краешек лавки, положив рядом плащ.

Колдун поглядел в потолок: мысли скакали, будто всполохи от огня. Тело деревянное… Долго ли он провалялся тут? Что с плащом? С чего начать? Не каждый день вручаешь другому человеку годы жизни… Оллид кашлянул и спросил:

— Гиацу уже поведал, где мы были?

Мирана кивнула и восхищённо промолвила:

— Ты воистину легенда — развеял всех гадурских воронов.

— Без Гиацу я бы не справился, — возразил Оллид. — Да и Хугар помогал. Но дело не в этом…

Колдун не отпускал руку Мираны, хотя удерживать женщину не требовалось. Но Оллиду отчего-то казалось, что стоит разжать пальцы, и рыжее видение исчезнет, обернётся сияющей пылью и разлетится по миру, как и многие другие. И надо скорее вручить перо, пока этого не случилось.

— Вороны отправились к Халльфре не бесплатно, — пояснил Оллид. — Прежде чем решиться на битву, я заключил договор с владычицей смерти… — в глазах Мираны мелькнул страх, но колдун поспешно добавил: — Не пугайся. Она давно ждала гадурцев в своих чертогах и пообещала достойную награду за их души.

Он выудил из-за пазухи перо. Оно всё ещё поблёскивало, будто покрытое инеем. Взгляд Мираны тоже уткнулся в него, и она затаила дыхание. Голос Оллида донёсся как издалека:

— Не знаю, много ли здесь заключено зим, да уж точно больше одной. Я колдун, мне без надобности… А вот тебе эти годы пригодятся. Взамен отданных дочери.

Он протянул перо Миране, и сердце тяжело и больно бухнуло у неё в груди. Как это?.. Так не бывает! Женщина моргнула, но Оллид никуда не девался, и его зелёные глаза всё так же внимательно смотрели на гостью. Гостью, принёсшую ему лишь трудности и перемены, которых он отчаянно не желал… Мирана попыталась высвободить руку из его пальцев, да колдун не позволил. И женщина в тревоге сжала ладонь в кулак.

— А как же Гиацу? Тебе стоит отдать эти зимы ему, а вовсе не мне…

Оллид усмехнулся: он подозревал, что Мирана станет отказываться.

— Халльфра сказала, что перо не сделает жизнь простого человека столь же длинной, как у колдуна. Гиацу не сможет прожить больше, чем ему отведено. И ты не сможешь, — Оллид всё смотрел и смотрел: — Я надеюсь, мой слуга и без этого пера ещё долго меня не покинет. Ну и…

Из серых глаз вдруг покатились слёзы. Мирана прерывисто вздохнула и подняла голову, стараясь унять их, да они всё равно упрямо текли. Пальцы Оллида были холодны, но словно жгучим обручем обхватывали запястье, и женщине казалось, что она вот-вот загорится. Жар ударил в голову и быстро разбежался по телу: неужели это всё взаправду?.. Помнится, Гарунда сказала на прощание: «Тебе ещё рано умирать, дочь Винлинга. Езжай и ничего не бойся». Да по всему выходит, будто Гарунда — вёлльра. Сколько ведь знахарка говорила и пела — и про колдуна, что однажды спустится с гор, и даже про его плащ с заклятием рун… И про дочь Винлинга, которую пока не ждут в чертогах Халльфры. Мирана сглотнула и тихо промолвила:

— Этот поход принёс мне столько горя… И вместе с тем — столько счастья. Я думала, что проклят был день, когда я отправилась на поиски колдуна. Да, видно, никогда ещё я так не ошибалась, — она повернулась к Оллиду: — Как мне благодарить тебя? Ведь твой подарок дороже всего золота ми…

Колдун не дал ей договорить: потянул на себя её ладонь и вложил туда перо. Оно мгновенно просочилось сквозь тонкую кожу и обратилось чёрным узором на запястье, словно кто-то начертил его углём. Мирана вздрогнула и в изумлении уставилась на руку: казалось, в ней забилось второе сердце. Верно, оно и продолжит биться вместо её собственного спустя зиму.

— Живи, — велел Оллид. И добавил мягко: — Хорошо бы подольше послушать твои истории да песни.

— Будто я могу рассказать тебе что-то новое… — смутилась Мирана.

— О да, — колдун откинулся на подушку. — Про Ингёра Белобородого я слышал впервые. Не знал, что мой близкий друг — на самом деле хёгг, а у Фёнвара вместо крови по жилам текло бессмертие, — он искоса поглядел на Мирану и усмехнулся: — Мать моя — дакойская колдунья, и её зарезали пасынки. А я проклял и их, и всё Тусарское княжество в придачу. И… Что там ещё было?..

Плечи Мираны затряслись от смеха. Напряжение, в котором она жила с самого отъезда из дома, сыпалось теперь с неё, подобно глыбам тяжёлых камней. Они с грохотом катились прочь, как катятся каждую ночь валуны по склонам Диких гор, и смех становился всё громче, а сердце — всё легче, точно вместо него уже было воронье перо. Сохранить бы это чувство навеки, и чтобы никакие будущие невзгоды его не затмили! Она будет жить… Подумать только: будет жить! И дочь — тоже.

Седмиц пять или шесть назад, а на деле — целую вечность, Мирана без оглядки вложила свои зимы в ледяную ладонь Халльфры. Сколько всего случилось с тех пор… Дочь пошла на поправку, и здоровью её теперь можно позавидовать. Раньше и луны не проходило без того, чтобы Инара не захворала: она росла очень хилой, а потом и вовсе слегла в объятия Белой смерти. А нынче вон — румяная, весёлая, бегает… И всё — Гиацу да Гиацу. Куда пошёл, когда вернётся, будет ли играть? А семанин и рад поиграть, если не занят, словно и ему много зим не хватало рядом маленькой девочки. Инара, конечно, никогда не заменит Гиацу погибшую сестру, да оба они неожиданно привязались друг к другу.

А что до Мираны, так о себе она даже не думала. К чему? Умирать ведь скоро. Она и впрямь не жалела об отданной жизни. Явись к ней Халльфра снова, Мирана точно так же — недрогнувшей рукой — срезала бы годы со своей косы и вложила бы в белую ладонь. И без того давно казалось, что вся жизнь — череда неудач, и каждое следующее решение ведёт лишь в ещё большую тьму. Но что может быть ужаснее смерти? Наверное, она позволила бы Миране примириться с жизнью. Да всё равно ведь сердце сжималось от тоски по будущему, которое уже не наступит. И кто не затосковал бы? Особенно — когда так нежданно теплеет в груди от чужой улыбки.

И вот Оллид с этой самой улыбкой вдруг вкладывает новые годы в ладонь Мираны. Неужто и она заслужила ещё немного пожить? Неужто не все решения оказались плохими?.. Ведь не выйди Мирана за Дарангара, не родилась бы у неё дочь, из-за которой она отправилась в столь опасное путешествие. Не погибни Гимри, не отыскала бы она колдуна, согласившегося в конце концов покинуть горы и прогнать чуму из Лисьей Пади. Может, это и было то великое, ради чего Мирана появилась на свет? То, о чём долгими зимними ночами шептали ей метели, неизменно прилетавшие с севера? Только казалось, будто в шёпоте том нет ни слова о любви…

Оллид лежал без сознания три дня, и всё это время Мирана места себе не находила. Гиацу рассказал о том, что случилось, да женщина от тревоги понимала через слово. Получалось, что гадурские вороны непременно освободились бы в случае внезапной смерти лисьепадского князя. Только почему он должен внезапно умереть?.. Мирана кусала губы: да если бы она знала, что замыслил Оллид, то на коленях просила бы его не ездить в Гадур-град. Не надо такого спасения ни ей, ни всей Лисьей Пади!

Женщина молилась богам и едва не плакала: что, если Оллид так и не проснётся? Он стал настоящей легендой, но больше всего на свете Мирана хотела, чтобы он просто открыл глаза. И у неё даже мысли не возникло, что за всем этим пряталась ещё одна причина и Оллид вернётся с поля боя с целой жизнью — для неё. Мирана вытерла рукавом мокрые щёки. Колдун — живой и прекрасный — лежал рядом. И всё вспоминал с усмешкой:

— Ах да: мой отец носил шелка, которые не резал ни один меч… Мне, пожалуй, стоило попросить у него: полезная одёжка, — лицо Оллида потемнело, и он вдруг серьёзно добавил: — Мирана, я хочу, чтобы ты поняла: это перо не сделает тебя неуязвимой. Ты, помнится, всё грозилась встать между мной и князем… Так вот: не вздумай даже. Ты сполна отплатишь мне, если будешь отныне беречь свою жизнь. Договорились?

Женщина кивнула. Да и разве можно иначе обойтись с таким подарком?

— Хорошо, — подытожил колдун и скосил глаза на новый наряд: — А теперь ответь: почему я так одет?

Даже в полутьме стало видно, как зарделись щёки Мираны.

— Я шила тебе рубашку, — призналась она, отводя взгляд. — Подумала, что у тебя мало вещей…

Оллид кашлянул:

— Не припомню, чтобы я выдавал тебе ткань такого цвета.

— Ты ведь даже не посмотрел на те подарки, которые я привезла, — с укором заметила женщина. — А там было не только золото да шкуры, но и дорогие ткани. Я выбрала самую красивую и начала шить. Хотела сделать рубашку под стать тебе, — она указала на ворот: — Там и лоси есть.

— Правда? — колдун в изумлении оттянул ворот: и в самом деле — лоси. Вышитые серебристо-белыми нитками по обе стороны от острого выреза.

— Гарунда говорила: если человек тяжело болен, надень на него любимую рубашку, и она поможет ему поправиться. Если нет любимой рубашки, надень ту, в которую вложено много тепла. Если и этого мало, сядь с ним рядом и зови от порога Халльфры, да погромче.

Оллид знал об этом: когда-то по той же причине он велел надеть любимую рубашку и на Фьягара, сына Даллиндура.

По лицу Мираны скользнула тревога:

— Я волновалась… Ты три дня не приходил в себя.

— Три дня! — эхом повторил Оллид. — Что-то и впрямь многовато… Давненько я столько не спал.

Они замолчали. Поленья в очаге почти прогорели, и крохотное пламя уже едва освещало дом. Но Мирана не торопилась класть в огонь новых дров — так и сидела на лавке колдуна. А он всё думал, что ему очень нравится её присутствие. Хорошо бы ещё посидела… Он провёл свободной рукой по обновке:

— Красивая рубашка. Спасибо, — и покачал головой: — И почему ты не стала известной на весь мир рукодельницей?

— А ты почему не стал великим мастером? — Мирана кивнула в сторону: — У тебя вон — кросна за стеной стоят. Ты и ткани делать умеешь, и сапоги, и корабли деревянные…

Оллид сощурился:

— Дел невпроворот. Гости, знаешь ли, частые…

— Ну вот и у меня — то же.

— Уговорила… А что с моим плащом?

На губах Мираны мелькнула виноватая улыбка:

— Не сердись, что взяла без спроса. Вороны тебе его чуть-чуть подрали… Но я уже заштопала. Постаралась на славу — уверена, ты даже не найдёшь стежков.

Брови Оллида взметнулись. Первый порыв был — немедля убедиться, что с плащом всё в порядке. За триста зим на нём не появилось ни единой зацепки, не то что — дыры! Да, видно, клювы гадурских воронов оказались острее времени и веток. Но Оллид по-прежнему держал Мирану за запястье, и отпускать не хотелось даже ради любимого плаща. А она словно только сейчас это почувствовала и с удивлением посмотрела на руку. Колдун, поколебавшись, разжал пальцы.

— Да я не против… — тихо заметила Мирана.

Их глаза встретились, и Оллиду показалось, что в доме как-то чересчур натоплено. Голова аж кружится. Проветрить бы… Или самому вылететь вон. А ведь сколько ни убеждай себя, что все эти человеческие привязанности не про него, всё равно он — в первую очередь человек. И лишь потом — колдун, живущий на земле семь сотен зим. Мирана сидела рядом и словно пылала вместо огня в очаге: дотронься — и обожжёшься. И Оллид так хотел вновь дотронуться и в то же время боялся. Он с трудом вдохнул, и собственное сердце громко застучало в висках. Стоит ли что-то сказать? Или… сделать? Не рано ли?

Да тут на крыльце раздались шаги. Отворилась входная дверь, впуская дневной свет и стужу с улицы, а следом — и ворчливый голос Хугара:

— Страсть как бабу хочется!

— Так найди себе ворону и радуйся.

— Много ты понимаешь! — огрызнулся воевода. — Я бабу хочу, а не ворону.

— Да в таком виде тебе только к воронам и свататься, — возразил Гиацу.

Он шагнул через порог с чёрной птицей на плече и сразу повернулся к лавке господина. А оттуда на него смотрел Оллид и улыбался. Семанин остолбенел и несколько раз моргнул, проверяя, не чудится ли ему. Но улыбка на лице колдуна стала лишь шире.

— Господин! — выдохнул Гиацу вне себя от радости. Он кинулся к Оллиду так стремительно, что Хугар не удержался и слетел прочь. — Боги услышали меня! Я уж и не знал, кому молиться: перебрал всех алльдских и семанских богов. Взывал даже к Адаху-тану, Северному Ветру — чтоб он отыскал твой дух и вернул в тело, но ты всё спал и спал…

Семанин вцепился в руки Оллида:

— Что ж ты холодный-то такой? — оглянулся на очаг и возмутился: — Госпожа, почему за огнём не следишь?

— Я… — начала было женщина, да Гиацу уже не слушал:

— Оллид-тан, есть хочешь? Тут осталось немного грибной похлёбки, давай погрею, — он положил в очаг поленья и принялся раздувать пламя.

Запылал огонь, и его красноватые языки засуетились вокруг котла. В дом забежала Инара, и Мирана затворила за ней тяжёлую дверь и взяла дочь на руки, чтобы та не мешалась Гиацу. А он меж тем продолжал:

— Я сегодня рыбы наловил, вот таку-у-ущей. Сейчас тоже сварю. Да так вкусно, что даже мёртвые в этих ваших чертогах слюной изойдут и пожалеют, что умерли!

— Мама, а можно мне тоже вот таку-у-ущей рыбы? — шёпотом спросила Инара.

— Можно, — разрешила Мирана, хотя рыба ещё валялась сырая.

Семанин задумчиво посмотрел на вёдра с водой.

— Господин, а ты, может, пить хочешь? — но не успел колдун ответить, как Гиацу недовольно воскликнул: — Да что ж ты всё молчишь и молчишь?

Оллид засмеялся:

— Ты сам не даёшь мне ни слова вставить!

— Как это — не даю? — семанин уже поднёс ему плошку: — Пей.

— Что бы я без тебя делал…

— В снегу бы валялся, — отрезал верный слуга. — Мёртвый.

— И не поспоришь.

Инара с недоумением изучала колдуна и наконец обратилась к Миране:

— Мама, а кто это?

— Лекарь, у которого мы живём, — терпеливо напомнила женщина.

— А! — просияла девочка. — Это который… которого зовут О… Ол…

Оллид, не переставая пить, бросил на неё настороженный взгляд. Гиацу тоже с беспокойством обернулся. И Инара, радуясь такому вниманию, уверенно изрекла:

— Оллух!

Колдун подавился, и вода брызнула у него из ноздрей. Мирана затряслась от беззвучного смеха, а позади неё каркающе захохотал Хугар. Инара в страхе прильнула к матери: ворон при ней не разговаривал и вёл себя подобно обычной птице, да всё равно пугал девочку. Казалось, только дай повод — и он непременно глаза выклюет. А может, и повода никакого не нужно.

— Что ж, может, и Оллух, — согласился Оллид, откашлявшись. — Буду так представляться… по особым случаям.

Он отдал Гиацу опустевшую плошку и вновь откинулся на подушку. Голова кружилась — то ли от голода, то ли от усталости, которая за три дня так и не выветрилась. И вновь начало клонить в сон. Но колдун боролся: надо бы поесть сперва, а то иначе живот совсем прилипнет к спине.

Семанин взволнованно поджал губы да направился к огню, на котором уже закипала вчерашняя грибная похлёбка. Помешал её, попробовал: почти… И вздохнул тяжело. Минувшие дни слились для Гиацу в один сплошной кошмар, в котором Оллид-тан мог никогда не проснуться. Верный слуга даже не думал об этом, когда вёз его домой на спине Туринара. Полагал: наступит утро, и господин придёт в себя. Но наступило утро, за ним второе и третье… А колдун всё спал и спал.

Гиацу давно уже не испытывал такого страха. Пожалуй, с тех самых пор, как потерял всю семью и рабом поплыл в далёкие алльдские земли. После смерти Наи казалось, что ничего ужаснее просто быть не может. Но как же дрожали руки, спускавшие стрелу за стрелой на развалинах Гадур-града! Как покрывалась потом спина от мысли, что, промахнись Гиацу хоть на ноготь, и острый наконечник вонзится в господина, а не в проклятого ворона… Но страшнее всего оказалось смотреть, как Оллид-тан лежит холодный и недвижимый, а семанин даже сделать ничего не может.

На теле колдуна не нашлось ни единой раны, лишь несколько царапин, которые уже сами собой заживали. Лечение будто без надобности… Но что тогда делать? Молиться? И Гиацу молился. У него на родине считали, что, если человек долго не просыпается, следует пойти к Тахай-морю да позвать у него заплутавшую душу. Ведь Голова Мудрого Дракона всё ведает, и где искать уснувших — тоже. Но море осталось на другом конце света: не докричишься. И семанин молил о том же самом ветер — уж если кому и под силу направить колдуна к дому, так только ему. Ветер подхватывал имя Оллида и уносил в безбрежные дали… Да хоть куда, лишь бы господин услышал!

И смилостивились боги: колдун услышал. Гиацу налил горячую похлёбку в миску да понёс к его постели.

— Ты пока это поешь, Оллид-тан, — попросил он. — А я сейчас ещё рыбу пожарю. С ней-то, наверно, сытнее будет.

Оллид ел, миска пустела, но дом постепенно наполнялся новыми запахами, от которых опять хотелось взяться за ложку. Семанин обвалял рыбу в травах и обжарил вместе с туврой. Подумал немного и размочил в воде сушёную чернику да тоже добавил в еду. Всё поинтереснее! А колдун следил за ним со своей постели и усмехался:

— Не знаю, как мёртвые в чертогах, а я уже точно слюной изошёл. Да и Инара голодных глаз с тебя не сводит.

Гиацу обернулся и подмигнул девочке. Подцепил ложкой самый красивый кусочек, остудил и протянул ей:

— Ну-ка, что скажешь?

— Это вот таку-у-ущая рыба? — уточнила Инара.

— Она самая.

Семанин глядел на девочку, словно ожидал приговора. Неужели переживает, что невкусно? Гиацу не может невкусно готовить! Мама вот может: у неё, случалось, каша пригорала. А у Гиацу никогда ничего не горит.

— Очень вкусно! — заверила Инара. И облизала губы: — А ещё можно?

Семанин улыбнулся и наложил всем по полной миске. И застучали ложки, захрустела на зубах тувра, брызнул сладкий сок из черники…

— Я знаю, как мы вылечим больных в Лисьей Пади, — поделился Оллид. — Ты просто будешь готовить. Они сами поднимутся на запах.

— Да ты что-то не поднимался, — возразил Гиацу.

— А ты рыбу жарил?

— Не жарил.

— Вот надо было. Рыба у тебя лучше всего выходит. Недаром ты на берегу моря родился.

— Учту, господин.

Инара испуганно повернулась к матери:

— Мама, надо кукол покормить! Там второй Гиацу ещё голодный.

— Непорядок, — протянул первый Гиацу.

— Неси их сюда! — велела Мирана.

Вскоре все насытились — и люди, и куклы. Один Хугар тоскливо взирал на трапезу. Гадурские вороны не нуждались в пище и добычу клевали просто так — от злобы. Они вряд ли даже помнили, что такое еда… А вот воевода скучал по её вкусу. Как хотелось вгрызться зубами в свиной окорок да почувствовать бегущий по подбородку жирный горячий сок… Ещё бы и мёда бочку прямо в глотку опрокинуть — тогда совсем хорошо бы стало! Хугар взмахнул крыльями и взгромоздился на плечо Гиацу.

— Выпусти-ка меня наружу, — попросил тихо. — Устал я смотреть, как вы чавкаете.

— Так почавкали уже, — усмехнулся семанин.

— Всё равно устал. Выпускай.

Гиацу нехотя поднялся из-за стола, пересёк комнату и распахнул дверь. В дом тотчас влетел холод и ворох снега. Семанина обдало стужей, одежда мигом побелела, и волосы, собранные в косу — как у господина, затрепыхались за спиной.

— Ты точно туда хочешь?

Хугар сплюнул бы. А так лишь скривился:

— Сказал: хочу. Значит, хочу, — и спрыгнул на лавку у крыльца.

Дверь за ним мгновенно захлопнулась. Хугар потоптался на заснеженной лавке и перелетел под большой деревянный навес, где толпились лошади. Тут ветер был потише, и сыпало не так сильно. Воевода поглядел вверх. Из-под крыши виднелся лишь краешек неба, и тот — весь застлан начинающейся метелью. Слышались в её завываниях далёкие раскаты, да не походили они на страшный каменный танец Дикой гряды. Горы нынче приросли к своим местам и замерли в ожидании. Хугар хмыкнул и тоже принялся ждать.

А в доме тёк своим чередом вечер, обволакивал теплом очага, сквозил холодом по полу, лился тихими песнями — из уст Мираны, уже певшей колыбельные дочери. Нарастал снаружи ветер и бил по крыше да по стенам, тяжело наваливался на дверь, точно пытался распахнуть её, и Инара беспокоилась и никак не засыпала.

— Мама, а что, если метель ворвётся в дом?

— Что же в этом плохого? — улыбнулась Мирана. — Потушит очаг, так разожжём заново. А то и саму метель отогреем, и она иссякнет и станет весной.

— А такое бывает?

— Бывает ещё и не такое…

Женщина задумчиво перебирала светлые волосы дочери: теперь это уже не те тонкие прозрачные косички, безжизненно висевшие во время болезни. Инара поправилась, зарумянилось её бледное личико, окрепли руки-ноги, и волосы налились силой. Скоро станут густые и блестящие, как у матери. Мирана скосила глаза на собственную косу и с удивлением отметила, что та словно отросла заново. Всё то, что сгорело рыжим пламенем в белой руке Халльфры, теперь возвратилось к ней. Женщина, не веря, провела рукой по волосам: сама же их срезала седмиц пять назад…

— Мама, ты чего?

Мирана с трудом сосредоточилась на дочери:

— Ничего, золотко, — и повторила озадаченно: — Бывает ещё и не такое…

Она ощутила на себе взгляд — это Оллид вопросительно смотрел со своей постели. Женщина кивнула на косу, покоившуюся на лавке длинной огненной змеёй — отвернись, и свернётся кольцами. Колдун усмехнулся и постучал пальцем по запястью, напоминая про перо, которое навеки отпечаталось на руке Мираны. Вернулись срезанные зимы — все, до единого волоска. Оллид лично выпросил их у Халльфры.

Гиацу заметил, как переглядываются колдун с молодой госпожой, и задумался: не выйти ли к Хугару подышать? Да ветер завыл пуще прежнего, и семанин отказался от этой затеи. В конце концов, Инара вон ещё не спит. Ну и ему мёрзнуть снаружи ни к чему. Можно пока делами заняться. Гиацу подошёл к огню, поворошил поленья, чтоб горели ярче, и подвесил над ними котелок с водой. Сварит верный слуга целебное питьё для Оллид-тана, и тот на ноги встанет быстрее.

Полетели из очага яркие искры, с шипением ударяясь о камни вокруг. Толкнулась в закрытые ставни метель, да те не поддались. Инара натянула одеяло до самого носа, но мать успокоила:

— Нечего бояться, — обернулась к окну: — Прочно стоит наш дом. Бегает снаружи белый-белый лось, и следует за ним белый-белый снег… Так теперь до самой весны будет.

Она чувствовала, что Оллид то и дело поглядывает на неё. И уже совсем не так, как в тот первый день на Лосиной горе, когда он изучал гостью с холодной подозрительностью, пытаясь проникнуть за завесу сказанных слов. Колдун был осторожен, избегал её… Да сердце у него оказалось вовсе не каменное. Не спой Мирана о погибших воинах, наверняка всё равно бы поехал разжигать погребальные костры. Он ведь даже не бросил её — узнавшую колдовскую тайну… Хотя мог бы просто спихнуть за колдовскую преграду, пока незваная гостья валялась без сознания. И гадурские вороны сделали бы всё вместо него. Да и золото привезённое так и не принял: мол, никого ещё не вылечил, и не за что брать награду. Мирана покачала головой: сказать кому — в жизни не поверят.

А теперь вот и смотрит… Великий колдун! А всё равно человек, которому отчаянно хочется погреться об других. И чтобы люди эти не кидали копьё в спину и были на его стороне. Да разве можно не встать на его сторону после всего, что случилось? Мирана бросила взгляд на Оллида. Он лежал в противоположном конце дома, и блестели серебром лоси на вороте новой рубашки, да темно было в зелёных глазах колдуна, точно дремучий лес простёрся за ними. Сунешься туда — и никогда уже не выйдешь. Но, может, Мирана и не желает выходить?

Гиацу поднёс господину горячее питьё, на миг загородив его. А затем поставил ещё одну кружку рядом с гостьей, и вкусный тёплый пар, в котором чудились ромашки и васильки, приятно скользнул по лицу. Мирана задумчиво погладила по голове дочь, поправила ей одеяло… А затем тихо запела:



— По лесам, по горам, по долам,

Сквозь болота, туман и тьму

Скачет лось — серебристый холод,

На рогах он несёт зиму.



Он бежит, и метелью вьётся

Позади бесконечный снег,

Злая стынь по реке крадётся,

Серебром укрывая брег.



Под копытами с тихим треском

Обращается в лёд вода.

Лось проносится мимо леса,

И седеет его гряда.



Не прервётся белая поступь:

Ищет лось на земле свой дом.

Грустно смотрит звёздная россыпь —

Ведь навеки потерян он.



Но в свою позову обитель,

Нараспашку открою дверь,

И ворвётся мороз сердитый,

И метелью прискачет зверь.



Да не дрогну, впуская холод,

Усажу к своему огню.

Белый лось, отогревшись дома,

На рогах понесёт весну.



Мирана смолкла, а Оллиду сделалось жарко. Будто женщина пела о нём самом — о потерянном сыне давно погибшего княжества, на знамёнах которого неизменно вышивали белого лося. О человеке, чья родина навсегда исчезла с лица земли… Выходит, это голос Мираны, как и голос Гиацу, следовал за колдуном через все снега и воспоминания и всё тянул обратно — в дом, где ждали. А Оллид, очнувшись, первым делом удивился: «Надо же, не убили, пока валялся без сознания…» Да теперь, верно, и не убьют никогда. По крайней мере — эти двое.

Колдун задумчиво пригладил косичку бороды. Интересно, Мирана сама сочинила песню? Или опять Гарунда напела? Много же знает эта ощрицкая знахарка… Не попалась ли она ещё Мьямиру?

Инара наконец уснула, убаюканная пением и гулом непогоды. И в наступившей тишине стало слышно, как трещат в очаге поленья, медленно поедаемые огнём, да как бушует снаружи буря — всё сильнее и сильнее. Гиацу поёжился: хорошо дома! А вот скоро в Лисью Падь ехать, и все метели придётся пережидать под открытым небом. Зима-то только началась… Ну да что ж теперь? С Оллид-таном всё нипочём. Да и госпожа нашила своей дочери целую кучу тёплой одежды. «Как-нибудь доедем!» — решил Гиацу.

И тут он заметил, что к вою бури то и дело примешивается что-то ещё — громкое и уже совсем близкое… Семанин в недоумении поднялся: быть не может! Ведь господин говорил, что много сотен зим не раздавалось подобных звуков над Дикой грядой!

Мирана нахмурилась, вслушиваясь, и с губ её сорвалось изумлённое:

— Гроза? Зимой?

Оллид казался озадачен не меньше.

— Гиацу, подай-ка мне рагьяг и сапоги, — велел он. — Хочу глянуть, в чём дело.

Слуга тотчас подлетел к нему, помогая одеться. Мирана тоже встала:

— Пойду с вами, — и накинула плащ.

Втроём они шагнули за порог — в заполненный снегом мир, и метель окружила их безумным вихрем. Ветер дул сразу со всех сторон — хлестал по лицам, мешал дышать и с силой рвал полы одежд. Гиацу прикрыл глаза рукой, пытаясь высмотреть хоть что-то. Ночь побелела от снега, и за его плотной стеной ничего не получалось различить. Но гром — самый настоящий — вновь раскатился над горами. Неожиданно что-то врезалось в плечо — это Хугар не справился с бурей и не успел остановиться. Воевода вцепился когтями в рагьяг Гиацу. Захотел сплюнуть, но вспомнил, что больше не может, и оттого захотел ещё сильнее. Перебрался на другое плечо — поближе к колдуну — и каркнул негромко:

— Слышишь стук его копыт?

— Слышу, — кивнул Оллид.

Мирана никаких копыт не слышала, лишь только гром, становившийся всё оглушительнее, и лошадей, беспокойно ржавших под навесом. Хорошо бы Инара не проснулась: к ходящим в ночи горам она уже привыкла, но нынче гремит как никогда — до смерти перепугаться можно. Даже дочери Винлинга не по себе сделалось. Небо вновь угрожающе заворчало, и женщина обратилась к Оллиду:

— Ты утверждал, что Гумгвар не ездит в громовой колеснице над Дикой грядой.

— Не ездит, — подтвердил колдун. — Да только это не Гумгвар.

Мирана поёжилась — от холода и тревоги:

— Тогда кто?

— Сейчас узнаем.

Оллид снял свой плащ и накинул на Мирану. Колдовское одеяние мелькнуло средь метели зелёным крылом с заклятием серебряных рун и окутало женщину незримым теплом. Она вздрогнула от неожиданности и ухватилась за плащ, опасаясь, как бы его не унесло ветром. Да колдун уже прочно заколол ткань.

— Не улетит, — пообещал он и отвернулся с улыбкой.

Гиацу напряжённо всматривался в бурю и вдруг заметил в ней движение. Из белой-белой метели соткался огромный зверь — не то олень, не то лось, не то рогатый конь, какие, говорят, ходили по земле тысячу зим назад. Поредела стена снега, и даже звёзды на миг блеснули в просвете неба. Нёсся средь них невероятный скакун, и изумрудно-лиловая пыль взлетала из-под его копыт. Будто сам Небесный Лось спускался к Дикой гряде!

— Вы это видите? — ошалело спросил Гиацу.

Все видели, да с трудом себе верили. Один только Оллид с грустью взирал на небывалого зверя.

В Тусарском княжестве говорили, что случаются такие тёмные и долгие зимы, когда Великий Лось покидает своё место в небе и сходит в мир простых людей. Меркнет ненадолго созвездие в вышине, и мёртвые, пирующие в ослепительных чертогах, вновь проносятся над краем, который любили при жизни. И тогда гремит гром без грозы, вьётся стеной метель и замерзает вся вода — ведь летит на белой спине вечный холод чертогов Халльфры… И люди шепчут: «Ёрван — рогатый — побежал по земле».

Зверь замедлился, и стало видно его глаза: правый сиял невыносимо ярко, а на месте левого чернел глубокий провал. Лось приблизился к тому месту, где раскинулось меж горами озеро, прозванное Оком Ёрвана, и наклонился к прозрачной воде. Ночь пронзила вспышка голубоватого света. Он затопил горы, залил поле и брызнул во все стороны. Лисьей Пади не достиг, но на краю мира, средь льдов и вечного снега, задумчиво сощурился Фёнвар, глядя на поднимавшееся до небес зарево. Заискрился снег вокруг огромной головы, засеребрился иней на длинной седой бороде, и повеяло издалека грядущими переменами… Но до старого хёгга они пока не докатятся. Рано ещё, пожалуй… И Фёнвар устало закрыл глаза.

Погасло сияние. Задул над Дикими горами ветер — безудержный, сильный, холодный, и устремилась прочь метель. А с ней и Белый Лось, объятый зеленоватой дымкой нездешней пыли. Удары грома сопровождали перестук копыт, но не было ни дождя, ни молний. Всё тише становились раскаты, всё больше темнело небо, и вот наконец блеснуло в вышине знакомое созвездие: вглядишься повнимательнее и заметишь крохотную точку, загоревшуюся на его голове.

— Давным-давно правил в мире один князь, — негромко начал Оллид, и все повернулись к нему. — И после смерти он попал в самые прекрасные чертоги — к Небесному Лосю, да оказался не в силах смотреть, как гибнет любимое княжество. Разрывалось на части мёртвое сердце, и слёзы катились по щекам… И сжалился Небесный Лось, и выпал из глазницы его глаз, обращённый к земле — лишь бы несчастный правитель ничего больше не видел.

— Сам придумал? — усмехнулся Хугар, но колдун возразил:

— Я слишком давно живу и слишком много знаю. Всё уже придумано за меня.

Гиацу почесал голову:

— Выходит, Ёрван — вовсе не конь бога войны и гроз?

— Выходит. Над Дикой грядой и впрямь не показывается колесница Гумгвара. Да, может, ему тут просто не нравится, — Оллид пожал плечами: — Горы высокие, цепляются за колёса, коням мешают — неудобно ездить. А может, после страшной гадурской битвы ему здесь уже нечего делать… Кто знает?

Взгляд колдуна всё оставался прикован к созвездию. Пожалуй, когда река Норна поднялась и улетела в алимские пустыни, это стало не меньшим потрясением, чем Небесный Лось, спустившийся к подножиям гор. Нелегко и страшно быть человеком в непостижимом мире… Да, к счастью, Оллид не только человек.

— Значит, теперь этот правитель вновь захотел посмотреть на землю? — спросила Мирана.

— Похоже на то.

Наверное, однажды зазвучат легенды о Небесном Лосе, который как-то зимой нашёл свой потерянный глаз — и с тех пор сияет он ясной звездой в вышине. Может, даже Мирана сложит об этом песнь, да люди послушают и обязательно всё переврут.

Скрылся Лось за густыми облаками, и Оллид заметил:

— Не зря я запретил купаться в озере.

— Не зря, — согласился Гиацу. — Но в такую погоду, да ещё и ночью я и без того не стал бы там плавать. Нужны мне эти приключения!

Хугар расхохотался у него над ухом:

— Что, не хочешь быть соринкой в глазу Ёрвана?

— А ты бы не зубоскалил! — отозвался семанин. — А то ещё сам станешь соринкой в глазу великана. Тебе-то скоро к хёггам лететь.

— Как-нибудь справлюсь. Твой господин не велел им ничего выклёвывать, — воевода помолчал и в сердцах добавил: — А жаль!

Мирана плотнее закуталась в колдовской плащ, и пар вылетел у неё изо рта, да тотчас сгинул. Не каждый день увидишь подобное: чтобы созвездия — и сходили с небес… Казалось, огромный Белый Лось по-прежнему стоит перед взором, но то лишь сыпал новый снег из набежавших облаков. Угомонилась буря, и ровно падали крупные хлопья, обнимая серебром троих людей и одного ворона. Мирана припомнила слова недавней песни и покачала головой с усмешкой:

— Пожалуй, боязно звать в свою обитель Белого Лося…

Оллид повернулся:

— А ты зови Чёрный Ветер, — предложил он тихо, и глаза его блеснули. — Да только кличь моим именем — и тогда нечего будет бояться.

И струилось меж ними серебро снега, и креп тугой узел судьбы — не развяжешь теперь. Да никто и не собирался.


* * *

Читать дальше: «Аганара» http://proza.ru/2026/05/31/645

СЛОВАРЬ МИРА. Имена, названия и термины с ударениями и пояснениями — http://proza.ru/2024/12/22/1314