По тропам и рекам

Меня попросили написать эту историю о жизни епископа Бомпаса для мальчиков и девочек. Места, где ему довелось пройти свой тернистый путь, — земли краснокожих индейцев и эскимосов — всегда будоражили воображение детей. Выносливость, которую он проявлял во время своих удивительных путешествий, и бесстрашие, с которым он преодолевал бесчисленные опасности ради своего господина, придают его трудам героический оттенок, который они наверняка оценят.
Мне удалось добавить кое-что новое к тому, что было опубликовано в книге «Апостол Севера». Часть главы «Как епископ получил свою почту» взята из моей статьи, опубликованной в журнале Pacific Monthly Magazine в 1908 году, на использование которой издатели любезно дали разрешение.
Я признателен мисс Агнес К. Лаут за отрывки из ее интереснейшей книги «Первопроходцы Запада».
Эта работа была начата в Уайтхорсе, когда температура опускалась до -60 °C. Через несколько недель ее продолжили в солнечных рощах роз и апельсиновых деревьев в Калифорнии, а сейчас она завершена на востоке Канады, в Сент-Джоне, сером старом городе лоялистов на берегу моря.
Я надеюсь и верю, что у некоторых из тех, кто прочтет эти строки, в сердцах проснется желание последовать по стопам епископа Бомпаса и, как и он, добровольно отправиться на службу в эти отдаленные аванпосты воинствующей Церкви Христовой здесь, на земле.
Х. А. К. Истер, 1910 г.
***
Мы видели, как он пришел, — без громких возгласов:
Он стоял среди толпы, такой хрупкий и худощавый;
Скромная одежда подчеркивала его еще более скромное поведение,
а редкие серебристые волосы слегка развевались.
Он стоял один, как древняя сосна
среди бурлящей жизни и шумной суеты,
и пытался постичь новые, неизведанные пути,
которые были так чужды его бесстрашному сердцу.
Но пока я взирал на эту дрожащую фигуру,
И вслушивался в невнятные слова, которые медленно слетали с ее губ,
Передо мной возникло видение, величественное и ясное,
Которое взволновало мою душу, как нежный вечерний звон.
Я увидел одинокий край, холодный и мрачный,
Я увидел печальных диких жителей Севера
Проходи мимо меня, безбожный, презренный, несчастный.
И пока я так смотрел, мимо меня прошел
одинокий человек — нет, не просто человек,
а один из величайших героев Божьих, храбрый и сильный,
который оставил дом, друзей и все блага,
и ради Христа отправился побеждать зло.
В глуши, в убогих и грязных вигвамах
Среди болезней, голода, чумы и тяжких страданий
Он шел вперед, истинный воин Креста,
Его единственной целью было утешать и благословлять.
И так он стоит, как стоял его Учитель, Христос;
Он — храбрый предводитель, чего бы это ни стоило.
Истинный учитель, в каждом слове которого была любовь;
Добрый пастырь, заблудшие и потерявшиеся дети Божьи.
И мы знаем, что, когда чаша разбита,
отблеск его преданной жизни
будет вдохновлять людей на то, чтобы действовать и не бояться ради Христа,
и вести Его сквозь тьму, боль и борьбу.
***
ГЛАВА I
Роман об исследовании

Прогресс цивилизации и христианства на северо-западе Канады, как и во многих других частях света, во многом связан с деятельностью крупных компаний по торговле пушниной. С поразительной преданностью своему делу они продвигались за пределы цивилизации и осваивали территории, где раньше не ступала нога белого человека. Они строили форты, завоевывали уважение диких племен и управляли ими твердой рукой. На своих лодках миссионеры переплывали полноводные реки и отправлялись в глубь страны, где служили коренным жителям, собиравшимся вокруг фортов, и получали припасы из складов компаний.
Подобно тому, как трение между телами порождает тепло, огонь и свет, соперничество компаний, занимавшихся торговлей пушниной, открыло северные территории Канады и положило начало новой эпохе. Стремясь опередить друг друга, они продвигались все дальше и дальше вглубь страны, и, как было справедливо замечено, «все великие исследователи того периода (1763–1812) были связаны с торговлей пушниной».
Далеко на севере простирался регион, земля чудес и странных историй. Индейцы рассказывали о «большой реке» на крайнем северо-западе и показывали образцы меди, найденные на ее берегах. Компания Гудзонова залива, основываясь на этих сообщениях, решила провести тщательное исследование, чтобы решить вопрос о Северо-Западном проходе по суше, выяснить, какие рудники находятся в устье Большой реки, «закурить фитиль мира с индейцами и провести точные астрономические наблюдения».
Человек, выбранный для этой работы, Сэмюэл Хирн, «канадский Манго Парк», был доверенным служащим компании. 6 ноября 1769 года он отправился в исследовательскую экспедицию из форта Принца Уэльского на берегу Гудзонова залива. Из-за того, что более половины его людей дезертировали, экспедиция провалилась, и ему пришлось повернуть назад.
Через два месяца он снова отправился в путь и двинулся на северо-запад вдоль ручьев и озер, а затем вглубь материка через «Бесплодные земли». Еды было очень мало, и путешественники оказались в отчаянном положении. «Целую неделю их единственной пищей были клюква, куски кожи и обгорелые кости». В довершение ко всем невзгодам, когда они прошли 500 миль, их единственный квадрант унесло ветром и разбило. Так что Хирну снова пришлось возвращаться к заливу.
Не испугавшись этих неудач, благородный исследователь снова отправился на север. На этот раз ему сопутствовал успех. С сильным отрядом индейцев, которые вели войну с эскимосами, он спустился вниз по реке и вскоре вышел к морю, став первым белым человеком, достигшим Северного Ледовитого океана из внутренних районов страны.
«Самая неприятная часть истории мистера Хирна, — писал епископ Бомпас в своей книге о епархии на реке Маккензи, — заключается в том, что группа индейцев, с которыми он путешествовал, совершенно без его ведома, совершила неспровоцированное нападение на группу эскимосов, разбивших лагерь на реке Коппермайн, и за одну ночь жестоко расправилась со всеми мужчинами, женщинами и детьми, а также разграбила их палатки. Место резни впоследствии стало известно как Кровавый водопад».
Мисс Агнес К. Лаут в своей самой интересной книге «Первопроходцы Запада», рассказывая об этом происшествии, пишет:
Поведение бесчестных спутников Хирна уже не вызывало сомнений. Охотники вернулись с добычей, но когда голодные рабы хотели развести костер из мха, чтобы приготовить мясо, вождь поднял руку, запрещая это делать. Костры разводить нельзя. Индейцы приближались, перешептываясь, перебегая от камня к камню, словно засадные разбойники. Шпионы шли на цыпочках. Затем далеко ниже по течению, за водопадами, Хирн разглядел купола шатров эскимосского стойбища. Там все крепко спали, потому что была полночь, хотя солнце стояло в зените. Оглянувшись на своих спутников, Хирн обнаружил, что они бросили его. Индейцы уже переправлялись через реку на западный берег, где разбили лагерь эскимосы. Хирн догнал своих проводников, которые уже раздевались, чтобы ничто не мешало им бежать и не давало врагу возможности схватить их, и раскрашивали свою кожу боевой раскраской. Хирн умолял Матонабби удержать кровожадных воинов. Великий вождь лишь презрительно усмехнулся. Он был слишком предан доктрине, которую индейцы исповедовали за сотни лет до того, как ее провозгласили белые люди, — выживает сильнейший, слабые уничтожаются, — чтобы испытывать жалость к жертве, чья смерть могла принести выгоду. Одетые лишь в мокасины и щиты из прочной кожи, вооруженные мушкетами, копьями и томагавками, индейцы оттолкнули Хирна с дороги, крадучись перебежками от камня к камню, подобрались на расстояние выстрела к эскимосам и с диким боевым кличем набросились на ничего не подозревающих спящих.
«Эскимосы оказались застигнуты врасплох. Они, еще не до конца проснувшись, вывалились из своих палаток, и их тут же скосила пальба из огнестрельного оружия, которого они никогда раньше не слышали. Бедняги в ужасе бросились бежать, но натыкались только на копья и приклады. Молодая девушка упала к ногам Хирна, извиваясь, как раненая змея. Метко пущенное копье пригвоздило ее к земле». Она схватила Хирна за колени, безмолвно умоляя его о помощи, но белого мужчину с издевками оттолкнули в сторону. Рыдая от ужаса, Хирн умолял индейцев избавить их жертву от мучений. Камни звенели от издевательских смешков палачей. На глазах у Хирна ее пронзили копьем. Белый человек не мог больше смотреть на эту сцену неописуемого ужаса. Он отвернулся к реке, и перед его взором предстало зрелище, похожее на кошмар. Некоторые эскимосы спасались бегством, прыгая в свои лодки из шкур и молниеносно работая веслами с двумя лопастями, уплывая по течению на другой берег реки; Но неподвижно, словно каменная, сидела старая-престарая женщина — наверное, местная колдунья — с красными, как у слепой, глазами, глухая ко всему шуму вокруг, не осознающая всей опасности, с которой столкнулась, ловя лосося у водопада. Налетчики закричали; старуха даже не подняла головы, чтобы встретить свою судьбу лицом к лицу; и она тоже стала жертвой жажды крови, которая у краснокожих так же ненасытна, как у волчьей стаи.
«Примечательно, — пишет епископ Бомпас, — что в тех краях есть птица, которую индейцы называют «птицей-сигнальщиком» или «птицей-предупредителем», — что-то вроде совы, которая кружит над головами чужаков и летит впереди них в том направлении, куда они направляются. Если эти птицы замечают другие движущиеся объекты, они с криками перелетают с одной стороны на другую, так что индейцы очень доверяют птице-сигнальщику, который предупреждает их о приближении чужаков или указывает на стада оленей или овцебыков».
«Мистер Хирн отмечает, что все то время, пока индейцы устраивали засаду, готовясь к вышеупомянутой ужасной резне, большая стая этих птиц постоянно летала вокруг и кружила над индейскими и эскимосскими шатрами, поднимая такой шум, что мог разбудить даже самого крепкого человека. К несчастью, эскимосы очень не любят, когда их будят, и не просыпаются — это упрямство, похоже, стоило им жизни».
Хирну, как и Колумбу, не выпала честь дать свое имя великой реке, которую он открыл. Это право было предоставлено другому бесстрашному исследователю, Александру Маккензи из Северо-Западной компании. В 1789 году он отправился из форта Чипвиан на озере Атабаска на поиски «Западного моря». Он тоже столкнулся с огромными трудностями. Дикие индейцы рассказывали ему «о пещерах, населенных демонами, и непроходимых водопадах». Напуганные этими историями, индейцы отказывались идти дальше. С бесконечным терпением Маккензи убеждал их идти дальше еще семь дней, и, если за это время они не доберутся до моря, он пообещал повернуть назад. Не прошло и недели, как они достигли устья реки, и исследователь понял, что это Северный Ледовитый океан, а не Западное море.
«Трудно, — пишет епископ Бомпас, — не превознести бесстрашную отвагу, хладнокровие и пытливый ум этого благородного путешественника... Сэр Александр Маккензи приложил все усилия, чтобы расположить к себе всех встреченных им индейцев с помощью подарков и обещаний вести мирную торговлю, и решительно пресекал все попытки убийства или грабежа со стороны сопровождавших его индейцев. Он не встречался с эскимосами, и неудивительно, что они и индейцы с реки Маккензи его сторонились, поскольку в то время индейцы атабаски совершали ежегодные военные походы вниз по течению Маккензи с целью грабежа, резни и насилия, а также похищения женщин и рабов.
В последующие годы в страну приезжали многие выдающиеся исследователи, такие как Франклин, Ричардсон, Симпсон и Рэй. Об их путешествиях и захватывающих приключениях можно прочитать в других источниках.
Через несколько лет после открытия реки Маккензи в разных местах вдоль нее и ее притоков были основаны торговые фактории. Индейцы привозили туда свои меха, и торговля процветала. Какое-то время между Компанией Гудзонова залива и Северо-Западной компанией существовало острое соперничество, но в конце концов они объединились под эгидой первой.
Не удовлетворившись достигнутыми успехами, эти «повелители лесов и озер» обратили свой взор в другую сторону. Перед их взором возвышались величественные Скалистые горы, а за ними простирались неизведанные земли. О том, какие возможности таила в себе эта terra incognita, они могли только догадываться. До них дошли вести о большой реке, текущей на запад, устье которой русские исследовали несколькими годами ранее и назвали Квикпак. Они знали, что эта река должна протекать по обширной территории, которая может оказаться ценной для торговли пушниной.
В штате Компании был человек, идеально подходивший для того, чтобы стать первопроходцем в новом регионе. Это был Роберт Кэмпбелл, шотландец по происхождению, ростом более 180 см, крепкий, мускулистый, с железными нервами, бесстрашный первопроходец, который не дрогнул бы перед бурным потоком или свирепой метелью. Поэтому весной 1840 года сэр Джордж Симпсон, управляющий Компании, поручил эту задачу ему.
Он немедленно приступил к делу и после трудного и опасного путешествия вверх по реке Лиард, через озера и волоки, добрался до ручья, который Кэмпбелл назвал Пелли в честь сэра Х. Пелли. Они спешно соорудили плот и проплыли на нем несколько миль вниз по реке, чтобы осмотреть местность. Посчитав, что они достаточно далеко отошли от базы с припасами, они бросили плот, но перед этим Кэмпбелл бросил в реку запечатанную жестяную банку с уведомлением о своем открытии, указанием даты и другой информацией.
Открытие реки Пелли только подогрело интерес компании, и было решено продолжить исследования. В 1842 году на реку Пелли отправили достаточное количество бересты для строительства каноэ, и в том же году началось строительство мехового поста, получившего название Форт Пелли-Бэнкс. В начале июня 1843 года мистер Кэмпбелл в сопровождении двух франкоканадцев и индейского переводчика отправился вниз по течению на построенном каноэ.
Мистер Кэмпбелл живо описал это захватывающее путешествие, которое должно быть интересно всем.
«По мере нашего продвижения, — пишет он, — река становилась полноводнее, а пейзаж представлял собой череду живописных видов. Примерно в двадцати пяти милях от Пелли-Бэнкс мы наткнулись на бурный порог — Хулес, — где нам пришлось выгрузить все вещи, но в других местах течение было спокойным. По обеим сторонам нас окружали горные хребты». Справа горы в основном были покрыты лесом, а левый хребет был более открытым, с участками тополиных рощ, растущих вдоль долин и склонов, напоминающих зеленые луга в высокогорных долинах. По пути мы часто видели лосей и медведей, а в местах, где обрыв резко поднимался над кромкой воды, на уступах скал часто можно было увидеть диких баранов — «большеногов». Они очень зоркие и, если их спугнуть, быстро и грациозно взлетают в горы. Когда нам удавалось подстрелить одного из них, мясо оказывалось превосходным на вкус, достаточно нежным для гурмана.
Так мы шли несколько дней. Мы встретили только одно индейское племя — «индейцев с ножами» — и шли до тех пор, пока не добрались до места, где Пелли впадает в приток, который я назвал Льюис. Там мы обнаружили большой лагерь индейцев — «лесных» индейцев. Мы застали их врасплох, ведь они никогда раньше не видели белых людей и смотрели на нас с благоговением и любопытством. Двое их вождей, отец и сын, были очень высокими, крепкими и красивыми мужчинами. Мы вместе выкурили трубку мира, и я раздал подарки. Они говорили громко, как все индейцы в естественной для них среде обитания, но казались добрыми и миролюбивыми. Когда мы как могли объяснили им, что направляемся вниз по течению, они все разом заговорили против. Среди прочих опасностей они упомянули, что в низовьях реки обитает множество «плохих» индейцев — «их много, как песчинок», — которые не только убьют нас, но и съедят; мы не вернемся живыми, а наши друзья, которые придут за нами, несправедливо обвинят их в нашей смерти. Все это настолько напугало наших людей, что мне пришлось скрепя сердце согласиться на возвращение, которое в сложившихся обстоятельствах было единственным выходом. Впоследствии я понял, что с нашей стороны было бы безумием продолжать наступление, не подготовившись к такому предприятию.
«В подавленном состоянии мы в тот же день повернули обратно вверх по течению, но перед этим я спустил на воду запечатанную банку с записями о нашем путешествии и т. д. Я был настолько подавлен неожиданным поворотом событий, что совершенно не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Но на третий день нашего продвижения вверх я заметил по обеим сторонам реки костры, горящие на вершинах холмов, далеко и близко. Это заставило меня задуматься о нашем положении». Я предположил, что, как и в Шотландии в старину, это были сигнальные костры, которые призывали индейцев окружить нас и перехватить. Придя в себя, мы стали грести изо всех сил и использовать «следящую веревку», чтобы подняться вверх по течению и опередить индейцев. На четвертое утро мы наткнулись на группу индейцев на противоположном берегу реки. Они жестами показали, что нам нужно переправиться на их сторону, что мы и сделали. Они были настроены очень враждебно, наблюдали за нами, держа в руках натянутые луки и стрелы, и не спускались с высокого берега к кромке воды, чтобы нас встретить. Я послал к ним человека с табаком — символом мира, — чтобы успокоить их, но поначалу они едва осмеливались снимать руки с луков, чтобы взять его. Мы поднялись к ним на берег и провели весьма дружелюбную беседу, состоявшую из слов и жестов. Однако, чтобы уйти от них, нам пришлось проявить ловкость и смекалку. Сев в каноэ, мы быстро оттолкнулись от берега и направились наискосок к противоположному берегу, чтобы оказаться вне досягаемости их стрел. Я развернулся, держа ружье наготове, чтобы следить за их действиями. Река была слишком широкой, чтобы в нее можно было попасть ни пулей, ни стрелой. Мы усердно трудились до самого вечера. Мужчины устали, и я уложил их спать в своей палатке, а сам встал на стражу. В это время года ночь такая ясная, что можно читать или писать хоть до утра. Наш лагерь располагался на берегу реки, у подножия крутого склона, поросшего травой и усеянного большими деревьями. Большую часть тревожной ночи я провел на ветвях одного из этих деревьев, читая «Размышления» Герви и бдительно озираясь по сторонам. Иногда я спускался и шел к берегу реки, но все было спокойно. Спустя два года, когда у меня установились дружеские отношения с местными индейцами, я, к своему немалому удивлению, узнал, что враждебно настроенное племя, встреченное нами ниже по реке, преследовало нас весь день, а когда мы остановились на ночлег, разбило лагерь за гребнем холма и оттуда следило за каждым моим движением. С присущей индейцам точностью в деталях они описали, как я сидел на дереве, держа в руке «что-то белое» (книгу), и часто поднимал глаза, чтобы оглядеть окрестности. Затем я спустился к берегу реки, снял с пояса роговую флягу и, пока пил, поглядывал то вверх по течению, то вниз, то в сторону холма. Они признались, что, если бы я опустился на колени, чтобы напиться, они набросились бы на меня и утопили в стремительном течении, а после расправились бы со всеми, кто спал в моей палатке. Как часто, сами того не подозревая, мы оказываемся под защитой милосердной руки Провидения! На следующее утро мы выступили рано и с радостью обнаружили, что перехитрили индейцев и опередили их сигнальные костры».
*****************************************

have been asked to write this narrative of the life of Bishop Bompas for boys and girls. The scenes among which his strenuous course was run—the lands of the Red Indians and Eskimo—have always appealed to the imagination of the young; and the endurance which he showed in his amazing journeys, and the dauntless courage with which he faced innumerable perils for his Master’s sake, give to his labours a character of heroism which they will be sure to recognize.
I have been able to add some new matter to that which appeared in “An Apostle of the North.” Part of the chapter on “How the Bishop got his Mail” has been taken from an article of mine which appeared in the Pacific Monthly Magazine in 1908, and which the publishers have kindly given permission to use.
I am indebted to Miss Agnes C. Laut for extracts from her most interesting book, “Pathfinders of the West.”
This work was begun at Whitehorse when the thermometer stood at 60° below zero. It was continued a few weeks later among the roses and orange groves of sunny California, and is now completed in far Eastern Canada, at St. John, the grey old loyalist city by the sea.
I hope and trust that it may kindle in the hearts of some of those who read it a longing to follow in the footsteps of Bishop Bompas, and to volunteer, like him, for service in these distant outposts of Christ’s Church militant here in earth.
H. A. C. Easter, 1910.
***
We saw him come—there was no loud acclaim:
He stood among the crowd, so frail and spare;
His humble garb marked his still humbler mien,
Whilst gently waved his scanty, silvery hair.
He stood alone, as stands some ancient pine
Amidst a stirring land and busy mart,
And strove to grasp the new and unknown ways,
Which were so strange to his intrepid heart.
But as I gazed upon that trembling form,
And marked the lisping words which slowly fell,
A vision rose before me, grand and clear,
Which thrilled my soul like some sweet vesper bell.
I saw a lonely region, cold and drear,
I saw the sad wild natives of the North
Pass slow before me, Christless, base, forlorn.
And as I thus beheld there passed straightforth
A lonely man—ay, more than common man—
’Twas one of God’s great heroes, brave and strong,
Who gave up home and friends and comforts all,
And for Christ’s sake passed forth to conquer wrong;
In lonely wilds, in wigwams foul and drear,
Midst sickness, famine, plague, and sore distress,
He pressed straight on, true soldier of the Cross,
His only aim to comfort and to bless.
And so he stands as stood his Master, Christ;
Brave leader he, no matter what the cost;
True teacher he, whose every word was love;
Good Shepherd of God’s children strayed and lost.
And this we know, when broken lies the bowl,
The after-glow of his devoted life
Will lead men on to do and dare for Christ,
And win for Him through darkness, pain, and strife.
***
CHAPTER I
ROMANCE OF EXPLORATION

The progress of civilization and Christianity in the Canadian North-West, as in many other parts of the world, is due in a large measure to great fur-trading companies. With a wonderful devotion to the cause in hand, they pushed beyond the bounds of civilization and entered regions never before trodden by white man. They built forts, gained the respect of savage tribes, and ruled them with a firm hand. By their boats missionaries travelled over the noble streams into the wilderness, ministered to the natives who gathered round the forts, and received supplies from the companies’ stores.
As friction between bodies produces heat, fire, and light, so, by the rivalry of fur-trading companies, the northland of Canada was opened up, and a new era ushered in. Eager to outstrip one another, they were ever pushing farther and farther into the country, and, as has been well said, “the great explorers of the period (1763-1812) were all connected with the fur trade.”
Away to the north stretched a region, a land of wonder and strange stories. Indians told of a “great river” in the far North-West, and showed specimens of copper found along its banks. The Hudson’s Bay Company, acting upon these reports, decided to make a thorough investigation, with the object of solving the problem of the North-West Passage by land, to ascertain what mines were near the mouth of the Great River, “to smoke the calumet of peace with the Indians, and to take accurate astronomical observations.”
The man chosen for this work, Samuel Hearne, the “Mungo Park of Canada,” was a trustworthy servant of the Company, who, on November 6, 1769, started on his voyage of exploration from Prince of Wales Fort, on the shore of Hudson’s Bay. Owing to the desertion of over half his men, the attempt proved a failure, and he was forced to turn back.
Two months later he started again, and followed a northwesterly course over streams, lakes, and then inland across the “Barren Grounds.” Food was very scarce, and they were reduced to great straits. “For a whole week cranberries, scraps of leather, and burnt bones were their only food.” To add to their troubles, when 500 miles had been made, their only quadrant was blown over and broken. So again Hearne was forced to retrace his weary steps to the Bay.
Nothing daunted by these failures, this noble-hearted explorer once more started on his northward quest. This time he was more successful. With a strong band of Indians who were waging war against the Eskimo, he floated down-stream, and ere long gained the sea, the first white man to reach the Arctic Ocean from the interior.
“The most unpleasant part of Mr. Hearne’s story,” wrote Bishop Bompas in his book on the “Diocese of Mackenzie River,” “is that the party of Indians with whom he travelled, entirely without his sanction, made an unprovoked attack on a number of Eskimo encamped on the Coppermine River, and in the night barbarously massacred the whole body of men, women, and children, and spoiled their tents. The site of the massacre became known afterwards as the ‘Bloody Falls.’”
Miss Agnes C. Laut, in her most interesting book, “Pathfinders of the West,” speaking about this incident, says:
“The conduct of Hearne’s rascally companions could no longer be misunderstood. Hunters came in with game; but when the hungry slaves would have lighted a moss fire to cook the meat, the forbidding hand of a chief went up. No fires were to be lighted. The Indians advanced with whispers, dodging from stone to stone like raiders in ambush. Spies went forward on tiptoe. Then far down-stream below the cataracts Hearne descried the domed tent-tops of an Eskimo band sound asleep; for it was midnight, though the sun was at high noon. When Hearne looked back to his companions, he found himself deserted. The Indians were already wading the river for the west bank, where the Eskimo had camped. Hearne overtook his guides stripping themselves of everything that might impede flight or give hand-hold to an enemy, and daubing their skin with war-paint. Hearne begged Matonabbee to restrain the murderous warriors. The great chief smiled with silent contempt. He was too true a disciple of a doctrine which Indians practised hundreds of years before white men had avowed it—the survival of the fit, the extermination of the weak—for any qualms of pity towards a victim whose death would contribute profit. Wearing only moccasins and bucklers of hardened hide, armed with muskets, lances, and tomahawks, the Indians jostled Hearne out of their way, stole forward from stone to stone to within a gun-length of the Eskimo, then, with a wild war-shout, flung themselves on the unsuspecting sleepers.
“The Eskimo were taken unprepared. They staggered from their tents, still dazed in sleep, to be mowed down by a crashing of fire-arms which they had never before heard. The poor creatures fled in frantic terror, to be met only by lance-point and gun-butt. A young girl fell coiling at Hearne’s feet like a wounded snake. A well-aimed lance had pinioned the living form to earth. She caught Hearne round the knees, imploring him with dumb entreaty; but the white man was pushed back with jeers. Sobbing with horror, Hearne begged the Indians to put their victim out of paiin. The rocks rang with the mockery of the torturers. She was speared to death before Hearne’s eyes. On that scene of indescribable horror the white man could no longer bear to look. He turned toward the river, and there was a spectacle like a nightmare. Some of the Eskimo were escaping by leaping to their hide boats, and with lightning strokes of the double-bladed paddles dashing down the current to the far bank of the river; but sitting motionless as stone was an old, old woman—probably a witch of the tribe—red-eyed as if she were blind, deaf to all the noise about her, unconscious of all her danger, fishing for salmon below the falls. There was a shout from the raiders; the old woman did not even look up to face her fate; and she, too, fell a victim to that thirst for blood which is as insatiable in the redskin as in the wolf-pack.”
“It is remarkable,” says Bishop Bompas, “that there is a bird in those parts which the Indians there call the ‘alarm bird,’ or ‘bird of warning’—a sort of owl which hovers over the heads of strangers and precedes them in the direction they go. If these birds see other moving objects, they flit alternately from one party to the other with screaming noise, so that the Indians place great confidence in the alarm bird to apprise them of the approach of strangers, or to conduct them to herds of deer or musk oxen.
“Mr. Hearne remarks that all the time the Indians lay in ambush, preparatory to the above-mentioned horrid massacre, a large flock of these birds were continually flying about and hovering alternately over the Indian and Eskimo tents, making a noise to awake any man out of the soundest sleep. The Eskimo, unhappily, have a great objection to being disturbed from sleep, and will not be awakened—an obstinacy which seems to have cost that band their lives.”
Hearne, like Columbus, was not to have the honour of giving his name to the great river he discovered. This was reserved for another intrepid explorer, Alexander Mackenzie, of the North-West Company. In 1789 he started from Fort Chipewyan, on Lake Athabasca, in search of the “Western Sea.” He, too, was confronted with great difficulties. Wild Indians told “of demon-haunted caves and impassable falls.” Terrified by these tales, his Indians refused to go farther. With infinite patience Mackenzie induced them to continue seven days longer, and if in that time they did not discover the sea, he promised to turn back. Before the end of the week the mouth of the river was reached, and the explorer knew it was the Arctic Ocean he had gained instead of the Western Sea.
“It is hard,” says Bishop Bompas, “to overpraise the intrepid courage, cool prudence, and inquiring intelligence of that noble traveller.... Sir Alexander Mackenzie took the greatest pains to conciliate all Indians whom he met by presents and promises of peaceful trade, and he energetically restrained all attempts at murder or rapine made by the Indians who accompanied him. He did not meet with Eskimo, and it is little wonder that these and the Mackenzie River Indians were shy of him, as it was then customary for the Athabasca Indians to make annual war expeditions down the Mackenzie for purposes of plunder, massacre, and rapine, as well as for the kidnapping of women and slaves.”
In after-years many eminent explorers, such as Franklin, Richardson, Simpson, and Rae, entered the country, the accounts of whose journeys and thrilling adventures may be read elsewhere.
Several years after the discovery of the Mackenzie River trading-posts were established at various places along this stream and its tributaries. To these the Indians brought their furs, and a thriving business was carried on. For a time there was a keen rivalry between the Hudson’s Bay Company and the North-West Company, but at length a union was effected under the name of the former.
Not satisfied with the great advance which had thus been made, these “lords of the forest and lakes” turned their attention in another direction. Ever before their vision rose the majestic peaks of the Rocky Mountains; beyond these barriers were unknown regions. What possibilities lay in that terra incognita they could only conjecture. News reached them of a great river flowing to the west, the estuary of which had been explored by the Russians several years before, and named by them the “Quickpak.” This stream they knew must drain a large territory, which might prove valuable for fur-trading purposes.
There was a man in the Company’s service especially fitted for the task of pathfinder into the new region. This was Robert Campbell, a Scotchman by birth, over six feet of upstanding flesh, bone, muscle, and iron nerve, as dauntless a pioneer as ever shot a swirling rapid or faced a howling blizzard. To him, therefore, the task was consigned in the spring of 1840 by Sir George Simpson, Governor of the Company.
At once he began the undertaking, and after a hard and dangerous voyage up the Liard River, over lakes and portages, a stream was reached, which Campbell named the Pelly, in honour of Sir H. Pelly. A raft was hurriedly made, on which they floated several miles down the river to view the country. Considering they had gone far enough from their base of supplies, they abandoned the raft, but not before Campbell had cast into the stream a sealed tin can with notice of his discovery, the date, and other information.
The discovery of the Pelly River only served to increase the interest of the Company, and it was resolved to push forward the investigation. In 1842 birch-bark in sufficient quantity for the building of a canoe was sent up to the Pelly River, and the same year the construction of a fur-trading post was begun, and named Fort Pelly Banks. Early in June, 1843, Mr. Campbell started down the stream in the canoe which had been built, accompanied by two French Canadians and an Indian interpreter.
Concerning this exciting journey Mr. Campbell has given us a vivid description which should be of great interest to all.
“As we advanced,” he says, “the river increased in size, and the scenery formed a succession of picturesque landscapes. About twenty-five miles from Pelly Banks we encountered a bad rapid—‘Hooles’—where we were forced to disembark everything, but elsewhere we had a nice flowing current. Ranges of mountains flanked us on both sides. On the right hand the mountains were generally covered with wood; the left range was more open, with patches of poplar running up the valleys and barnsides, reminding one of the green brae-face of the Highland glens. We frequently saw moose-deer and bears as we passed along; and at points where the precipice rose abrupt from the water’s edge, the wild sheep—‘big-horn’—were often seen on the shelving rocks. They were very keen-sighted, and when once alarmed they file swiftly and gracefully over the mountains. When we chanced to get one we found it splendid eating, delicate enough for an epicure.
“In this manner we travelled on for several days. We saw only one family of Indians—‘Knife’ Indians—till we reached the junction of the Pelly with a tributary, which I named the ‘Lewes.’ Here we found a large camp of Indians—the ‘Wood’ Indians. We took them by no ordinary surprise, as they had never seen a white man before, and they looked upon us with some awe as well as curiosity. Two of their chiefs, father and son, were very tall, stout, handsome men. We smoked the pipe of peace together, and I distributed some presents. They spoke in loud tones, as do all the Indians in their natural state, but they seemed kind and peaceable. When we explained to them as best we could that we were going down-stream, they all raised their voices against it. Among other dangers, they indicated that inhabitating the lower river were many tribes of ‘bad’ Indians—‘numerous as the sand’—who would not only kill us, but eat us; we should never get back alive, and friends coming to look after us would unjustly blame them for our death. All this frightened our men to such a degree that I had reluctantly to consent to our return, which, under the circumstances, was the only alternative. I learned afterwards that it would have been madness in us to have made any further advance, unprepared as we were for such an enterprise.
“Much depressed, we that afternoon retraced our course up-stream; but before doing so I launched on the river a sealed can containing memoranda of our trip, etc. I was so dejected at the unexpected turn of affairs that I was perfectly heedless of what was passing; but on the third day of our upward progress I noticed, on both sides of the river, fires burning on the hill-tops far and near. This awoke me to a sense of our situation. I conjectured that, as in Scotland in the olden time, these were signal fires, and that they summoned the Indians to surround and intercept us. Thus aroused, we made the best use of paddles and ‘tracking-line’ to get up-stream and ahead of the Indian signals. On the fourth morning we came to a party of Indians on the further bank of the river. They made signs to us to cross over, which we did. They were very hostile, watching us with bows bent and arrows in hand, and would not come down from the top of the high bank to the water’s edge to meet us. I sent up a man with some tobacco, the emblem of peace, to reassure them, but at first they would hardly remove their hands from their bows to receive it. We ascended the bank to them, and had a most friendly interview, carried on by words and signs. It required, however, some finesse and adroitness to get away from them. Once in the canoe, we quickly pushed out and struck obliquely for the opposite bank, so as to be out of range of their arrows, and I faced about, gun in hand, to observe their actions. The river was there too broad either for ball or arrow. We worked hard during the rest of the day, and until late; the men were tired out, and I made them all sleep in my tent while I kept watch. At that season the night is so clear that one can read or write throughout. Our camp lay on the bank of the river, at the base of a steep declivity, which had large trees here and there up its grassy slope. In the branches of one of these trees I passed the greater part of the anxious night, reading Hervey’s ‘Meditations’ and keeping a vigilant lookout. Occasionally I descended and walked to the river-bank, but all was still. Two years afterwards, when friendly relations had been established with the Indians in the district, I learned, to my no small astonishment, that the hostile tribe encountered down the river had dogged us all day, and, when we halted for the night, had encamped behind the crest of the hill, and from this retreat had watched my every movement. With the exactitude of detail characteristic of Indians, they described me sitting in the tree, holding ‘something white’ (the book) in my hand, and often raising my eyes to make a survey of the neighbourhood; then descending to the river-bank, taking my horn cup from my belt, and, even while I drank, glancing up and down the river and towards the hill. They confessed that, had I knelt down to drink, they would have rushed upon me and drowned me in the swift current, and, after thus despatching me, would have massacred the sleeping inmates of my tent. How often, without knowing it, are we protected from danger by the merciful hand of Providence! Next morning we were early in motion, and were glad to observe that we had outwitted the Indians and outstripped their signal fires.”