4. Василий Верещагин, Марина Цветаева

Василий Верещагин: иконография распада
Всякий пир, устроенный в эпоху чумных телег, рано или поздно придётся признать либо безумием, либо кощунством.

Пока Бальмонт слагал гимны «солнцу-жениху», Василий Верещагин возводил немой алтарь поглощенным чумой. Его картина «Апофеоз войны» - чумной столб, торчащий в виду бальмонтовского пиршественного зала.

Пирамида из черепов. Выжженная земля. Развалины былых жилищ и храмов. И над этим всем - белое солнце, невидимое и палящее. Оскаленное в предсмертных криках ужаса и пустых глазницах. Вот он - «ликующий хор» к отпрянувшим от дольнего Небесам.

Между Бальмонтом и Верещагиным пропасть пушкинского «Пира во время чумы». Бальмонт звал на брачный пир с благодатью Солнца-жениха.
Верещагин - на тризну под равнодушным безликим солнцем.
Только испепеляющий жар да чумной столб на месте сгоревшего майского дерева на фоне не то недостроенных, не то полуразрушенных «склепов».
Богословский спор, прямой предшественник цветаевского диптиха.

Для Марины Цветаевой, пишущей свою «Поэму горы» полвека спустя, эта пропасть — не предмет спора, а ландшафт бытия, икона которого - «Апофеоз войны». 

В её мире солнце не «жених» и не «равнодушный палач» — оно «белый провал», слепое пятно в небесах, придавившее землю. «Гора» — это и есть тот самый «чумной столб» Верещагина, поставленный на развалинах «пиршественного зала» Бальмонта. В ней Цветаева и построит свой горестный склеп – пещеру Лота.

Поэма горы» — не выбор между пиром и чумой, а признание, что выбора больше нет, и нужно учиться жить внутри горы-горя.

Цветаева завершает не просто литературную традицию, а целый способ мыслить о мире. Она ставит точку там, где Бальмонт — восклицательный знак восторга, а Верещагин - восклицательный знак ужаса. После неё остаётся только многоточие «белого провала» и белого шума кладбищенских склепов.

Пир сполз в пирушку. Вино выдохлось. Цветы завяли. Чаши опрокинуты. Вместо благодати – тяжесть греха. Виночерпии в кругу стенаний не то плакальщиц, не то кающихся грешниц.
Не литургия изобилия, а тризна «Апофеоза войны». Не гимн радости, а реквием «Поэмы горы». Не благословенное небо над пиршественным чертогом, а «Гора», нависшая надгробием над всеми прежним смыслами, как старого мира, так и самой Марины Цветаевой.

Марина Цветаева: архитектура греха и осколков.
Цветаева начинает с тотальной инверсии канонической матрицы. Если псалом описывал путь от греха (тоски) – через созерцание гармонии и исполнение Завета – к очищению, то в её мире грех (падение) – это воздух ландшафта и вода бытия. В нём и с ними предстоит существовать.

Сор и осколки как новое сакральное.
Материал Цветаевой – обломки былого. Когда Бальмонт украшает храм радостью и восторгом бытия, и Верещагин воздвигает в створе его алтаря чумной столб, как «апофеоз реальности», Цветаева «выкраивает лоскуты» и сшивает их в ткань болезненного бытия.

Сквозь грубые швы прорастают единой плотью утраченные благодать, красота и завораживающий ужас грядущего.
Она не ищет гармонию — она собирает свидетельства её отсутствия. И главным таким свидетельством становится стыд, который в её поэзии «перестаёт быть тайной», выставленный для всеобщего обозрения.

Обустроенное чистилище.
Цветаева по-хозяйски обживает постапокалипсическое пространство. Составляет кадастр развалин, которые смогла сложить в свою «Гору». Водружает на неё Анти-Скрижаль, на которой вместо «слаще мёда» выбила: «горе началось с горы». Никакого Бога, Завета и Благодати. Только катастрофа и факт выживания в ней.

Белый шум — звуковое измерение этого мира.
Ровный, нерасчленимый гул незатихающей боли. В нем тонут отдельные смыслы, но он сам становится новой, тотальной речью бытия.

Катастрофа как основание.
Цветаева не ищет гармонии мироздания и не надеется на него. Она нашла для себя катастрофу падения как обоснование для собственного существования в поэзии.
Её «Поэма горы» — это не элегия по утраченному раю, и не ужас перед разверзнутым адом. 
Все проще и уютней. Ничего лишнего. Обустроенное чистилище. Пространство, где искупление отложено. Боль, утрата, страдание - камни и раствор.  Крик в пустоту — форма речи. Нет надежды, но есть парадоксальная уверенность в осмысленности пребывания и творения.

Послесловие.
Живой генетический код Псалма, требовавший когда-то нового дыхания и энергии, прошёл через горнило XX века и был сломан дважды — в опьянении благодати брачного пира у Бальмонта и при строительстве Анти-Скрижали для нарушенной седьмой заповеди у Цветаевой.

Нотный стан рухнул в бездну «белого провала», пропасть между пиром и горем. Сегодня наследство Бальмонта и Цветаевой — не две партитуры, а один стянутый суровыми поэтическими нитями шрам.
И лишь вопрос Псалма — «Кто разумеет?» — продолжает звенеть над белым шумом мироздания.

#славословие #поэзия #мотив #Псалом_18 #Константин_Бальмонт #Василий_Верещагин #Апофеоз_войны #Марина_Цветаева #Поэма_горы #катастрофа #белый_провал #Кто_разумеет #анализ