Пастух и пастушка Рассказ

Сегодня днём мне позвонил по «сотику» мой сынок, Женя. Пригласил меня в театр оперы и балета на спектакль. Я тотчас же согласилась. Но когда я стала выяснять, что это за спектакль, как он называется, на что сын ответил, что ничего об этом не знает. Ему кто-то предложил билеты, и он, зная мою любовь к классической музыке, взял их. И всё. Больше ничего. Но я была рада. Провести вечер рядом с сыном, да ещё в театре – это здорово!
Вечером он заехал за мной, и мы отправились в театр неизвестно, на какой спектакль. Сыну было страшно некогда. Он всё время занят, и выяснять, что, как, где и почему – он не стал.
В городе строится метро. Строится давно уже. Сколько я живу на свете, оно всё время строится и строится. Вот и сейчас из-за этого строительства часть улиц у нас перекрыта. Пришлось объезжать закрытые участки, поэтому к началу спектакля мы чуть не опоздали. Пробирались на свои места уже в тёмном зрительном зале. Нашли места. Сели недалеко от сцены. Впереди почти никто не сидел, и почти вся сцена была открыта.
И вот занавес раздвинулся, сцена открылась, и на ней было так же темно, как и в зрительном зале. Меня это расстроило. Дело в том, что я год назад почти потеряла зрение. То есть я не могу читать книги, газеты и писать тексты. То есть писать-то я могу по памяти, но через некоторое время прочесть написанное уже не могу.  Спасибо, в библиотеке для слепых девочки разбирают мои каракули, набирают мои тексты и отправляют в Интернет.
Представьте себе, как я огорчилась, увидев тёмную сцену такими глазами. На сцене было что-то такое, чего я не могла понять. Ближе к левой кулисе возвышалось нечто, похожее на остов затонувшего корабля. Там, где должен быть нос корабля, кверху устремилось то, что я бы назвала мачтой. А внизу был настил из чего-то, похожего на палубу, выгнутый слегка и деревянный. Так я решила. Настил был крепкий, судя по тому, как артисты вспрыгивали на него, топали по нему ногами, а он не проваливался.  Справа от этой декорации в полутьме, на полу, корчились какие-то люди, не понятно, во что одетые, и потому я не могла понять, кто это. А потом под звуки грохочущей музыки на сцену выскочила дама в белом платье. Она прыгала среди лежащих на полу людей, кричала что-то непонятное диким голосом. Я внимательно вслушивалась и всматривалась во всё, что происходило на сцене, и ничего не могла понять. Но всё же я поняла, что спектакль был поставлен по повести Виктора Петровича Астафьева «Пастушка и пастух». Почему я так решила, не понимаю. Решила так, и всё тут.
Я долго ещё всматривалась в сцену и, наконец, повернулась к сыну.
– Женя, ты понимаешь, что там происходит, на сцене?
– Понимаю, – ответил сын.
– Тогда скажи мне, кто эта женщина в белом? Чего она кричит? Чего добивается? И почему она так прыгает среди лежащих на полу людей?
– Мама, эта дама в белом – Смерть. Она добивает тех, кто ещё жив.
   «Смерть… – подумала я. – Ишь ты, куда мы заехали. Раньше-то о смерти писали так:
Однажды смерть-старуха
Пришла к нему с косой.
Её ударил в ухо
Он рыцарской рукой.
     Припомнился ещё андерсеновский соловей, который так мило и задушевно пел песни, что Смерть, очарованная его пением, отступила от ложа обречённого.
Моя кошка решила, что мне пора отдохнуть, вскочила на стол, за которым я писала этот рассказ, и улеглась прямо на тетради, куда я записывала неверным почерком своё произведение. Наконец, она, после некоторых споров за место на столе, отодвинулась и легла рядом.
Итак, Смерть заслушалась пением соловья, загрустила, завернулась в саван и улетела на кладбище – в место, в котором она обитала. А тут ещё вспомнился Вася Тёркин с его гармошкой и прибаутками.
А потом? Потом был антракт. Сын, Женя, повернулся ко мне.
– Мама, может, поедешь домой? Тебе ведь всё это неинтересно.
– Нет, – ответила я. – Мне хочется узнать, чем все это закончится.
– Ну ладно, – ответил он и погрузился в свои думы.
Антракт закончился.  Зал вновь заполнился зрителями. Спектакль возобновил свою работу. На сцене было по-прежнему темно и остов разрушенного корабля торчал на прежнем месте. Однако музыка чудесным образом изменилась. Она уже не грохотала и не била по ушам. Она была тихой и нежной. Мужской голос пел: «Зачем она так сильно меня любит?» Конечно, это пел уже умерший от горя и потрясений Борис. Песня была хороша, трогательна. Далее в спектакле прозвучали ещё две-три столь же чудесные мелодии. Появилась и сама пастушка, которая бродила по сцене в поисках могилы своего любимого Бориса.
На этом всё и закончилось. В зрительном зале стало светло, а зрители стали бешено аплодировать. Они поднялись со своих мест, а артисты стали выходить на сцену для поклона.  Они выходили, а публика бешено аплодировала им. Особенно восторженно они встретили Смерть. Увы, никаких особенных чувств у меня спектакль не вызвал. Я слушала аплодисменты и была в недоумении. Что значат эти неистовые овации? И потом я подумала, что скорее эти рукоплескания – это слезы, наши слезы по самим себе, по тем, кто погиб на войне.
Домой ехали молча. Я думала о том, что жизнь моя уже подходит к концу. Пришли к нам значительно позже афганская война, война в Чечне, а теперь вот (рука отказывается об этом писать) – война на Украине.  У меня дедушка – украинец. Молодым парнем он попал в Россию, благодаря столыпинскому призыву строить Восточносибирскую железную дорогу. Попал в Сибирь да так в ней и остался на всю жизнь. Мой муж тоже украинец, был призван в армию, служил возле города Самары, потом, после учёбы в сельхозучилище, попал по распределению в Сибирь и тоже остался здесь навсегда.
Война – это такое зло, страшнее которого и придумать нельзя. В школе, где я училась, у меня была подруга, а она была дочерью фронтовика, человека, который прошел всю войну. После войны он стал отцом четверых детей, получил квартиру и повесился. Казалось бы, зачем? Да, было там, в проклятущей войне, что-то такое, что загнало его в петлю. Война – это больше чем война.
Я родилась в 1943 году. Я не видела аккупантов, не слышала бомбёжек. Мало того, что я родилась в 1943 году, я еще родилась в городе Ачинске, в городе, далёком от военных потрясений, и, тем не менее, знаю о войне что-то такое, что заставляет меня цепенеть при звуках песни «Вставай, страна огромная». Мне кажется, что война никогда не уходила из наших жизней, из моей жизни. Дело не в том, что голодали, страдали от холода, плохих жилищных условий. Мои старшие братья и сестра так страдали во время войны и после неё. Вся их жизнь, да и моя тоже, – вечная борьба за здоровье, за образование, за сносные человеческие условия жизни. Та борьба, которая велась нами упорно всю жизнь. Мы многого достигли. Все мы, вся наша многонациональная страна. А теперь нам с Запада угрожают те, кто ничего этого не знает. Жутко смотреть на детское, глупенькое личико Зеленского и его покровителей. Жутко смотреть на дам в виде Урсулы фон дер Ляйен и прочих. Интересно, есть ли у них дети? Похоже на то, что ничего у них нет ни впереди, ни сзади. Я тут как-то в разговоре со своими знакомыми спросила у них: там, на Украине так много разрушений, а кто это будет восстанавливать потом, когда война там прекратится? Мои друзья ответили: «Да мы и будем восстанавливать! Они-то ни на что не способны, эти зеленские и фон дер ляйены. Потому-то зрители так аплодировали спектаклю о пастухе и пастушке.
Как я уже говорила, жизнь моя подходит уже к концу. В дальнейших событиях я не смогу участвовать. Кто будет молиться тогда за наших детей и внуков потом? Кто будет думать о них тогда?