Ч3. Глава 14. Аганара

Дорогой читатель! Вы открыли заключительную главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте аннотацию и предисловие к книге.
 
Я также являюсь автором и всех иллюстраций, которые встретятся вам на страницах «Огней» (включая обложку). Больше красоты к этой истории — на моём сайте (ссылка в профиле).
 
Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 14. Аганара

Ветер. Он срывается с недосягаемых вершин и кубарем катится по каменистым склонам, чтобы затем вернуться обратно в небеса. Он гнёт травы и деревья, швыряет волны о берега, уносит отжившие листья и приносит метели… Он мчится по миру, свободный и яростный, и мало кому под силу поймать его и приручить. Но Оллид, сын Калли и Арфен, умеет и не такое.

Нынче утром ветер подул с юга, и прилетел следом шёпот лисьепадских земель, укрытых серебристой простынью. В нём чудился стук топоров, дымная гарь из городских печей и сладкий запах пирожков и каш. Раздавался в лесной чаще хруст шагов по снегу да горячее дыхание крадущейся лисы. Хитра лиса, осторожна, безжалостна, и движет ею одержимость длиной в три сотни зим… Но даже ветру неизвестно, найдёт ли она то, что ищет.

Оллид стоял на крыльце и слушал, прикрыв глаза, а вокруг клубился тягучий сумрак. Однако миновал самый тёмный час ночи — вот-вот забрезжит рассвет. Дикая гряда уже застыла, окончив гуляния, и новые вершины взирали на дом колдуна. Чернели над крышей притихшие деревья, а чуть поодаль блестела река, бравшая начало из озера. Но Око Ёрвана исчезло с лица земли, и два ключа — горячий и холодный, некогда питавшие его, — били теперь прямо из скалы. Они встречались и сбегали в обнимку с каменистого холма, да быстро терялись вдали.

Холодно сверкали огни чертогов Халльфры, и ярче всех сияла сегодня Аганара — звезда всех путников. Она висела в ложбинке меж двух гор, и свет её тонкой лентой падал на заснеженное поле. И чудился в морозном воздухе далёкий смех, и звенели в нём колокольчики да льдинки — то, верно, владычица смерти забавлялась, наблюдая, как сплетаются судьбы живых.

Вдали послышался волчий вой. Это был уже не плач одинокой волчицы по своей судьбе, а сильный и уверенный голос, и вторили ему голоса целой стаи. Зашумели над домом еловые ветви, и ветер облетел колдуна и на мгновение замер, будто верный пёс, ластившийся к хозяину. Но в следующий миг ринулся дальше — смахивать снег с тропы. Ведь скоро в дорогу.

Минула седмица с тех пор, как Оллид пришёл в себя. Он отдохнул, набрался сил и выспался на много зим вперёд. И наелся, конечно, тоже, потому что с Гиацу голодным не останешься. Семанин внял господину, и теперь каждый день на столе появлялась рыба — то жареная, то варёная, то засоленная. Оллид уминал её за обе щеки и нахваливал, а Гиацу с беспокойством обращался к Миране:

«Госпожа, а поведай, хорошая ли рыба в Лисьей Пади? Большая ли? Конечно, и с мелкой управиться можно, да как-то не хочется…»

И Мирана принималась рассказывать:

«В лесу за городом есть одно озеро, а в нём — окуни, жирные и огромные, каких ни в одной речке не бывает. Как-то проезжал через Ощрицу купец из Горна и заявил, что наших окуней от морских не отличить. Ему виднее: он, пожалуй, частенько на своём столе риванскую рыбу видит. Вот приедем, и ты сам попробуешь».

«Окуни… Это хорошо, — кивал Гиацу, успокоившись. — Даже речные — хорошо. У меня на родине такой рыбы не было, но в Диких горах я к ней уже привык».

«Говорят, плавает в том озере окунь из чистого серебра, — добавляла Мирана задумчиво. — А кто его увидит, тому жить целый век, и ни днём меньше».

Семанин пристально смотрел на гостью:

«И что ж, госпожа, встречался он тебе?»

«Ни разу».

«Как приедем, ты ещё погляди, — советовал Гиацу. — Теперь-то наверняка встретится».

А Мирана прятала улыбку да бросала благодарный взгляд на Оллида — ведь это он раздобыл ей грядущие зимы. И ловил колдун этот взгляд со смесью радости и тревоги: как же всё-таки непросто привязываться к людям… И как же хочется. Да страх нынче едва ворочался в глубине души — Оллид хорошо постарался, разгоняя его Чёрным Ветром.

С того дня, как Мирана вместе с рассветным заревом впервые поднялась на вершину Лосиной горы, колдун уже знал: эта встреча из тех, что навсегда меняют прямую дорогу судьбы. Противиться без толку — лишь измотаешь самого себя. Но Оллид не ожидал, что его настолько захватят чувства. И оттого хотелось сделать шаг назад и всмотреться внимательнее в глаза Мираны, словно пытаясь разгадать по ним будущее. Да танцевало в её глазах горячее пламя, скользило по рыжим волосам и одежде… И Оллид насилу заставлял себя дышать и всё-таки отступал: не стоит слишком спешить.

Ветер вновь окружил шумным облаком, да ничего нового не поведал.

— Иди, — велел колдун, и на него сразу навалилась тишина.

Стало слышно, как Мирана в доме уговаривает дочь одеться, а та всё не хочет:

— Золотце моё, ну, посмотри: все уже собрались, даже маленькая Инара, — мать с укором показала на куклу. — А большая ручки свои в рагьяг никак не всунет. Ну-ка, давай…

Но девочка капризничала — верно, не выспалась. И, вздохнув, Мирана обмолвилась:

— А вот Гиацу в двух рагьягах из дома вышел.

Инара встрепенулась:

— Правда?

— Сходи, глянь.

— Тогда я тоже два надену.

— Ты хотя бы один надень…

Сборы начались ещё затемно: день нынче совсем короткий, и следует поторопиться, чтобы покинуть Дикую гряду до заката и не попасть под «ногу» какой-нибудь идущей горе. Гиацу уже седлал лошадей и взваливал на их спины поклажу — подарки госпожи Мираны и добро господина. Добра оказалось прилично: шкуры, травы, мешки с сушёными грибами, ягодами и мясом. Взяли и одежду, и обувь, и ткани… Семанин уложил в сумки даже корабли, да больше для Инары, чем для себя. Но первым делом завернул шкатулку — в потрёпанную старую одежду, в которой попал на алльдскую землю. Эту одежду ему ещё мать шила.

Оллид заплёл свои волосы в три косы, а три — в одну, чтобы дорога под ногами не уводила в сторону. И вознамерился помочь слуге — вдвоём быстрее управятся. Да тут дверь дома отворилась и на улицу вылетела Инара. Она сбежала по ступеням и ринулась к лошадям — искать Гиацу. А следом шагнула и Мирана с вещами:

— Осторожней! — крикнула она дочери и опустила сумки: — Ну, мы готовы.

Колдун решил, что семанин и без него обойдётся — он давно с лошадьми возится, наверняка заканчивает. Мирана встала возле Оллида и всмотрелась в предрассветную мглу, клубившуюся перед домом. Ветер потихоньку сдувал сумрак прочь, и всё явственнее проступали очертания богатырского вороного коня. Туринар ждал, когда хозяин окликнет его, а до той поры стоял недвижимо и тихо, точно никогда и не был конём… Женщина плотнее закуталась в плащ и спросила с усмешкой:

— Вард, значит?

Оллид в изумлении поднял брови, но задать вопрос не успел.

— Инара поведала об одном колдуне, который приручил варда и превратил его в своего коня, — пояснила Мирана. В глазах её заплясали весёлые огоньки: — А говоришь: песню сочинять не о чем.

— А Инаре, похоже, рассказал Гиацу, — покачал головой колдун. — Поторопился он с такими историями…

— Имени твоего он не назвал, — заметила Мирана.

Оллид подумал, что князь наверняка подозрителен и жадно ухватится даже за небылицы о безымянных колдунах. Ни Инара, ни тем более Гиацу ничего для него не значат, и Мьямир может с лёгкостью запытать их или убить. Но озвучивать эти мысли Оллид не стал: вот доберутся до Лисьей Пади, а там видно будет, что к чему. Возможно, удастся отваживать князя да заставлять его забывать обо всём.

— А ты можешь заставить забыть меня?

Колдун вздрогнул, на мгновение усомнившись, не говорит ли всё-таки вслух. Но Мирана тревожилась о своём:

— Можешь сделать так, что я, как и моя дочь, окажусь не в силах вспомнить, кто ты?

Женщина комкала ненадетые рукавицы. А Оллид глядел вверх: за горами ещё светились яркие звёзды, и Небесный Лось наклонялся прямо к земле.

— Нет. Если в сердце человека появилось для меня место, то я не смогу так просто оттуда исчезнуть. Захочешь забыть меня, придётся самой постараться.

Колдун повернулся к Миране, и на миг почудилось, что в её глазах тоже сияют звёзды.

— Я не хочу забывать тебя, — тихо, но твёрдо сказала она.

Затрепыхались плащи от налетевшего ветра, и стужа обняла двоих людей на крыльце. Да Оллиду вновь стало жарко, словно и не зима на дворе вовсе. Он медленно вдохнул. Не этого ли ему хотелось на самом деле — чтобы его помнили? Чтобы она его помнила?

— Но твоё время будет длиться куда дольше моего, — промолвила Мирана с грустью. — Скорее уж ты однажды забудешь меня.

— Я никого не забываю, — возразил Оллид.

— Так уж и никого?

— Тебя точно не забуду.

Мирана замерла, сжав рукавицы озябшими пальцами. А колдун качнулся, раздумывая, шагнуть ли к ней: он слишком отвык от людей, особенно — от женщин… Да она вдруг сама подалась вперёд и легко коснулась его губами. Поцелуй вышел еле ощутимый, но Оллида словно обожгло. Он поднял руку, желая удержать тепло, да Мирана уже отстранилась с улыбкой: пусть эта история расцветает так же неспешно, как и лето, которое идёт на смену зиме. Оллид сам предложил звать его. И она непременно позовёт, но позже: время теперь есть.

Мирана надела рукавицы:

— А как ты заставляешь забывать других людей?

Колдун выдохнул, с трудом возвращаясь на крыльцо, и облачко пара взметнулось к небу. День грядёт морозный, но не пугал уже ни холод, ни дорога, ни даже разгоравшееся в сердце чувство.

— Всё колдовство по сути — воздействие на чью-то волю, — начал Оллид. — На волю ветра, земли, воды, огня, животных или людей. Когда мне надо, чтобы человек забыл меня, я заставляю его думать о чём угодно другом. Он не может сосредоточиться, а едва пытается, как мысли снова путаются.

Мирана оглянулась на сруб:

— На твоём доме ведь похожие чары. Пока ты не указал на него, я будто совсем не могла смотреть сюда.

— Да. Случайному путнику покажется, что здесь ничего нет, — Оллид провёл рукой по бревенчатой стене: — Но разница в том, что эти чары я укреплял год за годом, направляя сюда всю свою волю. И потому они настолько сильные. Целая княжеская дружина проедет мимо, не почуяв подвоха. Однако в каждом новом месте защиту приходится ткать заново.

Позади звонко захрустел снег, и на крыльцо с разбегу влетела Инара:

— Мама, на Гиацу только один рагьяг! — воскликнула она с возмущением. — Ты говорила, он два надел!

Мирана наклонилась к ней:

— Очень странно. Наверное, второй он снял и где-то оставил. Поищешь? А то вдруг он забудет и уедет без него.

Глаза Инары расширились:

— Конечно!

И её тут же сдуло: нельзя допустить, чтобы Гиацу забыл свой рагьяг! А на Оллида девочка и не взглянула.

— Мне нужно управлять волей людей всякий раз, как они встречаются со мной, — сказал колдун. — Чем людей больше, тем это сложнее. И перемена места работает против меня.

Пожалуй, лишь Ингу Серебряному оказалось под силу сделать лёгкую, но очень прочную ткань, которая просто висит на плечах и сама управляет чужой волей. Оллид разгладил складки на зелёном плаще: стоит попробовать как-нибудь сшить такой же. Жаль, любимые кросна остаются в горах — их в Лисью Падь непросто доставить.

— А если у тебя в Ощрице будет дом, и ты окружишь его чарами? — спросила Мирана. — Это поможет тебе?

— Пожалуй.

Мевида же научилась жить в деревне…

— Но на то, чтобы соткать хорошие чары, потребуется время и силы. Много сил. И много времени, — Оллид обратил взор к востоку: случались дни, когда даже солнце не всегда вставало там, застланное безумной тучей. — Когда вороны порвали колдовские оковы, Инг Серебряный соткал новую стену вокруг Гадур-града. Запирать мёртвых — невероятно трудно, и, наверное, только Ингу это было по плечу. Ни один ворон отныне не мог преодолеть его чары. Да чтобы сделать Гадур-град недоступным и для людей, Ингу сил и времени уже не хватило.

— Вот как… — протянула Мирана. — Выходит, если бы хватило, мои воины остались бы живы?

— Возможно, — Оллид повернулся к ней: — Но я тоже виноват. Я мог бы попытаться оградить проклятый город и своими чарами, да не сделал этого. Я защищал лишь себя.

Печальная улыбка мелькнула на лице женщины:

— К тебе триста зим являлись гости с мечами и копьями… Не мне винить тебя, Оллид. И я не виню.

Он благодарно выдохнул:

— Спасибо.

А Мирана подумала: хорошо бы перестать винить и себя, да с этим, наверное, лишь время справится.

Сумерки ещё плавали над заснеженным полем, и холодный ветер тревожил сухие травы. Он уже разметал сугробы по велению колдуна, и витиеватая дорожка бежала прочь от дома — к звезде всех путников, сиявшей вдали. Скоро сдует и ночь, и поднимется над Дикой грядой солнце, затапливая её золотым сиянием. Оллид поглядел на седые вершины: когда теперь увидит их вновь? И увидит ли?

В предрассветной тишине раздался радостный детский визг — это Гиацу, закончив с делами, принялся играть с Инарой.

— Догоню-догоню-догоню! — обещал он, а сам едва переставлял ноги, чтобы девочка успевала убежать.

Мирана усмехнулась:

— Кажется, всё готово, — она подняла свои сумки: — Пойду нагружу Ерку.

И потянулась за ней к лошадям ещё одна вереница тёмных следов. Снег уже был хорошенько истоптан за утро — ходил туда-сюда Гиацу, носилась Инара… Оллид подумал: надо бы замести всё перед отъездом — на всякий случай. Он вытянул руку и ощутил, как перед ним заколыхалась невидимая плотная ткань, сотканная из бесчисленных тёмных нитей. Это и были чары, оберегавшие жилище колдуна. У Инга они отливали серебром и струились, подобно водопаду, у Арфен казались невесомыми шёлковыми тканями, а у Мевиды напоминали густую медвежью шерсть. Оллид ухватился за свои нити и велел:

— Храните этот дом! Прячьте от посторонних глаз, не позволяйте никому подойти!

И отозвались чары ветром — тяжёлым, холодным и неизменно чёрным: никто живой не приблизится к дому, покуда жив колдун. И Оллид разжал кулак.

Послышался невдалеке голос Мираны:

— Инара, помоги-ка мне!

Но вряд ли она нуждалась в помощи: пожалуй, просто хотела освободить Гиацу. Вскоре семанин и впрямь появился у крыльца:

— Ну, Оллид-тан, всё собрано. Сейчас госпожа свои вещи закрепит, и можно трогаться.

— Хорошо.

Они замолчали, прислушиваясь к последнему часу ночи. Сновал меж гор ветер, но лишь легонько касался каменистых склонов, точно гладил их. Серебрилось перед домом снежное полотно — холодное, прекрасное, не имеющее конца…

— Знаешь, господин, мне одна мысль пришла в голову, — промолвил Гиацу, и заблестело в его чёрных глазах белое поле. — Ведь снег — это же вода. Мудрый дракон велел отцу назвать меня «Гиацу», что значит «серебряная вода». Ты посмотри, господин… — семанин кивком указал себе под ноги: — Что это, если не серебряная вода? Быть может, мне с самого рождения было предначертано попасть в сказочные северные земли и отдать своё сердце снегу и льду?

Оллид положил руку на плечо слуге:

— Всё может быть, Гиацу. Одно я могу сказать точно: у тебя есть главное свойство воды — гибкость. Ты умеешь приспособиться к любым условиям, и это всегда будет твоим преимуществом.

— Без капусты я всё-таки скучаю, — возразил семанин.

— Найдём тебе семена.

Брови Гиацу взметнулись:

— Думаешь, взойдут на вашей земле?

— На нашей, — поправил Оллид. — Эта земля давно и твоя тоже, — улыбка осветила смуглое лицо семанина, и колдун добавил: — В Ощрице, пожалуй, вырастет. Там чуть теплее, чем в Диких горах.

— Было бы здорово!

Оллид вдруг посерьёзнел:

— Гиацу, — окликнул он, и слуга напрягся: — Я часто повторял тебе: не поддавайся страху. И повторю вновь: не позволяй ему управлять твоим сердцем. Никогда. Иначе страх заставит тебя сойти со своего пути да увязнуть навеки.

Оллид ткнул пальцем в сердце семанина:

— Сверяйся только с ним. Никого больше не слушай.

Зазвенел в памяти полузабытый голос матери: «Тебе — одному вовек ходить тёмными дикими тропами…» Но колдун тряхнул головой: нет. Теперь уже — не одному.

— Хорошо, господин, я запомню, — кивнул Гиацу.

Чёрной стрелой мелькнул в небе ворон и стал быстро снижаться. Вот он взмахнул большими крыльями, уцепился когтями за рагьяг семанина и каркнул со смехом:

— Гляжу, ветер расчистил дорогу до самого Живолесья… Жаль, мне в другую сторону: всегда хотел глянуть, как там деревья путников замуровывают.

— Ты выбрал не тех путников, — заметил Оллид. — Мне Тёмный лес не враг.

Хугар смерил его взглядом:

— Пожалуй, — он потоптался на плече Гиацу — казалось, даже сплюнул. И вдруг обратился к колдуну: — Послушай, насчёт Мьямира… Если ты задумал убить его, мешать я не стану. Но и помогать — тоже. Поручи что другое — сделаю. Но князю я служил, и зла на него не держу. А ваши с ним дела меня не касаются.

— Честно, — оценил Оллид.

Он поднял голову. Над горами раскинулась лиловая простынь, и скользили по ней кроваво-рыжие облака, цепляясь за острые вершины.

— Я и не собирался просить тебя о помощи. У нас вряд ли получится навредить князю.

— Что? — опешил Гиацу. — Почему?

— Инг Серебряный позаботился об этом. Мьямира может убить только его проклятие.

— А как же другие князья? — нахмурился семанин. — Разве они не умирали в Диких горах?

— Умирали, — согласился Оллид. — Но лишь достигнув тридцать третьей зимы.

— Даже Ринук Рыжий? — усомнился Хугар.

— Даже он. Ринук потерял всю дружину в Гадур-граде, но самого князя вороны не тронули. Он обезумел и много дней скитался по Тёмному лесу. К нему не подходили дикие звери и не клевали птицы… Пока сердце само не встало. Я давно слежу за родом Рована: ни один его потомок не умер раньше тридцати трёх зим.

— Твоя правда, — протянул воевода. — Я знаю Мьямира с колыбели, и как он ни пытается убиться, у него ничего не выходит. В бою лезет вперёд войска, за разбойниками скачет во главе дружины… Кажется, будто страха у него вовсе нет. Да только страх этот он прячет в глубине своих глаз. И я видел, как он плескается там.

Гиацу приуныл:

— Тогда к чему мы готовились? Как мне защищать тебя от этого Мьямира, господин?

— Это всё — мои догадки, и, может статься, я ошибаюсь, — Оллид ободряюще улыбнулся слуге: — Мне уже удалось разрушить одну из защит Инга… Мы доедем до Лисьей Пади и посмотрим, что к чему.

Захрустел утоптанный снег — это Мирана вернулась:

— Я готова.

Оллид глубоко вздохнул: что ж, пора.

— Тогда по коням! — громко велел он.

Женщина вздрогнула: на миг почудилось, будто это раздался над Дикой грядой звучный и сильный голос Гимри. Ведь и впрямь есть что-то похожее в колдуне и погибшем предводителе отряда. Наверное, оба они родились с даром вести за собой других. Прошелестело за спиной тихо: «Прощай, Мирана…» Она обернулась, да никого, конечно, не увидела. Только дочь ухватила её за руку и спросила:

— Мама, едем?

— Едем.

И последовала за Оллидом вереница лошадей со всадниками и вещами, и взметнулся крылом его зелёный плащ с заклятием серебристых рун. Летал рядом ветер, разглаживая позади дорогу, так что даже опытный охотник не нашёл бы теперь следов. Вставало солнце, и лился на горы огненный рассвет. Он медленно затапливал золотом вершины, скользил по склонам и отражался от снега.

Оллид вёл на юго-восток, намереваясь плутать по одному ему ведомым тропам Тёмного леса, а затем свернуть в Алую Стынь — не всё ж под открытым небом ночевать. Хотя и к этому колдун подготовился: взял в дорогу большую палатку, сшитую из толстых звериных шкур. Но хорошо бы и правда узнать, как поживает Удвинг, да понаблюдать, работают ли на селянах чары забвения, прежде чем являться в Лисью Падь.

Инара быстро задремала: девочка и так не выспалась, а тут ещё и мерно качает на лошади, похрустывает под копытами снег, и мама обнимает тепло… Всегда бы так. Гиацу поравнялся с Мираной:

— Госпожа, а отчего твоя дочка ни разу не спрашивала, что у меня с глазами? Алльдов они обычно удивляют.

— Спрашивала. Просто ты не слышал.

— И что ты ей ответила?

— Что ты родился там, где очень много солнца, и привык щуриться, — улыбнулась женщина.

Семанин засмеялся. Однажды старик Чусен сказал про алльдов ровно наоборот: мол, на северных землях мало солнца, и шамьхины распахивают глаза пошире, надеясь уловить весь свет. Как давно это случилось! Целую вечность назад. Гиацу и лицо Чусена, пожалуй, не вспомнит. А Тсаху, верно, и вовсе не узнает — он-то вырос и небось сильно изменился. Да главное, чтоб жив был.

Хугар, сидевший на плече семанина, расправил чёрные крылья:

— Ну, — каркнул он. — Мне к хёггам пора!

— На рожон не лезь, — предупредил Оллид. И напомнил тише: — Ты дал клятву служить мне и не болтать лишнего.

— Я не подведу, — заверил воевода. — Может, нагоню тебя ещё до того, как доберёшься до Лисьих земель. А коли не вернусь, так это не по своей прихоти. Уж не взыщи тогда!

Он легко взмыл в золотистые небеса, и оттуда донёсся его хриплый голос, обращённый к Миране:

— А ты, рыжая госпожа, долго не майся! Колдун твой — мужик надёжный. Бери, пока горячий!

И, захохотав, Хугар поднялся выше, точно опасался, что его настигнет внезапный ветер, и чёрной точкой устремился на север — считать, много ли осталось великанов на краю мира.

Оллид стряхнул с плаща невидимый сор и обронил с деланым равнодушием:

— Хугар не прав. Порой и потомить надо — сочнее станет.

Мирана прыснула в рукавицу, а Гиацу отогнул ворот рагьяга:

— Что-то жарко… Были бы дома, я бы вышел.

— Мы все уже вышли, — усмехнулся колдун. И неожиданно указал на восток: — Смотрите-ка!

Огненное зарево полыхало в небе. Солнце ещё не поднялось над горами, но лучи его тянулись к облакам, и те ярко вспыхивали, словно объятые пламенем. Одно облако застряло меж хребтов и решило подражать им: прямо на глазах обращалось в ещё одну остроконечную вершину — разве что совсем не каменную.

— Это над Лосиной горой, — заметил Оллид.

— Какая рыжая шапка! — изумилась Мирана, и грустная улыбка мелькнула на её губах: — Жаль, Атвир не видит… Он рассказывал нам легенду о Ринуке Рыжем, заточённом в горе с рыжей шапкой. Будто сидит он там вот уже три сотни зим, сторожит злато отцов, и борода его обвивается вокруг стола в два кольца. А как обовьётся в третье, так пробудится княже, выйдет на свет белый и призовёт всех погибших воинов, — женщина повернулась к Оллиду и весело добавила: — Мне недавно приснилось, что ты и есть Ринук. Готовишься покинуть свою каменную крепость, и сокровища у тебя под ногами обращаются в прах.

Гиацу метнул на Мирану удивлённый взгляд, но смолчал. А колдун задумчиво пригладил бороду, порыжевшую в утренних лучах:

— Кто знает: вдруг Ринук — ещё одно из моих имён? — он кивнул на гору: — Да только никакого злата там нет.

Уже нет.

Лишь огненное облако висит над плоской вершиной, и ветер слегка колышет его, толкая в пухлые бока да заостряя всё больше. Но пройдёт время, погаснет рассвет, и сдует рыжую шапку сильным холодным порывом. И никто живой не отыщет пути наверх.

Дорога вильнула, и Оллид махнул рукой, будто прощался с давним другом. Наверное, сегодня Лосиная гора тоже сойдёт с насиженного места и отправится туда, где никогда ещё не бывала. И лишь богам ведомо, повстречает ли колдун её однажды и в каком краю.

Взметнулся ввысь Чёрный Ветер, облетая Дикие хребты. И потухла в рассветном зареве Аганара, звезда всех путников — и без неё дорогу хорошо видно.

Уже не свернуть.



* * *



Яркое пламя танцевало в княжеских чертогах. Рыжие пятна скакали по стенам, перепрыгивали со скамьи на скамью и тянулись к широкому резному креслу, на котором восседал Мьямир, сын Гаранура. Лицо его тонуло в полумраке, и глаза были закрыты, словно князь дремал, подперев голову рукой.

Лёгкий сквозняк качал над ним деревянные корабли — небольшие, игрушечные, но сделанные по образцу настоящих. Они висели на тонких верёвках, зацепленных за потолочные балки, но казалось, будто парят прямо в воздухе. Сверкали позолоченные бока, раздувались паруса из дорогой ткани, и хитро глядела с каждого носа лисья морда.

Корабли эти вырезал известный горнский мастер — Фьягар, сын Даллиндура. Говорят, живёт он в глухой деревне Илльгирке, и из большой воды у его порога только Гиблые болота. Но отец ещё мальчишкой взял сына с собой в Тюлень-град — там Фьягар и насмотрелся на настоящее море. Глаз мастера остёр, рука точна, и дерево поёт под умелыми пальцами, превращаясь в подарок, достойный князя. Как же нравятся Мьямиру эти корабли! И как он их ненавидит…

Распростёрлось Лисьепадское княжество в самом сердце алльдских земель, и дремучие леса и болота сомкнулись вокруг него плотным кольцом — не обойти, не объехать. Далеко до Риванского моря, и не Мьямир владеет шумными гаванями на его берегах. А Гварнуд, нынешний горнский князь, самое лучшее оставляет себе — и золото, и янтарь, и женщин… До Лисьей Пади по суше доезжают одни объедки, и Мьямир мирится с этим, как мирились и все его предки. Лишь Огьяру семьсот зим назад почти удалось найти выход к морю, когда он захватил Тусар-град на западе. Да, рассказывают, будто стоило князю моргнуть, как пересохла перед его носом река Норна и все корабли сели на мель.

Мьямир стиснул зубы: была бы в его руках колдовская сила, уж он бы проложил дорогу до Риваны! Наполнил бы русло Норны, а может, и осушил бы Гиблые болота. Ещё Рован хотел это сделать, да Инг Серебряный не пришёл на помощь: всё твердил какую-то чушь, мол, болота трогать нельзя, а Норна больше не вернётся, хоть море в неё залей… Это и положило начало давней ссоре: посчитал Рован, что старый колдун покровительствует Горну. Иначе почему отказывает?

Порой Мьямир размышлял, не прячется ли Инг на юге, за болотами? Слишком уж ярко светит солнце над Горнским княжеством, и слишком хорошие земли так удачно зажал Гварнуд в своём кулаке… Быть может, и в самом деле помогает ему кто? Да как такое проверишь? В Горн лишь одна дорога, и та едва ли не по трясине стелется. Мьямир ездил однажды — как раз в ту самую Илльгирку, откуда родом знаменитый резчик. Стоят на большаке горнские воины, а по сути — разбойники, и денег за проезд со всех требуют, а лисьепадцев — особенно обдирают. Мьямир был тогда совсем юный — шестнадцатая зима на подходе. Кровь ударила в голову, и он едва не изрубил воинов в куски, но верная дружина удержала: ни к чему молодому князю неприятности. Да ещё и когда людей у него с собой втрое меньше, чем врагов. Придёт потом Гварнуд с войском — мстить, не отобьёшься. Да Мьямир сомневался, что он придёт.

Затеряна Лисья Падь средь густых лесов, и это её проклятие и в то же время — благословение. Правду ли повествуют легенды об Агнире, сыне Ровангара, которому лисица обещала, что княжество его не падёт во веки веков… Да только и впрямь никому не под силу одолеть Лисьи земли. Сколько раз ерилльские воины подходили с севера к самой границе, но не захватили даже захудалую деревеньку. А ведь Ериллю тоже непросто приходится — к ним и подавно мало кто доезжает от Риваны. Но влекут их чужие богатства — ведь в Лисьей Пади столько железа, сколько ни в одном краю нет: даже Гварнуда зависть берёт, хотя у него море под боком плещется.

Мьямир распахнул глаза и уставился на деревянные корабли. Думы князя занимало и другое… Ходят слухи, будто резчика из Илльгирки зим десять назад медведица задрала, да проезжий лекарь уговорил Смерть отпустить юношу. Никто того лекаря не видел, и, может, сын Даллиндура сам поправился, а люди напридумывали всякое? Но Мьямиру это не давало покоя. Послать, что ли, за Фьягаром? Пусть вырежет ещё кораблей для лисьепадского князя, а заодно поведает, чей голос от порога Халльфры звал.

Но мастер, скорее всего, откажется ехать, ведь ходит по владениям Мьямира Белая смерть. Жаль, легендарная лисица обещала защиту лишь от врагов, а про хвори не сказала ни слова. Но князь решил: пока пылают погребальные костры да звучит несмолкаемый плач людей, ни один лекарь больше не погибнет от его руки. Мьямир будет сильнее своего безумия. Он выдержит… Должен выдержать! Иначе княжество и впрямь без людей останется.

«Не принесёт тебе радости моя смерть… не принесёт… не принесёт», — зашептал студёный ветер за крепкими стенами чертога. Да не вернуть уже ни в чём не повинную знахарку, не приставить на место отрубленную голову. Станет Мирана горевать по Гарунде… да лишь бы не узнала, кто её к Халльфре отослал.

Новый сквозняк пролетел холодом по полу, и Мьямир вздохнул: вот и зима явилась, а Мираны всё нет. Сколько раз он проклинал себя за то, что позволил ей уехать! И на что только надеялся? Неужто думал, Хугар защитит её? Была бы жива дочь Винлинга, давно бы вернулась. А раз не возвращается… Князь сглотнул: не увидеть теперь решительных серых глаз и веснушек, рассыпанных по нежной коже.

Да ведь потому и отпустил, что желал освободиться от этого чувства, которое мучает уж много зим! Желал вырвать Мирану из сердца, как колдовское проклятие, лежащее на роду Рована. Да ни то ни другое не вырывается никак, точно приросло навеки.

Послышались шаги, и двери в покои открылись, впуская Халльгу, жену Мьямира. А следом вбежал светловолосый мальчик зим семи от роду — Улльгар, их сын.

— Ты рано встал нынче, — заметила княгиня с беспокойством: — Дела какие разбудили?

— Не спалось, — отмахнулся князь.

Он скользнул задумчивым взглядом по жене: всем хороша Халльга. И как похожа на Мирану — и внешне, и голосом… Да всё-таки не она. Зато беззаветно любит мужа и ни мгновения не колебалась, соглашаясь на свадьбу. А вот дочь Винлинга, помнится, дважды сватам отказывала. И оттого тянет к ней лишь сильнее.

Мьямир со вздохом поднялся и подхватил сына. И вдруг с тоской осознал: не увидеть ведь, как вырастет Улльгар в доброго молодца. И внуков на руки не поднять… Проклятие заберёт Мьямира раньше, чем они появятся на свет. Князь скрипнул зубами да отогнал эти мысли.

— Ну что, — спросил он сына, — готов биться не на жизнь, а на смерть?

Глаза мальчика загорелись:

— Конечно!

— На деревянных мечах, надеюсь? — встревожилась Халльга.

— Кто ж на деревянных насмерть бьётся? — усмехнулся Мьямир. И добавил серьёзно: — Нет, мы нынче копья покидаем.

Он повернулся с сыном к своему креслу:

— Смотри!

За резной спинкой пряталось копьё необыкновенной красоты. Отец отпустил Улльгара, и тот завороженно приблизился к оружию. Длинное древко сверкало серебром, точно покрытое инеем, и блестел острый наконечник, отражая золото пылавшего в покоях огня.

— Когда-то это был посох Инга Серебряного.

— И твои предки хранили его триста зим? — удивилась Халльга.

Мьямир кивнул:

— Я долго гадал, к чему применить эту вещицу: блестит красиво, а на деле — простая деревяшка. Если и были на ней какие чары, так ничего уже не осталось. И я велел вырезать из неё копьё, — князь смолк на мгновение, а затем убеждённо изрёк: — Наступит день, и оно полетит в колдуна.

Улльгар едва слышал родителей. Он, затаив дыхание, коснулся сияющего древка, и пламя в очаге дрогнуло и затрепыхалось от разгулявшихся сквозняков. Мальчик сжал копьё в маленьких ладонях и вдруг отчётливо понял: вот что станет его любимым оружием, вот что принесёт ему бесчисленные победы в будущих сражениях! Он будет как Рован, сын Гвара, который умело владел мечом, но тоже предпочитал копьё.

Отец положил руку на плечо Улльгара, и тот медленно выдохнул: что, если именно ему, сыну Мьямира, суждено однажды одолеть Инга Серебряного и избавить наконец весь род от проклятия? Ему, ещё пока княжичу, с трудом поднимающему настоящий меч? Но Улльгар вырастет, непременно вырастет. И проживёт больше тридцати трёх зим.

И нарекут люди своего князя Великим. И слава его не утихнет в веках.



* * *



Вставало над Лисьей Падью холодное солнце. Яркие лучи пронизывали серебристые кроны и стелились пятнами по сугробам. Застыли деревья, одетые в белые платья, и тонкая корочка льда расползалась по рекам и озёрам — вот-вот скуёт воду, и лес погрузится в сон до самой весны.

Но вовсю скакали по веткам шустрые птицы, вспархивали то тут, то там, и далеко разносились их звонкие голоса. Вынырнул из укрытия заяц, огляделся испуганно да поскакал по делам, оставляя за собой длинные борозды. И волк на полусогнутых лапах бесшумно заскользил за ним следом. Как вдруг замер, прислушался… и в два прыжка отступил в тень деревьев. И в тот же миг оборвались весёлые птичьи песни, и настороженный шёпот пронёсся по лесу: прячься, прячься!

Вдали послышались шаги. Снег проминался легко и приятно, и хрустели под ним слежавшиеся сухие листья. Горячее дыхание паром вырывалось из пасти, серебрился иней на густой шерсти, и утопали в сугробах лапы — да стуже не под силу проникнуть сквозь толстую шкуру. Исчезали словно сами собой глубокие провалы следов: незаметный ветер забрасывал их белой простынью. Не только Оллид, сын Калли, умел повелевать им.

По лесу ступала медведица, и любой человек шарахнулся бы от неё в ужасе, ведь нет никого опаснее медведя, не спящего зимой. Но Мевида давно оставила позади все селения, и окружали её безлюдные дремучие чащи. Изредка они сменялись свободными пролесками, и колдунья опасливо озиралась: здесь чужие владения, и стоит быть настороже.

Она шла уже много дней, не снимая медвежьего обличия, лишь изредка останавливалась на сон да приманивала мелких зверей для обеда. Но есть и спать не особо хотелось: в душе разгоралась тревога, тяжелевшая с каждым шагом. Лес провожал медведицу с пристальным вниманием хищника, следящего за добычей, и Мевиде не нравилось это. Не привыкла она, чтобы на неё так смотрели… И чтобы водили кругами.

Колдунья остановилась. Она не видела своих следов на снегу, ведь сама же их и заметала, да отчего эта чаща кажется столь знакомой? Словно Мевида только что миновала её. Медвежий нос с шумом втянул морозный воздух, недовольно блеснули глаза: и запахи — тоже знакомые… Колдунья повернулась: вон он, прячется средь стволов, и ноги его всё так же дрожат, как и когда она проходила здесь в первый раз.

— Кыш отсюда! — гаркнула Мевида, и волк ринулся прочь.

Но толку было прогонять его? Будто от этого что-то изменится… Колдунья подняла голову: за перекрестьем веток раскинулось холодное небо, но солнце встаёт лишь в одной стороне и должно светить в левый бок. Коли засветит в правый, значит, опять повернула. Медвежья лапа со злостью отбросила снег: лес насмехался, да не ему останавливать Мевиду. И она в раздражении устремилась вперёд.

Когда до Медведянки впервые докатилась Белая смерть, Мевиде это тоже не понравилось. Слегли сразу трое — побелели, точно поля зимой, и перестали просыпаться. А колдунья сидела подле них и хмурилась: какая странная хворь… Проведёшь пальцами по бледной коже — и точно пыли в руку набрал. Даже кровь — и та замедлилась, а как разогнать её — одним богам ведомо.

Мевида велела парить больных в бане, а сама варила горячие отвары, которые, верно, и мёртвого бы подняли с земли. Но не спасала ни баня, ни целебное питьё. И клала колдунья ладонь на чужую грудь, прислушиваясь: бьётся сердце, да еле-еле… А что мешает ему? Лежит на лавке молодой здоровяк, у которого болячек отродясь не случалось, и медленно умирает. Да не бывать этому — в её-то деревне! Мевида решительно поднялась на ноги и отворила ставни, впуская стужу в дом. Махнула рукой, и за холодом ворвался ветер.

«Ну-ка, потрепи этого молодца как следует», — велела она.

Коли это и впрямь пыль, так ветер её сдует! Задрожала лавка, и зашевелились волосы на голове у спящего. Рубаху его надуло, точно парус, одеяло упало на пол и мешком унеслось в угол, замотались простыни, сохнущие на верёвках над печкой. Ветер метался от стены до стены, набрасываясь на больного, и белая хворь слетала с него прочь. А колдунья напряжённо следила за ней — не прилипла бы обратно. Как вдруг пошатнулась и ухватилась за край стола: в глазах начало темнеть. Мевида дружила с ветром, да не так хорошо, как Оллид, и потому силы её быстро иссякли. Но и этого хватило: молодец всё же очнулся и ошалело уставился на колдунью. Разлепил пересохшие губы и пробормотал изумлённо:

«Что за диво — девица-красавица у моей постели! Чудится мне, верно…»

«Чудится, — согласилась Мевида. Положила холодную ладонь ему на глаза: — Бредишь ты, миленький. Поспи, и всё пройдёт».

И он послушно провалился в сон — да теперь уже не в тот болезненный, в каком пролежал без малого седмицу. А Мевида пошла скорей к себе: отдохнуть бы надо… Ещё не хватало, чтоб в ней девицу-красавицу видели — бед не оберёшься.

Матери больного было велено ждать снаружи, чтоб не мешала. И она топталась у двери в волнении: что скажет знахарка? Можно ли вылечить? Мевида шагнула за порог и бросила брезгливо:

«Дом — помыть. Грязно очень, пыль по углам так и стелется».

«Да ты что, госпожа знахарка, я только с утра убиралась!» — всплеснула руками женщина.

«Уберись снова! — приказала колдунья. — Да не откладывай, а не то сын не проснётся».

Мать ахнула и побежала вовнутрь. А Мевида, тяжело ступая, поднялась на небольшой холм, где вдали от всей деревни ютилось её жилище. Толкнула дверь, прошла сквозь сени да повалилась без сил на несобранную постель.

Говорят, по всей Лисьей Пади лежат заболевшие, и никто не знает, что с ними делать. Пылают погребальные костры за стенами городов, и жаркое пламя тянется к чертогам Халльфры. Но белая пыль продолжает покрывать людей… Мевида усмехнулась невесело: был бы тут Оллид, уж он бы справился. Да Оллид не придёт. А она и подавно не станет шляться по княжеству, выдувая смерть из чужих домов: сдались ей эти больные! Главное, чтоб их в Медведянке больше не появлялось, но с этим Мевида как-нибудь разберётся.

Она повернулась набок и закрыла глаза. Верно, плохи нынче дела на Лисьей земле — всё князья эти проклятые успокоиться не могут. Коли болен правитель, так и людям несдобровать… Опомнится Мьямир, когда останется совсем один, да будет поздно. Мевида вздохнула, и сон наконец навалился на неё.

Но дремала она недолго: снилось ей, как плавает вокруг непроницаемый туман, дрожит болотная вода на полу и тёмная ряска сползается к постели — того и гляди утащит на дно. Колдунья резко проснулась, и клочки холодного тумана разлетелись по углам да бесследно пропали. Мевида хмуро оглядела дом. Встала, отворила ставни, и студёная свежесть полилась внутрь. А с ней вдруг явилась неожиданная уверенность: с Гиблыми болотами что-то не так.

Колдунья отправилась не сразу: медлила, размышляла. Десять зим всё было спокойно, и, казалось, Инганда по-прежнему сидит посреди трясины и здравствует. Мевида хотела навестить её пораньше, да всё откладывала: то лечить кого-то надо, то урожай собирать, то сугробы больно высоки. Но на деле она просто боялась… Нынче же проснулись все заболевшие, и снега пока немного: надо идти. И брела колдунья сквозь поседевший угрюмый лес, и медвежье сердце её беспокойно стучало в груди. Да солнце по-прежнему светило в левый бок, а значит, путь всё ещё вёл на юг — к болотам.

А ведь Оллид предупреждал в последнюю встречу… Рассказывал, как сам ходил кругами близ Гиблой топи и дремучая чаща не желала его отпускать. Сидел у Мевиды да осуждал её за то, что отправила одноглазого к Инганде. Мол, старая колдунья уже с трудом удерживает болота — наступит день, и они взбунтуются против хозяйки. Слишком долго она навязывала им свою волю.

Мевида недовольно тряхнула головой: Оллид — не бог и не вёлльра, и ему не ведомо будущее. Зато страхов и опасений — на пару-тройку телег. Мевида злилась, но в глубине души знала: в чём-то господин-как-бы-чего-не-вышло действительно прав, и зря она показала полухёггу дорогу к Инганде… Он не из тех, с кем легко справиться.

Под медвежьими лапами захлюпало, и следы стали заполняться тёмной водой. Мевида глянула вверх: небо заволакивала серая хмарь — скоро ничего видно не будет. Но близ Гиблых болот всегда так, и можно полагаться лишь на звериное чутьё. Что, если и одноглазый им обладал?..

Земля отступала под натиском луж, и Мевидины ноги глубоко увязали в них, да топь пока не удерживала. Далеко до сердца трясины, где каждая кочка смертельно обманчива — наступишь, и уже не выбраться. Там стоит быть повнимательнее, а здесь ещё нечего опасаться… Мевида вдруг споткнулась, зачерпнув мордой тину и водоросли, и резко встала на дыбы: что ещё за напасть?! Да чтобы она — и спотыкалась?!

Медвежьи глаза видят хуже человечьих, но и от них не укрылось, как поднявшаяся из-под воды коряга, точно змея, улизнула обратно. Колдунья зло прищурилась: вот как? И обернулась: «Где ж твои утопленники, Инганда? Отчего не встречают меня, как дорогую гостью?» Но болота лишь хищно смотрели в ответ: они не были рады Мевиде.

Шерсть её зашевелилась и поползла к бокам. Скатывалась бурая шкура, и проглядывало под ней тёмное шерстяное платье и наброшенный на плечи меховой рагьяг. Ещё миг — и медвежье одеяние заплелось в густые каштановые косы, и Мевида легко перекинула их за спину. Колдунья шагнула вперёд, и вода под её сапогом мгновенно обратилась в лёд. Устремилась прочь блестящая корка, и Мевида пошла по ней, как по твёрдой земле — неспешно, уверенно, будто ничего не боялась. Но зелёные глаза внимательно следили за всем вокруг: бежит по поверхности болота быстрая рябь, дрожит тонкая травинка, колышутся ветки от холодного ветра…

Деревьев попадалось всё меньше, и те уже невысокие и хилые, с ободранной корой и высохшими верхушками. На редких кочках лежали снежные шапки, но они не блестели, как сугробы в лесу: серый налёт стягивал снег, и шуршала снизу гиблая вода. Со всех сторон сползался к незваной гостье туман, и клубы его, поначалу полупрозрачные, становились всё гуще и непрогляднее.

Но Мевида не останавливалась. Острый медвежий нюх вёл её в самое сердце трясины, где, точно гриб, вырос старый одинокий дом Инганды. Не выныривали больше коряги, не цеплялись за ноги, мешая идти. Но колдунья не расслаблялась: неспроста сгущаются вокруг сырые непроглядные тучи.

Дорога тянулась и тянулась — болота не маленькие, и быстро по ним не побегаешь. Утро перешло в день, и сумрачная пелена повисла над тёмной топью. Мевида начала уставать: обычно она обращала воду в лёд только там, где трясина совсем гиблая. Теперь же колдовать пришлось издалека, и это сильно измотало. Да ещё туман под ногами путается… Мевида махнула рукой, желая отогнать его, и в тот же миг оступилась, шагнув мимо ледяной тропы. Сапог угодил в холодную воду. Колдунья отпрянула, но что-то словно ухватило её за ногу и потянуло вниз.

— А ну, отпусти! — прошипела она, и болото нехотя повиновалось.

Мевида оправила платье и глубоко вздохнула, успокаиваясь. Сапоги она обильно смазала жиром, да влага всё равно просочилась внутрь, и хлюпать ей так до самой Инганды. Если бы Оллид не рассказал, что развеял Улля, колдунья решила бы, что это призрачный гадёныш безобразничает — он любил подобные выходки. Да нынче его присутствия и впрямь не ощущалось. Сгинул маленький Улль, лишь тело, наверное, плавает где-то — ведь болото веками хранит всё, что попадает в него.

Но Мевида знала: никто не повелевает топью. За хищным вниманием прятался страх — что новая колдунья завладеет болотом. А оно так жаждало свободы… Мевида тряхнула головой и осторожно шагнула вперёд: лёд по-прежнему держал. Осталось немного: она уже чуяла дом за стеной тумана. Одно только смущало: Ингандой здесь и не пахло.

Шаг, ещё шаг, ещё… Ползёт под ногами серебристая корка, трещит, сковывает злую трясину. Разошлось наконец серое марево, открывая застывший на холме сруб. Мевида прищурилась, разглядывая его. Крыша в паре мест обвалилась, и какая-то птица вдруг сорвалась с неё, мгновенно исчезнув в сыром облаке. Неприкаянно повисли отворённые настежь ставни. Ветер покачивал их туда-сюда, и тьма смотрела из провала окна. Дом казался покинутым, и звериное чутьё подсказывало: здесь никого нет. Да отчего-то страх всё равно заструился по жилам.

Мевида приблизилась к холму и с облегчением ступила на твёрдую землю. Медленно обошла сруб кругом, цепляясь взглядом за высокие стопки дров. Инганда любила холод, пожалуй, даже больше Оллида, и топила печь лишь в сильные морозы. Тут мало что росло: приходилось добывать древесину на окраине болота, а затем приказывать воде нести её к дому. Старая колдунья ленилась делать это. А кто-то не поленился…

Вот уже и порог. Тихо охнула под ногами ступенька, и скрипнула тяжёлая дверь, впуская гостью. Мевида бесшумно шагнула внутрь, сливаясь с тьмой. Меж бревенчатых стен ещё плавало чьё-то тепло, и даже зимняя стужа не выдула его. Запах еле уловим — ему уж, верно, луны три-четыре. Но колдунью всё равно передёрнуло: ей ли не помнить, что он принадлежал полухёггу с единственным глазом? Больно сжалось медвежье сердце: неужто она собственной рукой направила Смерть к Инганде? Видно, на роду у Мевиды написано остаться совсем одной…

Всюду валялись вещи, лежали на постели скомканные грязные простыни, и пепел из остывшей печи усеял пол. Не сушились под потолком травы, не жарилась на огне сочная дичь… Инганда всегда следила за порядком и не позволяла себе подобной разрухи.

Под сапогом хрустнули осколки глиняной посуды, и, наклонившись, Мевида выудила из них серебряную подвеску в виде маленькой птицы, расправившей крылья для полёта. Это была любимая игрушка Улля. А когда он канул в болото, Инганда не снимая носила её на шее, словно в память о сыне. Но нынче подвеска растеряла свою красоту, и серебро испачкалось и почернело. Мевида сжала птицу в ладони, и слёзы потекли из зелёных глаз.

Сильный ветер вдруг раздул нависший над трясиной туман и разогнал облака, скрывавшие солнце. Яркие лучи брызнули на болото, и почудилось, будто вновь бежит по нему мальчишка, которого больше нет на свете.

«Однажды я стану птицей и отправлюсь к звёздам, — пообещал как-то Улль. — Мама, ты полетишь со мной?»

Инганда не глядя бросила:

«Непременно».

Зазвенел снаружи знакомый мальчишеский смех, и Мевида вздрогнула. Но ветер подхватил его и понёс обратно к чертогам Халльфры. И вскрикнула в небе птица…

Да голос её потонул в сияющей вышине.







Конец первой книги.

Декабрь 2022 — ноябрь 2025.


* * *

ОТ АВТОРА


Дорогие мои читатели! Вот вы и дошли вместе со мной до конца этой книги. Но я не прощаюсь, потому что впереди не только продолжение основной линии, но и несколько спин-оффов по миру «Огней чертогов Халльфры». Один из них, «Вёлльра», уже в процессе сейчас, и это будет не просто рассказ, а внушительная история о второстепенном персонаже, который жил рядом с главным героем. Вторая книга «Огней» также в работе — её первые главы родились ещё до того, как Дикие горы сошли со своих мест. Словом, хоть я и медленно работаю, но бросать не планирую точно.

За три с лишним года «Огни чертогов Халльфры» разрослись в огромную вселенную — с моими собственными иллюстрациями, песнями, музыкой, сайтом и атмосферным оформлением, которое я создаю специально для своей книги. Всем этим (за исключением музыки, что пишет мне композитор) я занимаюсь сама. Я также перерисовала обложку «Огней», и теперь она выполнена в моём стиле, и на ней появились новые детали. Однако принципиальных отличий от прошлой обложки, которую создала для меня Дарья Лисий Хвост, нет. Потому что весь концепт, идея и композиция с самого начала были моими. Я обратилась к Даше, потому что мне очень нравился её стиль, а сама я рисовать в ту пору вообще не планировала. Однако, как видите, всё изменилось...)) С Дашиной иллюстрацией «Огни» прожили с момента первой публикации в сети — 7 декабря 2024 года — и вплоть до 31 мая 2026, когда я заменила обложку на свою собственную работу. На сей раз я даже шрифт названия придумала и нарисовала сама, и в нём спрятаны разные символы.

Времени, конечно, на это уходит немало. Это обратная сторона кино в моей голове: я слишком чётко всё вижу — меня не устраивают просто красивые картинки. Мне важно, чтобы каждый портрет отражал характер, чтобы атмосфера соответствовала описаниям в тексте и даже орнамент на одежде непременно говорил о происхождении героя. Кстати, у меня в планах ещё несколько иллюстраций для первой книги (и карта!), так что роман чуть-чуть подрастёт. Кроме того, надеюсь, что в течение лета смогу порадовать вас аудиоверсией первых глав «Огней» — с музыкой, которая написана специально для них композитором Славой Оноприенко. Саундтрек выйдет с обложкой от Дарьи — тем самым рисунком, который украшал мою книгу первые полтора года. Потому что он слишком красив, чтобы просто кануть в лету.

У моей книги есть также и авторское послесловие — небольшая история о том, как и в каких условиях создавались «Огни чертогов Халльфры». Найти его по ссылке внизу этой страницы.

Напоследок добавлю: если моя книга нашла отклик в вашем сердце, мне будет радостно узнать об этом. И да пребудет с вами удача на колдовских тропах алльдского края. Сегодня и всегда!


* * *

Читать дальше: «ОГНИ» ИЗНУТРИ. Послесловие от автора http://proza.ru/2026/05/31/2188

СЛОВАРЬ МИРА. Имена, названия и термины с ударениями и пояснениями — http://proza.ru/2024/12/22/1314