Глава 16. На посошок

Алла Ивановна, мама Пети, быстро вмешалась, стараясь погасить искру:

— Ой, ну что вы всё о политике, да о политике! Станислав, попробуй грибочки, Анна Сергеевна просто чудо как их замариновала.

Петя и Тамила молчали. Спор отцов прочертил между ними невидимую линию. Петя смотрел на отца с восхищением и страхом, а Тамила — на своего отца, в глазах которого читалась не только верность долгу, но и огромная, тщательно скрываемая боль от скорой разлуки.

Нависла неловкая пауза.

Мама Тамилы, заметив, как муж опасно раздул ноздри, громко хлопнула ладонью по столу, но не сердито, а по-хозяйски.

— Так, соколы мои! — звонко пресекла она назревающий конфликт. — Витя, Станислав, политику оставим для газеты «Правда». Нас тут «Наполеон» дожидается, а вы всё мир делите. А ну-ка, помогите лучше стол прибрать к чаю.

Алла Ивановна тут же подхватила «волну». Она вспорхнула со стула и мягко положила руку на плечо мужу, чуть сжав его, давая знак замолчать.

— Ой, Анечка, и правда! — защебетала она. — Кстати… я же совсем забыла… Тамилочка, иди сюда, послушай. Мы когда чемоданы паковали, я нашла ту самую отрезную шерсть, помнишь? Тёмно-синюю, английскую. Я её тебе оставляю. В «Комиссионном» когда-то покупала, да ещё и по большому блату. Анечка, вы же мастерица, поможете девочке пальто справить к осени?

Анна Сергеевна мгновенно включилась в игру:

— Шерсть — это хорошо. Сейчас такую днём с огнём не сыщешь. Конечно, сошьём! Будет наша Тамила ходить как пава, всем на загляденье!

— Вот именно! — подхватила Алла Ивановна. — А то некоторые мужчины думают: женился — и можно жену в халате по дому держать. Нет уж, пусть привыкает: его жена — первая красавица в институте!

Тамила, не выдержав, прыснула со смеху:
— Мамы.. вы меня сейчас так расхвалили, что я, кажется, в дверь с этим пальто не пройду — корона помешает!

Мамы начали демонстративно громко обсуждать фасоны, пуговицы и выкройки из «Burda Moden», создавая плотную шумовую завесу.

— Витя, — вполголоса добавила Анна Сергеевна, передавая мужу пустую тарелку из-под холодца, — сходи-ка на кухню, проверь чайник. И Станислава возьми, пусть он посмотрит, как там конфорка… что-то она шумит.

Это был классический манёвр: развести «петухов» по разным углам ринга. Мужчины, ворча, потянулись на кухню, где в узком пространстве волей-неволей пришлось переходить на мирные темы вроде качества заварки.

— Ну что, стратег, — усмехнулся Виктор, разливая чай, — план сработал. Женщины нас ловко переиграли.
— Да уж, — вздохнул Станислав. — Мы тут про судьбы мира решаем, а они уже и грибочки подали, и пальто сошьют, и внуков ждут…
— И правильно сделали, — неожиданно серьёзно сказал Виктор. — Нам бы у них поучиться. Иногда лучше просто… помолчать. И чай попить.
Станислав поднял чашку:
— За это и выпьем. За мудрость наших жён.
— И за то, чтобы наши дети были умнее нас, — добавил Виктор.
Они чокнулись чашками, и в этом простом жесте вдруг растворилась вся недавняя напряжённость.

А на освободившемся «поле боя» Алла Ивановна вдруг серьёзно посмотрела на Анну Сергеевну и тихо, без актёрства, произнесла:

— Анечка, спасибо. Вы уж присмотрите за ними. Мы ведь как на иголках будем… пока они здесь, а мы там.

Анна Сергеевна кивнула, вытирая руки полотенцем:

— Не переживай, Алла. Дети — они общие. Мой Витя пошумит-пошумит, да и пойдёт Пете помогать полку вешать. Свои же люди.

Весь вечер Тамила ловила на себе внимательные взгляды бабушки Агаты Павловны. Бабушка, казалось, видела их насквозь. Она замечала, как Тамила вздрагивает, когда Петя случайно касается её руки, передавая хлеб. Замечала, как Петя слишком усердно слушает рассуждения отца, лишь бы не встречаться глазами с женой.

Когда на чаепитии Алла Ивановна начала щебетать про «будущих внуков», в комнате на секунду повисла тишина, которая для Пети и Тамилы была громче взрыва.

— Мам, давай не будем… — резко оборвал её Петя. — Сейчас не до этого. Сначала университет, потом переезд. Какие дети в такой неопределённости?

Тамила в этот момент сжала вилку так, что побелели пальцы. «Неопределённость» — этим словом он прикрывал свой страх и своё нежелание менять их удобную, «научную» жизнь на подгузники и бессонные ночи. Для него ребёнок был обузой, лишним весом, который помешает его прыжку за океан.
Агата Павловна, подойдя к Тамиле, шепнула ей на ухо:

— Отойдём на минутку, милочка?

Бабушка прикрыла дверь кухни и, глядя в глаза девочке, тихо спросила, мягко положив руку ей на плечо:

— Тамилочка… а ты ведь ждёшь ребёнка, да? Я уже давно это чувствую — по тому, как ты светишься, как расцвела, как бережёшь себя… Только правду скажи, внученька.

Тамила опустила голову, чувствуя, как подступают слёзы. На мгновение она заколебалась — но взгляд бабушки был таким тёплым, таким понимающим, что сопротивляться не было сил. Она сглотнула горький комок и судорожно выдохнула:

— Да, бабушка, — тихо призналась она, едва слышно. — Но Петя об этом не знает.

Агата Павловна вздохнула, и неожиданно улыбнулась — так, будто услышала самую радостную новость в жизни.

— Ох, Тамилочка… Ну, слава Богу! — она крепко обняла её за плечи. — А я уж было думала, доживу ли я, дождусь ли когда-нибудь внуков…

— Он не хочет, бабушка… — всхлипнула Тамила, стараясь говорить как можно тише, чтобы плач не услышали в гостиной. — Говорит, что это разрушит его карьеру, что папа ждёт от него открытий, а не пелёнок. Сказал, что пока мы не в Америке, и думать об этом нельзя

Агата Павловна нахмурилась, но быстро взяла себя в руки.

— Дурак он у нас, Тамилочка. Умный учёный, а в жизни — дурак. Он думает, что жизнь — это формула, которую можно отложить на завтра. А жизнь — она как эта дорога в Америку: или ты едешь сейчас, или поезд ушёл.

Она взяла руку Тамилы и вложила в неё тяжелый ключ, бережно завернутый в холщовую тряпицу.

— Это от нашей дачи. Там, под третьей половицей в чулане, я зарыла «неприкосновенный запас» — серебро и дедовы облигации. Если из Америки вестей долго не будет или здесь жизнь круто повернёт — достанешь. Не противься, — настаивала она, заметив отрицательный жест Тамилы. — Тебе на этом жизнь строить.
Ты вот что… Не дави на него сейчас. У него в голове один Бостон. Он думает, что там начнётся «настоящая» жизнь, а здесь — так, черновик. Ты будь хитрее. Будь для него тихой гаванью. Мужчина, когда у него земля из-под ног уходит, за ребёнка цепляться боится. Ему кажется, что он не вывезет.

Агата Павловна понизила голос до едва слышного, пока за дверью звенела посуда:

— Ты его не переубеждай словами. Ты ему покажи, что ты — его опора. А когда мы уедем, и в доме станет тихо-тихо… вот тогда он сам к тебе придёт. От одиночества придёт. Мужчине нужно чувствовать, что он не один в этой пустоте остался.

Бабушка на секунду прижала Тамилу к своей сухой, пахнущей лавандой щеке.

— Мы уезжаем, чтобы вам дорогу пробить. Не бойся ничего. Главное — очаг не туши.

—— Ой, девоньки… вот вы где! — протиснув оживленное лицо в приоткрывшуюся дверь, счастливо произнес Станислав Владиленович. — А мы вас ждем… последний, так сказать тост, на посошок!
Когда пришло время уходить, в коридоре воцарилась та самая «советская» тишина.

— Ну, присядем на дорожку, — скомандовал Виктор Васильевич.
Все сели.

 Семь человек. Две семьи, которые скоро разделит океан и железный занавес. Слышно было только, как на кухне капает кран и тикают старые часы. Петя крепко сжал руку Тамилы. Он смотрел на отца и понимал: сегодня он перестал быть просто сыном. Сегодня он стал главой своего маленького дома...