Часть 4. в опасности среди эскимосов. in danger am

Люди очень воодушевляются рассказами об исследованиях Северного полюса. Они также восхваляют немногочисленных сотрудников Королевской конной полиции Северо-Западных территорий, которые в наши дни патрулируют арктическое побережье в устье реки Маккензи. Но мало кто знает о героях-миссионерах, которые отправлялись в эти пустынные края, преодолевая трудности и даже рискуя жизнью, чтобы нести слово Божье эскимонам, живущим там. Это был мистер Бомпас, который первым отправился миссионером на арктическое побережье в устье реки Маккензи, пережил множество опасностей и чудом избежал смерти. Его история — одна из самых захватывающих в анналах миссионерства.
Во время путешествия в Форт-Юкон он встретил в Форт-Макферсоне нескольких эскимосов, которые попросили его пойти с ними на побережье. Он не мог выбросить из головы этих несчастных людей, поэтому весной вернулся через горы, чтобы навестить их. Эти коренные жители с их странными, грубоватыми манерами глубоко тронули его благородную душу, и он выразил свои чувства к ним следующими прекрасными словами:
«На похоронах великого герцога Веллингтона считалось знаком особого почтения, что на траурной церемонии должен присутствовать хотя бы один солдат из каждого подразделения и полка британской армии. И это часть славы Спасителя, что в Его корону вложен хотя бы один драгоценный камень из каждого племени заблудшей человеческой расы. Для нас большая честь попытаться добыть для нашего Господа хотя бы один такой драгоценный камень даже из самого отдаленного племени».
Покинув Форт-Макферсон 18 апреля 1870 года, мистер Бомпас отправился вниз по реке в сопровождении двух эскимосов, которые везли небольшие сани с одеялами и провизией. По пути он получил сообщение от вождя эскимосов с просьбой вернуться, так как туземцы «голодали и ссорились, а одного из них только что зарезали в споре из-за табака». Но это послание не произвело на миссионера никакого впечатления. Он был занят служением своему Учителю и знал, что тот позаботится о Своем слуге. Не дрогнув, он смело двинулся вперед.
Три дня они шли без каких-либо затруднений, разбивая на ночь лагерь на берегу реки и разводя небольшой костер из сломанных веток. Но весеннее солнце светило очень ярко, и мистер Бомпас ослеп от снежной слепоты. Это распространенное на Севере заболевание, и только те, кто сам сталкивался с ним в пути, могут в полной мере понять, что оно собой представляет.
«По мере того как солнце поднимается все выше, — писал мистер Бомпас, — и в марте и апреле его лучи становятся все ярче, долгая прогулка по снегу в солнечную погоду начинает утомлять глаза из-за слепящего света. Особенно это заметно при переходе через широкое озеро или спуске по полноводной реке, где нет темных сосен, которые могли бы смягчить взгляд, а есть лишь бескрайнее снежное пространство».
«В результате через некоторое время возникает острое воспаление глаз. В конце концов они могут полностью закрыться, что приведет к временной слепоте, сопровождающейся сильной жгучей болью... Во время острой стадии снежной слепоты путешественник чувствует себя совершенно беспомощным и, подобно колдуну Елимасу или самому святому Павлу, «ищет, кто бы его вел за руку».»
Три дня в кромешной тьме он шел, держась за руку местного мальчика, преодолевая около 25 миль в день, пока не добрался до первого эскимосского лагеря. Это был всего лишь снежный дом, и войти в него с закрытыми глазами, спотыкаясь на каждом шагу, было крайне неприятно.
О том, что представляет собой снежный дом, рассказывает преподобный мистер Уиттакер, который много лет спустя жил среди эскимосов на острове Хершел.
«Я пробыл, — говорит он, — в деревне [Китлигагзуит] всего две недели, и это было самое некомфортное время, главным образом из-за холода. Сейчас все живут в снежных домах, а температура, необходимая для поддержания тепла в снежном доме, не способствует комфорту белого человека. Я постоянно и почти непрерывно страдал от холода в руках и ногах, и никакая одежда не могла их согреть. Казалось, что кровь у меня застаивается и не согревает меня. От сильного холода я ужасно проголодался, и, хотя оленины было вдоволь, мне хотелось чего-нибудь жирного, и в конце концов я решил попробовать мясо белого кита, которое с лета пролежало в земле. Оно было очень жирным и даже обжигало горло, но через некоторое время я с удовольствием его съел. Его едят полузамороженным — разумеется, в сыром виде.
«В доме, где я остановился, жили две семьи эскимосов, семь человек, и я — все в одной комнате размером с обычную спальню. Там мы ели, пили, спали и вели привычный образ жизни. Дома такие же, как на любых картинах с арктическими пейзажами. В них нет огня, кроме большой лампы на тюленьем жире, на которой они готовят».
Однако мистер Бомпас не придавал значения таким страданиям. «Это радость, — сказал он однажды. — Первый след на земле, оставленный нашим воскресшим Спасителем, был кровавым следом от гвоздей, и ради распространения Евангелия я тоже готов страдать».
После одного дня отдыха в снежном домике он снова прозревал и, продвигаясь вперед, добрался до другого лагеря. Его появление в каждом из этих мест, как он нам рассказывает, «вызывало всеобщее внимание и любопытство, поскольку до него европейцев там не было».
В этом лагере его беспокоили «крики и танцы» прямо на том месте, где он лежал. Это происходило из-за того, что какая-то старуха «делала лекарство — то есть колдовала, чтобы вылечить человека, который был или считался больным». Мистер Бомпас, не в силах выносить это жуткое сумасбродство, попытался остановить их, сказав, что все эти колдовства — сплошная ложь, после чего старуха набросилась на миссионера и в весьма грубой форме дала ему волю. После этого он покинул это место и отправился в другой лагерь, где лёг и «хорошо выспался». На следующее утро, увидев человека, из-за которого у него возникли все эти неприятности, мистер Бомпас обнаружил, что у того болит голова, и дал ему «маленький кусочек мыла и несколько крупинок квасцов, чтобы он их втер». Когда через некоторое время он снова увидел этого человека, тот сказал, что его колдовство очень сильное.
Какие призрачные надежды возлагал этот миссионер на то, что ему удастся возвысить и спасти столь диких и необузданных созданий, которые постоянно его окружали! И все же многое его привлекало. Он смотрел глубже, чем на первый взгляд, и, тщательно изучая их, видел, что есть много поводов для оптимизма. Он заметил, с какой изобретательностью эскимосы изготавливают орудия труда «из любого старого железа, которое им удается раздобыть, — напильников, пил и т. д., — из которых они выковывают ножи, шила и другие инструменты, с помощью которых строят лодки и каноэ, а также стрелы, луки, копья, рыболовные крючки, сети и снасти, сани и все остальное, что нужно для охоты, а также мебель для своих шатров».
Он изучил их религиозные верования и обнаружил, что они очень примитивны. Они были склонны ко лжи, воровству и даже к поножовщине. «Они исполняли языческие танцы, пели, колдовали и во многом полагались на заговоры и амулеты». Однако, проанализировав все это, он пришел к выводу, что они верили в двух духов: в одного — «злого, по имени Атти, который, по-видимому, символизирует холод и смерть и которого они пытаются изгнать или умилостивить с помощью амулетов и заклинаний». С другой стороны, у них было смутное представление о добром духе, связанном с солнцем, как об источнике тепла и жизни». Их смутное представление о рае было связано с «вечной весной», а служителей, приносящих им вести о мире за пределами их мира, они называли «детьми солнца». Он также узнал, что у них есть предание о сотворении мира и о происхождении человечества от одной пары.
Несмотря на то, что порой он считал их очень вероломными, в них все же сохранился дух истинного гостеприимства, который, по его мнению, можно было раздуть до предела и который привел бы к большим переменам. Самой большой трудностью для него был язык, и он считал, что лучше всего было бы привезти эскимоса-христианина с Лабрадора, поскольку моравские миссионеры там и в Гренландии за долгие годы работы овладели этим языком.
Несмотря на то, что языковой барьер был серьезным препятствием, мистер Бомпас решил сделать все, что в его силах. Он собрал множество эскимосских слов и, благодаря своим выдающимся лингвистическим способностям, за короткое время добился значительных успехов. Он обнаружил, что эскимосы с готовностью идут на контакт, и говорит:
«Они с большой благодарностью приняли те небольшие наставления, которые я смог им дать. В то же время их невежество и беспечность настолько велики, что в настоящее время они, похоже, совершенно не способны проникнуться религиозными обрядами. Когда они видят мои книги, то думают только о том, как бы превратить их в табак, и, по правде говоря, в настоящее время курение — единственное, что для них важно».
Он сопровождал их в различных охотничьих и рыболовных вылазках и не упускал возможности понаблюдать за ними и завоевать их расположение. Он стоял рядом с ними, пока они часами ловили рыбу в прорубях во льду, и, видя их упорство, сам набирался сил для более важной задачи — ловли душ. Вот что он пишет об этом:
«Мы можем восхищаться терпением эскимоса, который часами высматривает тюленя у дыхала, и таким же упорством должен обладать пастырь душ. «Господи, мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но по Твоему слову я спущу сеть».
В холодную погоду мистер Бомпас спал с эскимосами в их маленьких тесных хижинах, и неудобства, которые он испытывал, должно быть, были велики, о чем свидетельствуют следующие слова:
«Эскимосы спят в своих палатках, укрывшись оленьими шкурами, все вместе в ряд, занимая всю ширину палатки; если шкур не хватает на один ряд, они начинают второй ряд в изножье кровати, головой в другую сторону. Я всегда старался начинать второй ряд с края палатки и таким образом обычно спал без неудобств, разве что иногда кто-то упирался мне в бок ногой. В то же время надо признать, что эскимосы довольно шумные, часто разговаривают и поют большую часть ночи, особенно мальчики. А если приезжают гости и в палатке становится тесно, это не очень приятно.
Когда потеплело, мистер Бомпас стал разбивать лагерь в одиночестве и обнаружил, что так гораздо лучше. Дни стали такими длинными, что ему было трудно понять, какое сейчас время суток, и он «посчитал благоразумным» не брать с собой часы. Миссионер редко рассказывал о своих трудностях, но, если вдуматься в те немногие слова, которые он произносит, становится ясно, что они были необычными.
В письме к миссис Лофт в Англию мистер Бомпас дал яркое описание этих эскимосов.
«Вам было бы нетрудно понять, — писал он, — и даже прочувствовать все это, если бы вы так захотели. Сначала отправляйтесь и проведите ночь в первом же цыганском таборе, который найдете у какой-нибудь дороги, — это и есть жизнь среди индейцев. Оттуда отправляйтесь к ближайшему зажиточному фермеру и проведите ночь в его свинарнике (разумеется, со свиньями) — это и есть жизнь среди эскимосов». Поскольку в этом и заключается суть, думаю, мне не нужно ничего объяснять. Трудности, с которыми вы столкнулись бы, пытаясь пролезть в хлев через отверстие, подходящее разве что для свиньи, были именно такими, как в случае с эскимосскими домами. Что касается повадок ваших компаньонов, то преимущество, скорее всего, было бы на стороне свиней, и уж точно они были бы в более безопасном положении. Вы не поверите в правдивость этого небольшого сравнения, а тем более не поверите, если я расскажу вам все подробности! Поэтому я предпочитаю хранить молчание, чтобы не сталкиваться с вашим недоверием. Но если бы мне снова пришлось их навестить, я бы сравнил это с ночевкой в берлоге белого медведя. В первый раз, по милости Божьей, он не показал своих клыков.
«Привяжите себя к тачке или садовому катку, а потом, завязав глаза, представьте, что я, ослепленный снегом, тащу свои сани к эскимосскому лагерю, который представляет собой белый улей диаметром около шести футов, с проходом для пчел чуть большего размера...» Что касается костюма, то тут ничего не поделаешь, разве что одеяло всегда будет для нас хорошей накидкой. Но возьмите в руки большой разделочный нож, и он сам по себе превратит вас в эскимо без дополнительных атрибутов.
«Если вы надышитесь табачным дымом или надышитесь испарениями от древесного угля, то поймете, как эскимосы одурманивают себя табаком, а бечевник даст вам некоторое представление о том, как сладко пахнет в их лагерях. Вы обнаружите, что жирный сырой бекон по вкусу очень похож на китовый жир, а слегка подслащенное ламповое масло можно спутать с тюленьим жиром». Крыс, без сомнения, можно есть и дома, как и здесь, только без мускусного привкуса. Но чтобы насладиться хорошим эскимосским обедом, вам понадобится немного подпорченной сырой рыбы.
«Сложите большой черный конский хвост на макушке и еще по одному — по обеим сторонам лица, и у вас получится головной убор, как у арктической женщины. Затем проткните ножом центр каждой щеки и оставьте кончик ручки ножа в отверстии, и вы ощутите приятный комфорт от арктического украшения на щеках. »После этого возьмите дюжину железнодорожных платформ, сцепленных вместе, и загрузите их большими и маленькими буксирными катерами, строительными лесами, шатром, тремя-четырьмя тушами быков, содержимым рыбного ларька и небольшой лавки старьевщика, а затем запрягите всю свою семью и тяните платформы по рельсам из Элфорда в Бостон, используя помощь нескольких собак. Так вы будете очень похожи на эскимосскую семью, которая зимой путешествует со своим скарбом по замерзшему льду. Поскольку я был одним из водителей в такой экспедиции, я говорю исходя из личного опыта.
В письме к своему брату Джорджу он пишет:
«Знаете ли вы, что эскимосы приняли меня за сына Каина, возможно, за Махуджаэля, потому что во время моего визита они рассказали мне, что в первой семье на свете поссорились два брата, один убил другого, и убийце пришлось уйти, и они решили, что белые люди, которые теперь пришли к ним, вероятно, сыновья убийцы».
Несколько лет спустя, говоря об этих эскимосах, он писал:
Мы с преподобным мистером Кэнхэмом часто показывали эскимосам «Иллюстрейтед Лондон ньюс», и когда они видели слона, то узнавали его, очевидно, по хоботу, и восклицали «Калех!» от удивления. Переводчик, эскимос, который хорошо говорит по-английски, рассказал мне, что они знают это животное, потому что, хотя в их стране его уже нет, они думают, что оно исчезло не так давно, судя по найденному телу или скелету. Поскольку известно, что останки слонов находили на побережье Сибири, нет ничего удивительного в том, что их обнаружили в районе реки Маккензи, ведь течение от пролива Беринга направлено на восток. Однако тела могли пролежать во льду тысячи лет, не разлагаясь, и приплыть сюда во время наводнения.
Мистер Бомпас забавно описывает еду, которую он ел, но, судя по его рассказу, она была отвратительной! В 1892 году епископ Рив посетил племя эскимосов, известных как хаски, на востоке, вдоль берега реки Маккензи.
«Все мужчины ушли охотиться на китов, — писал он, — но женщины и дети вскоре подошли и стали разглядывать странного белого человека. Вечером вернулись мужчины. Они удачно поохотились и принесли домой много китов. Здесь ловят белых китов, в среднем от восьми до пятнадцати футов в длину, очень толстых. Их разрезают примерно на шесть частей». Затем с этих кусков снимают шкуру, складывают жир или сало в мешки, а мясо подвешивают сушиться, предварительно нарезав на куски. Этим занимаются женщины. Плавники и хвосты считаются деликатесом и употребляются в пищу в сыром виде. Часть жира и мяса складывают в тайники, чтобы использовать зимой. Тайники представляют собой небольшие углубления в земле глубиной около полутора метров, иногда выстланные бревнами, но чаще ничем не выстланные, кроме льда. После того как китовое мясо постоит в тайнике какое-то время, оно становится очень крепким и готовым к употреблению. Однажды, когда я сидел в одной из палаток, а хаски обедали, мне дали аппетитный кусок плавника — по крайней мере, судя по тому, как его пожирали местные, он должен был быть очень вкусным. Я отрезал совсем маленький кусочек и положил его в рот. Хаски наблюдали, как я ем. Остальное я спрятал в карман, а через некоторое время незаметно вытащил кусочек изо рта. Наверное, они подумали, что я что-то съел, но это было не так, и из-за этого я чуть не лишился ужина. Мысль об этом вкуснейшем китовом филе не давала мне покоя несколько дней. Но тогда он был сырым и не хранился в тайнике несколько дней.
Какое-то время дела у мистера Бомпаса шли очень хорошо, и ему позволяли переезжать с места на место и проповедовать простые истины Евангелия, насколько это было возможно. Но жестокие колдуны, или знахари, следили за ним с подозрением. Им не нравилось, что этот человек с новым учением находится среди них, и они решили избавиться от него. Эскимосы очень боятся злых духов. И вот однажды колдуны сделали шокирующее заявление о том, что в лагере завелись злые духи и что во всем виноват белый человек. Поэтому они решили прогнать их, а заодно и миссионера. Мистер Бомпас пытался уснуть в одном из домов, когда знахари начали вокруг него танцевать и колдовать. Поняв, что отдохнуть не удастся, мистер Бомпас вышел на улицу и завернулся в одеяло. Колдуны последовали за ним и продолжили свои дьявольские пляски. «Только те, — говорит епископ Стрингер, — кто видел эскимосский колдовской танец, могут понять, насколько он дикий и необузданный и какое опустошение он вызывает у тех, кто к нему не привык».
Какое-то время они продолжали шуметь и несколько раз набрасывались на миссионера, чтобы донести до него свою мысль, но Небесный Отец был рядом и защитил Своего верного слугу. Через некоторое время знахари сказали, что выполнили свою задачу и оставят белого человека в живых.
Но мистер Бомпас не придавал особого значения этим словам и понимал, что в любой момент эскимосы могут наброситься на него и разорвать на куски. Вскоре они попытались это сделать. Когда река Маккензи освободилась ото льда, эскимосы начали подниматься вверх по течению, чтобы торговать с Компанией Гудзонова залива в Форт-Макферсоне, и взяли с собой миссионера. Путь пролегал на расстоянии 250 миль, и им встретилось много льда. Несколько дней они продвигались медленно и с большим трудом. Затем они начали злиться друг на друга и, подстрекаемые завистливыми знахарями, стали бросать угрожающие взгляды на белого человека, оказавшегося среди них. Они считали, что он каким-то образом стал причиной всех их бед, и за гневными взглядами последовали угрожающие жесты. Мистер Бомпас понял, что ситуация критическая. Однажды ночью, после необычайно тяжелого дня, в течение которого они почти не продвинулись, туземцы стали настолько враждебно настроены, что мистер Бомпас испугался, что они убьют его еще до рассвета. Но, несмотря на надвигающуюся опасность, верный слуга вверил себя в руки Отца и, обессилев, вскоре уснул.
Его большим другом среди эскимосов был старый вождь по имени Шипатайтук, который первым пригласил его в гости, предложил миссионеру пожить в его лагере, а также принял его с величайшей добротой и радушием. Ему так понравился храбрый молодой белый человек, что он не мог допустить его смерти и приложил все усилия, чтобы спасти его. Он услышал угрожающие слова и, когда заговорщики уже собирались наброситься на свою жертву, велел им подождать, сказав, что хочет кое-что им сообщить, прежде чем они пойдут дальше. Затем он начал рассказывать странную историю, которая произвела сильное впечатление на суеверных аборигенов. Он сказал, что накануне ночью ему приснился удивительный сон. Они плыли вверх по реке и уже почти добрались до форта Макферсон, когда увидели на берегу людей и индейцев из компании Гудзонова залива, вооруженных до зубов и готовых расстрелять их на лодках, если с ними не будет белого человека. После этой истории все заговоры прекратились, а утром, когда мистер Когда Бомпас очнулся, он уже не ловил на себе сердитых взглядов, а туземцы были внимательны и заботливы.
14 июня лед сошел, река очистилась ото льда, и они без дальнейших задержек продолжили путь «и благополучно, с Божьей помощью, прибыли в форт на реке Пил 18 июня, около полуночи», — пишет мистер Бомпас.
Здесь его очень тепло встретил мистер Эндрю Флетт, офицер, отвечавший за пост меховой компании. Вот что мистер Бомпас пишет о нем:
«Его влияние на эскимосов, как и на индейцев, было весьма благотворным на протяжении всего времени его пребывания среди них — а это почти десять лет. Своим последовательным и достойным поведением, а также вниманием к религиозным обязанностям он во многом способствовал миссионерской деятельности. За последние двенадцать месяцев я не раз убеждался в его личной доброте по отношению ко мне».
В этом прекрасном, искреннем рассказе о работе и доброте одного человека мы видим, как миссионера поддерживали в его нелегком труде искренними словами сочувствия и гостеприимством, где он мог отдохнуть после долгих путешествий. Мистер Бомпас был в большом долгу перед миссис Флетт, которая оказала ему большую помощь в изучении языка лушье. На мирян Церкви Христа возложена благородная задача — поддерживать своих лидеров в их напряженной борьбе с силами тьмы. Мистер Бомпас больше никогда не смог навестить ту группу эскимосов на реке Маккензи, но он никогда не забывал о них, часто мысленно обращался к ним и говорил, что «нет ничего теплее, чем рука хаски». Его визит не прошел даром. Он жил среди них, делил с ними их скромные жилища, и, хотя они не могли понять его и до конца осознать его учение, они чувствовали его любовь к ним и еще долгие годы отзывались о нем с величайшим почтением.
****************
People get very much excited over the North Pole explorations. They praise, too, the few men of the Royal North-West Mounted Police, who in these days patrol the Arctic coast at the mouth of the Mackenzie River. But how few know about the missionary heroes who have advanced into those desolate regions, facing hardships and even death to bear the Gospel message to the Eskimo living in those places. It was Mr. Bompas who first went as a missionary to the Arctic coast at the mouth of the Mackenzie River, and the story of his experiences and narrow escape from death is one of the most thrilling in missionary annals.
On a journey to Fort Yukon he had met a number of Eskimo at Fort McPherson, who requested him to go with them down to the coast. He could not get these poor creatures out of his mind, so in the spring he went back over the mountains for the purpose of visiting them. These natives, with their strange, uncouth manners, strongly appealed to his noble nature, and he expressed his feelings for such in the following beautiful words:
“At the funeral of the great Duke of Wellington, it was considered to be a mark of solemn respect that the obsequies should be attended by one soldier from every part and regiment of the British army; and it is a part of the Saviour’s glory that one jewel be gathered to His crown from every tribe of the lost human race. It is an honour to seek to secure for our Lord one such jewel from even the remotest tribe.”
Leaving Fort McPherson on April 18, 1870, Mr. Bompas started down the river in company with two Eskimo, hauling a small sled with blankets and provisions. On the way he received a message from the Chief of the Eskimo telling him to go back, as the natives “were starving and quarrelling, and one had just been stabbed and killed in a dispute about some tobacco.” But this message had no effect upon the missionary; he was busy in his Master’s service, and he knew that same Master would take care of His servant, and undaunted, he pressed bravely forward.
For three days they continued to travel without any difficulty, camping at night on the river-bank, and making a small fire of broken boughs. But the glare of the spring sun was very severe, and Mr. Bompas was stricken with snow-blindness. This affliction is one common in the North, and only those who have themselves suffered on the trail can fully realize what it means.
“As the sun rises higher,” wrote Mr. Bompas, “and has more power in the months of March and April, to walk long over the snow in the sunlight becomes distressing to the eyes from the dazzling brightness. This is especially the case in traversing a wide lake or in descending a broad river, where there are no near forests of dark pines to relieve the gaze, but an unbroken expanse of snow.
“The effect of this is to produce, after a time, acute inflammation of the eyes. These, in the end, may be so entirely closed as to involve a temporary blindness, accompanied by much smarting pain.... The voyager feels very helpless during the acute stage of snow-blindness, and, like Elymas the sorcerer, or St. Paul himself, he ‘seeks some one to lead him by the hand.’”
For three days in awful darkness he was led by the hand of the native boy, making about twenty-five miles a day, till the first Eskimo camp was reached. It was only a snow-house, and to enter it with closed eyes, stumbling at every step, was a most disagreeable introduction.
A description of what a snow-house is like is given by the Rev. Mr. Whittaker, who years afterwards lived among the Eskimo at Herschel Island.
“I remained,” he says, “at the village [Kitligagzooit] just two weeks, and a most uncomfortable time it was, principally on account of the cold. They are all in snow-houses now, and the temperature required to preserve a snow-house will not conduce to a white man’s comfort. I suffered constantly and almost unremittingly with cold hands and feet, and no amount of clothing would keep them warm. My blood appeared to stagnate and afford me no heat. The intense cold made me ravenously hungry, and although deer meat was plentiful, I craved fat, and at length was tempted to try some of the white whale that had lain in the ground since summer. It was strong, even burning my throat, but after a little I ate it with relish. It is eaten about half-frozen—raw, of course.
“In the house where I stayed were two Huskie families, seven of them and myself all in one room about the size of an ordinary bedroom. There we ate, drank, slept, and lived the daily round. The houses are just such as you may see in any pictures of Arctic scenes. There is no fire in them except the big seal-oil lamp, over which they do much of their cooking.”
And yet such sufferings were little considered by Mr. Bompas. “They are delights,” he once said. “The first footprint on earth made by our risen Saviour was the nail-mark of suffering, and for the spread of the Gospel I, too, am prepared to suffer.”
After one day of rest in the snow-house, he recovered his sight, and then, moving forward, reached another camp. His appearance at each place, so he tells us, “excited a great deal of observation and curiosity, as they had never had a European among them in the same way before.”
In this camp he was disturbed “by yelling and dancing” on the very spot where he was lying. This was caused by an old woman “making medicine—that is, conjuring in order to cure a man who was, or was thought to be, sick.” Mr. Bompas, unable to stand the terrible confusion, tried to stop them by saying that medicine-making was all a wicked lie, whereupon the old woman threw herself upon the missionary, and in no gentle manner vented upon him her wrath. After this he left the place and betook himself to another camp, where he lay down and “enjoyed a good night’s rest.” Next morning, seeing the man who was the cause of all the trouble, Mr. Bompas found he was suffering from a sore head, for which he gave him a “small piece of soap and a few grains of alum to rub it with.” When he saw the man some time later, he was told that his conjuring was very strong.
What a forlorn hope lay before this missionary in trying to uplift and save such wild, uncouth creatures, who were ever around him! Yet there were many things which appealed to him. He looked deeper than the mere surface, and, studying them very carefully, saw there was much cause for encouragement. He noticed how ingenious the Eskimo was in the formation of implements “out of any old iron which he is able to obtain, such as files, saws, etc., from which he will forge variously shaped knives, gimlets, and other tools, with which he constructs his boats and canoes, as well as arrows, bows, spears, fishing-hooks, nets and tackle, sledges, and all other implements for the chase, as well as furniture for his tent.”

He studied their religious instincts, and found they were very low. They were addicted to lying, stealing, and even stabbing. “They practised heathen dances, songs, and conjuring, and placed much dependence upon spells and charms.” And yet, sifting all this, he found they believed in two spirits: one “an evil, named Atti, which seems to symbolize cold and death, and which they seek to exorcise or appease by their charms and spells; the other, a dim idea of a good spirit connected with the sun, as the source of warmth and life.” Their faint idea of heaven was that of a “perpetual spring, and the name they give to ministers who bring them tidings of the world above is ‘Children of the Sun.’” He also learned that they possessed a tradition of the Creation, and of the descent of mankind from a single pair.
Though he found them at times very treacherous, yet there was a spirit of true hospitality still existing, which he felt could be fanned into a flame, and which would work a great change. His own difficulty was the language, and he maintained that the best hope would be to bring a Christian Eskimo from Labrador, as the Moravian missionaries there and in Greenland had mastered the language in the course of many years’ labour.
Though the language was a great obstacle, still Mr. Bompas determined to do the best he could. He collected many Eskimo words, and, with his remarkable linguistic ability, made fair progress in a short time. He found they expressed great willingness to be taught, and he says:
“They have received the little instruction I have been able to give them with great thankfulness. At the same time, their ignorance and carelessness are so great that they seem quite unable at present to apprehend the solemnities of religion. The chief idea they have in seeing my books is to wish that they could be metamorphosed into tobacco, and, indeed, at present smoking seems to be the sole object of their lives.”
He accompanied them on their various hunting and fishing journeys, and lost no opportunity of studying them and winning their affection. He stood by their side as they fished for hours through holes in the ice, and, observing their great patience, he himself became strengthened in the greater task of fishing for souls, and expresses the thought in the following words:
“We may admire the patience of an Eskimo fishing for hours over the blow-hole for a seal; and such should be the perseverance of a watcher for souls. ‘Lord, we have toiled all night, and have taken nothing; nevertheless, at Thy word I will let down the net.’”
During the cold weather Mr. Bompas slept with the Eskimo in their small, crowded houses, and the inconvenience he suffered must have been great, as the following words will show:
“The Eskimo sleep in their tents between their deer-skins, all together in a row extending the whole breadth of the tent; and if there are more than enough for one row, they commence a second at the foot of the bed, with the head turned the other way. For myself, I always took care to commence the second row, keeping to the extremity of the tent, and thus generally rested without inconvenience, except, perhaps, a foot thrust occasionally into my side. At the same time, it must be confessed that the Eskimo are rather noisy, often talking and singing a great part of the night, especially the boys; and if any extra visitors arrive, so that the tent is overfull, it is not exactly agreeable.”
When the warmer weather arrived, Mr. Bompas began to camp by himself outside, and found it much better. The days became so long that he found it difficult to tell what time of the day or night it was, as he “thought it most prudent” not to carry his watch with him. Seldom did the missionary speak of his hardships; but, reading between the lines of the few words he utters, one can see they were of no ordinary nature.
In a letter to Mrs. Loft, in England, Mr. Bompas gave a vivid description of these Eskimo.
“It would be easy for you to realize,” he wrote, “and even experience, the whole thing if so minded. First go and sleep a night in the first gipsy camp you can find along some road-side, and that is precisely like life with the Indians. From thence go to the nearest well-to-do farmer and spend a night in his pig-sty (with the pigs, of course), and this is exactly life with the Eskimo. As this comprises the whole thing in a nutshell, I think I need give you no further description. The difficulty you would have in crawling or wriggling into the sty through a hole only large enough for a pig was exactly my case with the Eskimo houses. As to the habits of your companions, the advantage would be probably on the side of the pigs, and the safety of the position decidedly so. As you will not believe in the truth of this little simile, how much less would you believe if I gave you all particulars! So I prefer silence to exposing myself to your incredulity; but if I had to visit them again, I should liken it rather to taking lodgings in the den of a polar bear. The first time, in God’s good providence, he did not show his claws.
“Harness yourself to a wheelbarrow or a garden-roller, and then, having blindfolded yourself, you will be able to fancy me arriving, snow-blind and hauling my sledge, at the Eskimo camp, which is a white beehive about six feet across, with the way a little larger than that for the bees.... As to one’s costume, you cannot manage that, except that a blanket is always a good cloak for us; but take a large butcher’s knife in your hand, and that of itself will make you an Eskimo without further additions.
“If you will swallow a chimneyful of smoke, or take a few whiffs of the fumes of charcoal, you will know something of the Eskimo’s mode of intoxicating themselves with tobacco, and a tanyard will give you some idea of the sweetness of their camps. Fat, raw bacon, you will find, tastes much like whale blubber, and lamp oil, sweetened somewhat, might pass for seal fat. Rats you will doubtless find equally good to eat at home as here, though without the musk flavour; but you must get some raw fish, a little rotten, to enjoy a good Eskimo dinner.
“Fold a large black horse’s tail on the top of your head, and another on each side of your face, and you will adopt exactly the Arctic lady’s head-gear; then thrust a knife through the centre of each cheek, and leave the end of the knife-handle permanently in the hole, and you will experience the agreeable comfort of the Arctic cheek ornament. After this, get a dozen railway trucks tackled together, and load them with large and small tow-boats, scaffold-poles, a marquee, three or four dead oxen, the contents of a fishmonger’s stall and of a small rag-shop, and then harness all your family, and draw the trucks on the rails from Alford to Boston, with a few dogs to help, and thus you will have a very close resemblance to an Eskimo family travelling in winter with their effects over the frozen ice. As I have formed one of the haulers on such an expedition, I speak from personal experience.”
Writing to his brother George, he says:
“Do you know that the Eskimo took me for a son of Cain, probably Mahujael, for they said on my visit that in the first family in the world two brothers quarrelled, and the one killed the other, and the murderer had to wander away, and they concluded that the white men who now came to meet them were probably sons of the murderer.”
Several years later, referring to these Eskimo, he wrote:
“Both the Rev. Mr. Canham and myself often showed the Eskimo the Illustrated London News, when, on meeting with an elephant, they would recognize it, apparently by its trunk, exclaiming ‘Kaleh!’ as an exclamation of surprise. The interpreter, an Eskimo, who speaks English well, told me that they knew the animal, because, though not now alive in their country, they thought it was not long since it was so from finding its body or skeleton. As elephant bodies are known to have been found on the Siberian coasts, it is still less strange that they should be found near the Mackenzie, for the current sets eastward from Behring’s Strait. The bodies might, however, lie embedded in the ice for thousands of years without decomposition, and may have been floated hither at the time of the flood.”
Mr. Bompas gives an amusing account of the food he ate, but from the description, how disagreeable it must have been! Bishop Reeve made a visit in 1892 to a tribe of Eskimo, known as Huskies, eastward along the shore of the Mackenzie River.
“The men were all out hunting whales,” he wrote, “but the women and children soon came around and gazed at the strange white man. In the evening the men came in. They had had a successful day’s hunt, and hauled home many whales. The whales they catch here are white whales, averaging from eight to fifteen feet in length, and very stout. These they cut up into about six pieces. Then they skin these pieces, and put the fat or blubber into bags, and hang up the meat to dry, first cutting it into slices. This is the work of the women. The fins and tails seem to be considered delicacies, and are eaten raw. Some of the fat and meat is stowed away in caches for winter use. These caches are small holes in the ground, about five feet deep, sometimes lined with logs, but generally without any lining except the frost. The whale meat becomes very strong after being in these a while in the summer, and then it is ready to eat. One day, sitting in one of the tents, while the Huskies were having one of their many meals, I was given a delicious piece of fin—at least, by the way the natives were devouring it, I thought it must be delicious. I cut off a very small piece and put it into my mouth. The Huskies were watching to see how I would like it. I slipped the rest into my pocket, and after a while slyly got that piece out of my mouth. I suppose they thought I had eaten some, but I had not, and I nearly lost my dinner in the bargain. The thought of that delicious whale-fin haunted me for days; but then it was raw, and had not been pickled in a cache for several days.”
For a time things went very well with Mr. Bompas, and he was allowed to move from place to place and teach the simple truths of the Gospel as far as he was able. But the cruel conjurers, or medicine-men, were watching him with suspicious eyes. They did not like the man to be in their midst with the new teaching, and they therefore determined to get rid of him. Now the Eskimo have a great dread of evil spirits. So one day the conjurers made the startling announcement that evil spirits were in the camp, and that the white man was the cause of them. They determined, therefore, to drive them out, and also to drive out the missionary from their midst. Mr. Bompas was trying to sleep in one of the houses when the medicine-men began to dance and conjure about him. Finding it impossible to get any rest, Mr. Bompas went outside, and there rolled himself up in his blanket. The conjurers followed him, and continued their diabolical noise. “Only those,” says Bishop Stringer, “who have seen the Eskimo conjuring dance can realize how wild and savage it is, and how desolate a feeling it brings to one not accustomed to it.”
For a while they continued the noise, and several times they jumped upon the missionary in order to enforce their meaning, but the Heavenly Father was watching, and delivered His faithful servant. After a while the medicine-men said they had accomplished their purpose, and would let the white man live.
But Mr. Bompas did not put much dependence on these words, and knew that at any time they might turn upon him and tear him to pieces. This they attempted to do not long after. It happened, when the ice had gone out of the Mackenzie River, the Eskimo began to move up-stream to trade with the Hudson’s Bay Company at Fort McPherson, taking the missionary with them. It was a voyage of 250 miles, and much ice was encountered. For days they made slow progress, and laboured hard. Then they became angry with one another, and, stirred by the jealous medicine-men, also cast threatening glances upon the white man in their midst. They imagined that in some way he was the cause of all their trouble, and angry glances were followed by threatening gestures, and Mr. Bompas realized the situation was most critical. One night, after a day of unusually hard work—when little progress had been made—the natives became so hostile that Mr. Bompas feared they would take his life ere morning. But, notwithstanding the impending danger, the faithful servant committed himself to the Father’s keeping, and, wearied out, soon fell asleep.
His great friend among the Eskimo was the old chief, Shipataitook by name, who had at the first invited him to visit them, offered the missionary the use of his camp, and entertained and fed him with the greatest kindness and cordiality. He had taken such a fancy to the brave young white man that he could not see him murdered without making an effort to save him. He had heard the threatening words, and when the plotters were about to fall upon their victim, he told them to wait, as he had something to tell them before they proceeded farther. Then he began a strange story which, falling upon the ears of the naturally superstitious natives, had a great effect. He told them he had a remarkable dream the night before. They had moved up the river, and were almost at Fort McPherson; and as they approached they saw the banks lined with the Hudson’s Bay Company’s men and Indians, all armed ready to shoot them down in the boats if they did not have the white man with them. When this story was told, all plotting ceased; and in the morning, when Mr. Bompas awoke, he found no longer angry glances cast upon him, but the natives were attentive in their care.
On June 14 the ice left them, and the river became clear, and without more detention they continued on their way, “and arrived safely, by God’s help,” says Mr. Bompas, “at Peel’s River Fort on June 18, about midnight.”
Here a most hearty welcome was given him by Mr. Andrew Flett, the officer in charge of the Fur Company’s post, and of him Mr. Bompas wrote in the following words:
“His influence over the Eskimo, as well as the Indians, has been very beneficial, for the whole time of his residence among them—now nearly ten years—and by consistent and honourable conduct, as well as by his attention to the duties of religion, he has done much to assist the work of the missionary. Of his personal kindness to myself I have had much experience during the past twelve months.”
In this beautiful heart-felt testimony to the work and kindness of one man we see how the missionary was cheered in his great labour by earnest words of sympathy and an ever-open door of hospitality, where he could rest from his great journeys. To Mrs. Flett also Mr. Bompas was greatly indebted, for in the study of the Louchieux language she gave him much material aid. Upon the lay members of the Church of Christ devolves a noble work in cheering the hearts and upholding the hands of their leaders in their strenuous battle against the powers of darkness.
Never again was Mr. Bompas able to visit that band of Eskimo along the Mackenzie River, but he ever held them in mind, and often his heart went out to them, and he declared that “there was nothing warmer than the grasp of a Husky’s hand.”
His visit had not been in vain. He had lived among them, shared their humble camps, and, though they could not understand him, nor fully comprehend his message, yet they could understand his love for them, and long years after they spoke of him in the highest terms.