Коробка с бриллиантами

Коробка с бриллиантами


Менять место жительства в предпенсионном возрасте в планы Блюмкиных не входило. Тем паче, менять страну проживания, где им предстояло фактически начать всё с самого начала: учиться говорить, понимать и писать на иврите, привыкать считать деньги в шекелях, приноравливаться к жаркому климату и стилю жизни, потихоньку обживать съемную квартиру, как в первые годы их семейной жизни – всё это ничуть не привлекало. Более того, оно пугало до умопомрачения. Особенно Цилю. Фима в этом смысле был более мобильным и решительным – ради душевного покоя жены он был готов на всё.

А душевный покой Циля Михайловна потеряла в день отъезда в Израиль дочери Риты и зятя Юры. Да Бог с ними уже, с дочерью и зятем – они люди взрослые, самостоятельные и вправе решать, где и как им жить. Но то, что Сонечку они увезли с собой за тридевять земель – с этим смириться Циле никак не удавалось.

Как можно было привыкнуть к отсутствию Сонечки в доме и в жизни? К вот этой странной тишине в опустевшей трёхкомнатной квартире, где совсем недавно было так шумно и весело, где по утрам на кухне варилась для малышки манная каша, где на балконе, как праздничные военно-морские флаги, ежедневно развешивались сушиться постиранные Цилей Сонечкины цветные платьишки, трусишки, носочки и прочее барахлишко. И куда, скажите на милость, было девать теперь вот это самое время, которое обычно тратилось на прогулки с внучкой, на поездки в цирк и на карусели? И как без слёз смотреть на игрушки, оставшиеся в огромном количестве? Особенно на куклу Катю, подаренную Сонечке в самый первый день рождения? Господи, Катю хоть бы позволили ребёнку взять с собой – за три года она уже изрядно потрепалась, волосы свалялись, глаз заедает при моргании, но ведь это оттого, что кукла любимая – Сонечка её из рук не выпускала. А теперь эту Катю не выпускала из рук Циля. Сядет на диван вечером, прижмёт к себе куклу и плачет, целуя её в свалявшуюся макушку. Или носочек внучкин выудит из-под кровати во время уборки — и всё — рыдает как на похоронах.

Фима молча терпел подобные сцены, ждал, когда это пройдёт, утрясётся, уляжется, надеялся, что Циля привыкнет, успокоится. Но как могла она смириться с тем, что рядом нет её Сонечки? Как можно было привыкнуть к тому, что ребёнок растёт где-то там, далеко, без бабушки, как без витаминов!

На второй год такого кошмара Фима не выдержал.
— Всё! — сказал он решительно — собираем манатки, продаём квартиру и едем в Израиль!
Всё это вместе заняло больше полугода, но в конце концов собрались, оформили все необходимые бумаги и прилетели в Израиль – утомлённые всей этой суетой и перелётом, с чемоданами, набитыми тем, что потом никогда не пригодилось, со скатанным в трубочку ковриком метр на полтора, когда-то украшавшим стену у Сонечкиной кроватки и с лохматой куклой Катей под мышкой.
И Сонечка первая кинулась к ним в аэропорту у выхода из зелёного коридора.
— Савта! — закричала она и бросилась к Циле через весь зал.
Циля вздрогнула. Когда-то Сонечка говорила «бабуля». Потом «бабуленька». Теперь вот «савта». Но бежала она точно так же, как раньше — с разведёнными в стороны руками — и с разбегу уткнулась носом в мягкий Цилин живот.
Напрасно всю дорогу Циля переживала, вспомнит ли её внучка, узнает ли. Господи, как выросла-то за полтора года! — Худенькая какая стала.
— Папуля! Мамуля! — сказала Рита, обнимая и целуя сначала Фиму, а затем Цилю, одновременно вытаскивая за ногу куклу у неё из подмышки. — А Катьку-то зачем сюда припёрли? Что у Соньки игрушек что ли мало?»
— Это моя любимая! — сказала Сонечка невнятным, приглушённым голосом, зажатая между матерью и бабушкой, без возможности пошевелиться.
— Кукла или бабушка? — переспросил Юра.
— Обе, — ответила та, и Цилю прорвало. Она плакала, гладя Сонечку по кудрявой голове, и плакала. Румяна катились по её щекам розовыми дорожками.

Всю дорогу от аэропорта до Иерусалима Сонечка щебетала, сидя между Цилей и Фимой на заднем сиденье такси. Она ловко перескакивала с русского на иврит и обратно. Циля понимала внучку через слово и счастливо улыбалась. Все страхи и сомнения остались где-то позади. Сонечка сидела рядом, живая, невредимая, и держала на коленях свою растрёпанную Катьку.

Дома потихоньку пришли в себя, распаковали чемоданы, одарили всех и каждого привезёнными из России подарками, старый коврик, на который ещё ни разу не ступала нога человека, раскатали на полу в детской.
— Он всегда висел на стене у твоей кроватки. Помнишь? — Циля вздохнула. — А теперь вот… на пол бросили.
— На стене? Шатиах? — Сонечкины глаза округлились от удивления. — А почему шатиах висел на стене?
— Ну... — Циля замялась. — Чтобы красиво было.
— И тепло?
— И тепло.

В честь приезда родителей вечером Рита с Юрой устроили застолье. Пригласили Яну — свою новую подругу. Пришли и Элла Винницкая с мужем Яшей — двоюродная сестра Цили. Блюмкины не видели их лет десять, если не больше, поскольку те жили в Одессе, часто видеться не получалось, и вот, уже года три как переехали в Иерусалим — можно сказать, «ватики».

Рита наготовила, что называется, «на всю Кулешовку», расстаралась ради такого масштабного события. Яша ел, нахваливая угощения, а Элла то и дело выпытывала у Риты секреты её кулинарного мастерства.

Спрашивали про Россию, про старую «хрущёвку», про перелёт. Вспоминали молодость и общих знакомых. Элла тоже то и дело приправляла свою речь ивритскими словечками, и Циля удивлялась способности своей кузины к языкам.

Сонечка поужинала быстрее взрослых и юркнула к себе в детскую, откуда вышла со свежеиспечённым рисунком, на котором изобразила себя, держащую за руки бабушку и деда, а рядом — огромную, в человеческий рост, куклу Катю с торчащими в разные стороны патлами. Циля умилилась, Юра рассмеялся в голос:
— Катька выглядит как живая, — сказал он сквозь хохот.
— Так ведь с натуры ж рисовала, — заметила Рита и поставила на стол большущий красивый торт.
Сонечка тут же отложила в сторону рисунок и уселась рядом с Цилей есть десерт. За чаем потекли обычные, неспешные разговоры — кто нахваливал торт, кто — чай, Яна делилась с Ритой информацией о какой-то быстрой и эффективной диете. И в самый разгар чаепития Сонечка вдруг задумалась, будто вспомнив о чём-то и громко, на всю комнату спросила:
— Савта, а ты привезла свои бриллианты?

Циля едва не поперхнулась чаем.
— Какие бриллианты, Сонечка? — не поняла она.
— Ты — наш единственный алмаз, внучка, — пошутил Фима.
— Ну те, блестящие, красивые, — пояснила Сонечка. — Которые ты прятала в огромной коробке и очень редко доставала оттуда. Что молчишь, савта? Не привезла, что ли? Ничего не привезла? И бусы не взяла, те, длинные? Там оставила?
Яша тихонько кашлянул. Элла опустила глаза и принялась перемешивать ложечкой уже давно растворённый в чашке чая сахар. Циля замерла от недоумения, почувствовала, что зачем-то краснеет, будто смытые слезами в аэропорту румяна вдруг решили вернуться и занять своё законное место на её щеках.
— О чём ты говоришь, Сонечка, — сказала она тихо. — У меня всех драгоценностей — вот только это кольцо обручальное и цепочка, что дедушка подарил.
Но Сонечка не унималась.
— Да нет же, савта! У тебя их целая куча! Все красивые и сильно блестят. И бусы во-о-от такие длинные.
Сонечка развела руки в стороны точно так же, как в аэропорту, когда бежала Циле навстречу.
— Так, ну хватит, — спохватилась Рита, — чисть зубы и марш спать.

Сонечка надула губы, но послушно встала и пошла в ванну. Вышла оттуда через пару минут и проследовала в спальню. Проходя мимо стола, бросила заговорщицкий взгляд на бабушку, мол, ладно, мы обе знаем правду, но никому не разболтаем.
Рита отправилась укладывать её спать. Ей всё никак не удавалось справиться с раздражением, отчего движения её рук сделались нервными и резкими, так что Сонечка едва не потеряла равновесие, когда мать впихивала её в пижамные штаны.

— Ну вот зачем, скажи на милость, ты болтаешь всякую ерунду? — строгим голосом спросила Рита. — Навыдумывала с три короба и мелешь при всех. Ты сочиняешь, а люди… что люди подумают?
— Я не сочиняю, мама, — захныкала Сонечка, — я правду говорю. Савта притворяется, будто не помнит.
— Всё! — оборвала её Рита. — Достаточно! Лайла тов!
Вернувшись к гостям, она обнаружила, что разговор за столом уже успел уйти в совершенно неожиданную сторону.
— Между прочим, я знаю случай. Люди сервиз антикварный по частям вывозили. По две чашки в чемодан. Распределили между всеми родственниками, — оживлённо рассказывала Элла.
— Это ещё что. У нас соседи золотые монеты в ботинках под стельками вывезли. После квартиру купили буквально сразу, не отходя от кассы.
— Господи, о чём вы говорите, — тихо вздохнула Циля. Она сидела растерянная, понимая, что оправдываться бесполезно.
И Яна, и Винницкие наперебой вспоминали знакомых, которые что-то куда-то прятали и провозили через границу в обход таможни.
Не заметив того, Циля потянулась за вторым куском торта.
«Какие монеты? Какие драгоценности?» — думала она с мольбой глядя на Фиму, ища у него поддержки.

А в детской было тихо. Сквозь плотно закрытую дверь до Сонечки долетали лишь обрывки голосов.
Она легла на край кровати, высунула из-под одеяла ногу и пяткой погладила мягкий ворс бабушкиного коврика.
Это какая-то странная страна, подумала она. Там вешают ковры на стены, чтобы было тепло, и украшают деревья бриллиантами.
Она ещё немного полежала, вспоминая большую коробку с сокровищами. В ней лежали шары и длинные-предлинные бусы, и всё это так красиво сверкало.
Почему взрослые делают вид, будто ничего такого никогда не было, Сонечка так и не поняла.
А потом уснула.