Жизнь эскимосов 6

«Напротив лежанки находится небольшой низкий вход, похожий на собачью будку, через который нужно проползать на четвереньках. На ночь вход заваливают снежным блоком. По обеим сторонам входа (внутри) находится снежная полка такой же высоты, как лежанка, на которую ставят большое черное деревянное блюдо или корыто, выполняющее роль светильника». Небольшой мохообразный нарост по краю этого блюда служит фитилем лампы, который смазан жиром, постоянно пополняемым за счет небольших кусочков сала, подвешенных над пламенем и капающих жиром в блюдо.
«Кажется странной аномалией, что самая холодная из обитаемых стран — это та, где костры считаются излишними. Лампы, конечно, дают много тепла, но в стойбищах все равно холодно. Температура, должно быть, постоянно ниже нуля, иначе снег бы таял. Однако эскимосы не чувствуют холода так, как мы». Их руки и лица более пухлые и мясистые, чем наши, а кровообращение у них более интенсивное, потому что их руки были довольно горячими на ощупь, когда они сидели без движения в своих ледяных лагерях. Главный источник защиты эскимоса от холода — это количество топлива, которое он потребляет в виде китового и тюленьего жира, используемого в пищу. То, что эти крупные животные обитают в полярных морях и служат пищей для этих немногочисленных дикарей, является удивительным доказательством того, что Бог заботится даже о самых ничтожных из Его созданий...
«Эскимосы обычно готовят мясо или рыбу два раза в день — один раз около полудня, а второй — перед сном. Если они голодны в другое время, то едят рыбу или кусок мяса сырыми, то есть замороженными. И это не так отвратительно, как может показаться, потому что замораживание мяса или рыбы — это то же самое, что их термическая обработка, то есть оно делает волокна твердыми и высушивает лишнюю влагу». Даже европейцы в этой стране иногда едят сырую замороженную рыбу и считают ее вкусной и полезной.
«Когда эскимос приходит в гости к соседям, ему всегда предлагают еду — обычно замороженную рыбу, которую он, очевидно, ест с большим удовольствием. Иногда это небольшой кусок замороженного оленины или, что является большим деликатесом, кусок китового или тюленьего жира. Если эскимос приходит в то время, когда готовится еда, ему ставят на стол часть того, что готовится. Похоже, это правило эскимосского гостеприимства».
«Как только наступает весеннее таяние снега, примерно в середине мая, эскимос меняет свой снежный дом на палатку или чум из оленьих шкур, в которой вскоре перебирается на берег реки, где живет, занимаясь рыбной ловлей или охотой на оленей, пока не отправится к морю на промысел тюленей и китов. Осенью, или в конце года, холода наступают рано, и в палатке из оленьих шкур становится неуютно еще до того, как лед и снег станут достаточно плотными и твердыми для строительства снежных домов». В это время эскимосы строят, точнее, выкапывают в берегу реки хижины, которые покрывают бревнами и землей. На ночь они закрывают небольшой вход шкурами и в качестве источника света и тепла используют в основном лампы. В крыше проделывают небольшое окошко из тонкой шкуры или пергамента, но с приближением коротких декабрьских дней солнце почти не показывается, и света становится совсем мало. В снежной хижине кусок прозрачного льда, вставленный в переднюю часть, служит прекрасным окном, и с приближением весны, когда день становится бесконечным, постоянный мрак и темнота арктической зимы сменяются радостным контрастом.
«Это страна контрастов. Зимой мрак такой, что дневной свет кажется чем-то чужеродным. Весной солнце светит так ярко, что глаза болят и слезятся, а то и вовсе слепнут. Зимой термометр показывает около -100 градусов ниже нуля, а летом на солнце — не меньше +100 градусов».
«Эскимос, путешествующий зимой со своей семьей и пожитками, представляет собой довольно впечатляющее зрелище. Около дюжины саней или волокуш запряжены вместе, и на них уложен самый разнообразный скарб и провизия. Рамы для лодок, каноэ, палатки, шесты для палаток и доски, подстилки и одеяла из оленьих шкур, несколько целых оленьих туш, несколько сотен
небольших кусков замороженного оленины или, как большой деликатес, кусок китового или тюленьего жира». Если он заходит в дом во время готовки, ему ставят на стол часть того, что уже готово. Похоже, это правило эскимосского гостеприимства.
«Как только наступает весеннее таяние снега, примерно в середине мая, эскимос меняет свой снежный дом на палатку или чум из оленьих шкур, в которой вскоре перебирается на берег реки, где живет, занимаясь рыбной ловлей или охотой на оленей, пока не отправится к морю на промысел тюленей и китов. Осенью, или в конце года, холода наступают рано, и в палатке из оленьих шкур становится неуютно еще до того, как лед и снег станут достаточно плотными и твердыми для строительства снежных домов». В это время эскимосы строят, точнее, выкапывают в берегу реки хижины, которые покрывают бревнами и землей. На ночь они закрывают небольшой вход шкурами и в качестве источника света и тепла используют в основном лампы. В крыше проделывают небольшое окошко из тонкой шкуры или пергамента, но с приближением коротких декабрьских дней солнце почти не показывается, и света становится совсем мало. В снежной хижине кусок прозрачного льда, вставленный в переднюю часть, служит прекрасным окном, и с приближением весны, когда день становится бесконечным, постоянный мрак и темнота арктической зимы сменяются радостным контрастом.
«Это страна контрастов. Зимой мрак такой, что дневной свет кажется чем-то чужеродным. Весной солнце светит так ярко, что глаза болят и слезятся, а то и вовсе слепнут. Зимой термометр показывает около -100 градусов ниже нуля, а летом на солнце — не меньше +100 градусов».
«Эскимос, путешествующий зимой со своей семьей и пожитками, представляет собой довольно впечатляющее зрелище. Около дюжины саней или повозок запряжены вместе, и на них уложен самый разнообразный скарб и провизия. Лодки, каноэ, палатки, шесты для палаток и доски, подстилки и одеяла из оленьих шкур, несколько целых оленьих туш, несколько сотен замороженных рыб, спрессованных в твердую массу, мебель для палаток, посуда, одежда, рыболовные сети и снасти, а также множество других, на первый взгляд, ненужных вещей — все это беспорядочно свалено на сани, которые тянут мужчины, женщины и собаки, держась за веревки, натянутые по бокам саней, а при попутном ветре им помогает парус.
«Прибытие в лагерь большого количества таких обозов один за другим напоминает прибытие множества железнодорожных поездов, потому что полозья саней сначала покрывают костями, а затем тщательно обледеняют, так что сани скользят по замерзшему снегу, как грузовики по рельсам. Обоз, в котором я участвовал, состоял, кажется, из четырнадцати саней, которые тянули четверо мужчин и мальчиков, три женщины и пять собак». В лагерь, где я остановился, прибыло более десятка таких поездов. Весной все сани складывают на берегу реки, а лодка служит эскимосам средством передвижения в летние месяцы...
«Учитывая малочисленность описываемой нами группы эскимосов и тот факт, что в радиусе 100 миль от них нет других, можно сказать, что Бог по Своему милосердию предусмотрел для них все необходимое. Эта щедрость, похоже, призвана развеять мысли о том, что эти далекие странники, обреченные на суровый климат, отвергнуты Божественной заботой».
На самом деле и сила, и благость Божьи в некотором смысле проявляются в этой стране ярче, чем в других. Иногда, глядя на бескрайние снежные просторы и толстый слой льда, мы вынуждены говорить: «Кто устоит перед Его холодом?» Но еще большее чудо — это когда «Он посылает Свое слово и расточает их». Он повелевает ветру дуть, и воды текут». Эскимосы не знают, как благодарить своего Небесного Отца, который ежедневно посылает им пропитание, и хотя они с радостью и благодарностью выслушали краткую историю евангельской истины, которую я пока смог им поведать, для того, чтобы они обратились от тьмы к свету и от власти сатаны к Богу, требуется та же могучая сила, что растапливает арктические снега и освобождает замерзший океан.
«Что касается характера и привычек эскимосов, то о них лучше отзываться сдержанно. Они, безусловно, добры и гостеприимны, вежливы и услужливы, искусны и изобретательны в ремеслах. Боюсь, следует добавить, что они склонны к вспышкам гнева и угрюмости, ленивы, сонливы, склонны ко лжи, воровству и даже к поножовщине. О других их недостатках лучше умолчать».
«Они исполняют языческие танцы, поют песни и колдуют, и, по-видимому, это составляет большую часть их религии. Однако их танец — это просто перетаптывание с ноги на ногу, их песня — монотонный вопль, а колдовство заключается лишь в криках, ударах в бубен и различных позах и движениях тела». У большинства из них в сумке есть коллекция мелких предметов, которые, как я полагаю, призваны благотворно влиять на их охоту с помощью заклинаний и амулетов. Кроме того, я не вижу, чтобы у них сохранилась какая-либо религия. Они знают о злом духе по имени Атти, который, по-видимому, символизирует холод и смерть и которого они пытаются изгнать или умилостивить с помощью амулетов и заклинаний.
«Их единственное представление о добром духе связано с солнцем как источником тепла и жизни. Учитывая суровость их климата, неудивительно, что в их естественной религии силы добра и зла символизируются теплом и холодом. Если у них и есть представление о рае, то это представление о вечной весне, а служителей, приносящих им вести о мире ином, они называют «детьми солнца». Я не обнаружил у них представлений о загробной жизни». Говорят, что старые эскимосы знали об этом, но молодые забыли. Однако у них есть предание о сотворении мира и о происхождении человечества от одной пары.
ГЛАВА VI
С СЕВЕРА

Однажды, прогуливаясь вдоль реки Юкон, мистер Бомпас вернулся в Форт-Юкон и обнаружил, что его там ждет письмо. Оно было из Англии, от Церковного миссионерского общества, с просьбой отправиться в Лондон, чтобы стать епископом обширной северной епархии Атабаска, которая должна была быть образована. Мистер Бомпас не хотел становиться епископом. Он предпочитал вести жизнь скромного миссионера среди индейцев, которых так любил.
В июле 1873 года он отправился домой с твердым намерением отговорить Церковное миссионерское общество от этой идеи. Впереди его ждало долгое путешествие, полное опасностей и трудностей. Клерк из форта Юкон, отвечавший за пост Американской меховой компании, любезно снабдил его провизией и двумя индейскими парнями, которые вызвались сопровождать его. Вскоре все было готово, и они отправились вверх по реке Поркьюпайн. После двух недель тяжелого и упорного труда они добрались до Скалистых гор. Здесь индейцы оставили его, чтобы он вернулся в форт Юкон, и миссионер в одиночку отправился в путь через горы. Он шел три дня и 6 августа добрался до форта Макферсон на реке Пил во время яростной снежной бури, «из-за которой горы стали почти такими же белыми, как зимой».
О том, что значит пересечь эти горы, можно судить по ужасным испытаниям, выпавшим на долю епископа Стрингера осенью 1909 года. Лучше всего об этом сказал преподобный К. Э. Уиттакер, служивший в Форт-Макферсоне:
«После возвращения епископа из поездки к эскимосам он вместе с мистером Джонсоном, который после одиннадцати лет службы на севере направлялся в Чикаго, собрался пересечь горы по хорошо известному маршруту через Рэт-Ривер и перевал Макдугалла. У них была достаточно большая команда, они выехали из города 1 сентября на хорошем каноэ из Питерборо, но на пятый день один из их проводников-индейцев тяжело заболел, и его пришлось отправить домой, чтобы найти замену. Из-за этого мы потеряли почти неделю, а погода становилась все холоднее, и уровень воды в горных ручьях сильно упал. Однако 20 сентября они пересекли континентальный водораздел. Двое мужчин в одиночку отправились в неизведанный путь. В первый же день им пришлось столкнуться со льдом, но они не сдавались, надеясь найти более полноводную и чистую реку Белл. Верхнее течение Белл было судоходным, но после того, как они миновали горы, течение стало очень слабым, и им снова помешал лед. Они вырубили тяжелые березовые дубинки, чтобы разбивать лед, в надежде добраться до реки Поркьюпайн, которая протекает примерно в 45 милях от вершины. Они застряли и были вынуждены спрятать каноэ и багаж. Что же теперь делать? Дом Ла Пьера был неподалеку, но заброшен. В радиусе 100 миль не было ни одного известного индейского лагеря. Если бы у них были припасы, они могли бы добраться до Старого Ворона или Рампарт-Хауса, но с запасом еды всего на три дня это было немыслимо. Их отправная точка, форт Макферсон, находилась за горами, а снега уже намело по колено, и никто из них не знал тропы. Последнее казалось вполне выполнимым, и они решили рискнуть. Продолжая спускаться по Белл-Ривер пешком, пробираясь сквозь заросли ивы и глубокий снег, они добрались до устья реки Ла-Шут и несколько дней шли вверх по течению, убивая по пути несколько уток и рябчиков, чтобы пополнить скудные запасы провизии. У реки Фулс, притоке с севера, они сбились с пути и целую неделю пробирались по глубокому снегу и еще более глубокому туману вдоль этой реки и близлежащих гор. Вернувшись в устье реки, они три дня мастерили снегоступы и вырезали мокасины для тетивы. Снова поднявшись на Ла-Шют, они взошли на Хай-оф-Лэнд и, ориентируясь по компасу, пересекли три отдельных водораздела, прежде чем вышли к ручью, текущему на восток. Они видели одну овцу и однажды несколько карибу, но те были слишком далеко и быстро убегали. Теперь они питались один раз в день, и порция была меньше четверти обычной. Например, однажды они три дня питались четырьмя рыжими белками и по ложке муки и риса на каждого; в другой раз им дали по ножке белой куропатки на каждого. Они пытались есть мокасины из оленьей кожи, а в итоге перешли на сапоги из тюленьей шкуры. Они очень сытные. Из-за нехватки еды силы их иссякали, и продвижение было медленным. Иногда туман был таким густым, что они едва видели на шаг впереди, и не раз оказывались на краю обрыва. Потом им пришлось делать большие крюки, и так они шли день за днем, иногда ночуя в горах без костра, но чаще всего устраиваясь на ночлег в русле какого-нибудь ручья, где росло несколько ив, и засыпая от усталости. Однажды епископ сказал мистеру Джонсон: «Как ни странно, но в моей голове постоянно всплывают слова: “Иди, трудись, это не напрасно”». На что мистер Джонсон ответил: «Действительно странно, ведь в моей голове постоянно звучит другой гимн: “К труду, к труду! Вы — слуги Божьи”». И вот, несмотря на голод, усталость, туман и неизвестность, сколько еще им предстоит пройти, прежде чем они окажутся в безопасности, их всегда поддерживала твердая надежда на спасение. Когда они наконец спустились по восточному склону и поняли, что, по крайней мере, миновали туманный лабиринт, их охватила уверенность в своих силах, и они двинулись вдоль русла небольшой реки, пока не вышли к реке Пил, в двадцати милях выше этого поста. Здесь они увидели следы снегоступов — первые признаки человеческого присутствия. На следующее утро они добрались до лагеря и потом говорили, что стоило вернуться, чтобы увидеть, с какой добротой и гостеприимством их приняли.
2 сентября мистер Бомпас с двумя другими индейскими парнями на каноэ добрался до форта Симпсон, преодолев расстояние в 800 миль, «после трех недель изнурительной буксировки». После трудного путешествия, в ходе которого ему пришлось бороться с холодным и быстрым течением, 8 октября он добрался до Портидж-ла-Лош, пройдя с июля 2600 миль, «из которых все, кроме 300–400 миль, — против сильного течения».
Из-за холодов ему пришлось задержаться в Портидже на десять дней, и, когда болота достаточно промерзли, он «отправился пешком через лес к озеру Баффало в сопровождении двух слуг компании Гудзонова залива». Добравшись до озера, он с трудом пробрался по свежему льду вдоль берега и в дальнем конце озера нашел лагерь индейцев, которые проводили его до острова Ла-Кросс. Здесь его продержали под стражей десять дней, после чего он отправился на санях с собаками в Грин-Лейк в сопровождении трех служащих компании Гудзонова залива. Погода потеплела, и им пришлось «переплыть одну из рек на плоту».
Из Грин-Лейк они вышли «на равнину Саскачевана» и через пять дней пути добрались до форта Карлтон. Здесь мистер Бомпас посетил поселение Принс-Альберт на берегу Северного Саскачевана и сказал: «Это первое поселение, основанное иммигрантами в этом районе, и оно демонстрирует все признаки растущего процветания и успеха».
Из Карлтон-Хауса в Тачвуд-Хиллс можно было добраться на лошади и санях. Здесь, благодаря доброте почтмейстера, ему предоставили карету и собак, и после путешествия длиной в 400 или 500 миль он добрался до поселения Ред-Ривер.
«Я наслаждался гостеприимством епископа Земли Руперта и архидьякона Коули, — писал мистер Бомпас, — и с большим интересом наблюдал за развитием миссионерской деятельности в колонии». По милости Божьей я добрался до первых домов поселения в последний вечер уходящего года.
После почти шести месяцев скитаний по диким местам я проснулся в новогоднее утро в новой жизни, в окружении цивилизации и общества».
Говорят, что, когда мистер Бомпас добрался до резиденции епископа и спросил, где найти епископа Макрея, слуга принял его за бродягу (из-за его грубой дорожной одежды) и сказал, что его хозяин очень занят и его нельзя беспокоить. Незваный гость был так настойчив, что слуга отправился в кабинет епископа и сообщил ему, что какой-то бродяга хочет его видеть.
«Он, без сомнения, голоден, — ответил епископ. — Проводите его на кухню и дайте ему что-нибудь поесть».
Итак, мистера Бомпаса пригласили в дом, и вскоре он уже спокойно наслаждался супом, одновременно настаивая на том, чтобы его представили хозяину. Услышав разговор и гадая, кто же этот настойчивый незнакомец, в дверях появился епископ, и каково же было его удивление, когда он увидел перед собой ветерана-миссионера.
«Бомпас! — воскликнул он, бросаясь к нему, — это вы?»
Нетрудно представить, какое удовольствие доставил мистер Бомпас этой сценой и как был удивлен добрый и благородный епископ Земли Руперта.
Позвольте мистеру Бомпасу рассказать об остальном путешествии:
«В Манитобе собачий поезд сменили на дилижанс, направлявшийся в Мурхед, конечную станцию американской железной дороги на северо-западе. Холод был пронизывающий, даже несмотря на то, что путешественники были укутаны в шкуры бизонов. Бедные лошади выбились из сил, протащив повозку около пятнадцати миль по снегу, и, несмотря на то, что их часто меняли, в конце концов из-за непогоды путешествие пришлось прервать. В итоге лошади, которых меняли на каждом этапе, за неделю преодолели то же расстояние, которое собаки преодолели за четыре дня, причем с большим комфортом, — то есть 160 миль.
Далее путь продолжился по железной дороге, но из-за того, что в вагонах не горели огни, было очень холодно, и вскоре поезд остановился из-за снежного заноса. Несмотря на то, что его тянули два локомотива, сдвинуться с места не удавалось, пока охранники не откопали колеса вагонов из-под снега.
«В Канаде дилижансы снова стали ходить. Это произошло вскоре после того, как один из них перевернулся в кювете у обочины, преодолевая снежный занос. Пассажиры, сидевшие снаружи, оказались на соседнем поле, где снег, конечно, был достаточно мягким, чтобы смягчить падение. Тем, кто сидел внутри, пришлось несладко».
Далее мы продолжили путь на поезде до Монреаля, но перед въездом в город вагоны сошли с рельсов, что вызвало некоторую тревогу и задержку, которая могла бы увеличиться, если бы у машиниста не было мощной лебедки для возвращения вагонов на рельсы.
«Из Монреаля по железной дороге Гранд-Транк до Портленда я добрался на пароходе «Скандинавия» компании Allan Line. В начале пути мачты, реи и палуба парохода выглядели плачевно из-за толстого слоя льда, но за первый день мы преодолели 200 миль». Однако из-за постоянно усиливающегося встречного ветра суточная скорость снизилась до 100 миль в день, и капитан счел благоразумным убавить пар до минимума, опасаясь, что на кренящемся судне что-нибудь сломается. Спустя тринадцать дней, благодаря умелому управлению капитана Смита, 13 февраля мы благополучно добрались до Ливерпуля под покровительством Провидения.
Этот рассказ призван показать, с какими трудностями сталкивался путешественник в первые годы своих поездок в Англию и обратно. После этого путешествия мистер Бомпас решил в пользу собачьих упряжек.
«В целом, — сказал он, — можно считать, что собаки не уступают лошадям и паровозам как на суше, так и на воде».
Наконец-то солдат вернулся с фронта героем в глазах своих друзей и после долгих лет лишений мог бы насладиться заслуженным отдыхом. Но его мысли были далеко за океаном, на его обширном поле деятельности, и голоса детей дикой природы постоянно призывали его поторопиться. Его беспокоили ограничения, условности и роскошь цивилизованной жизни; тесные улочки были невыносимы, и он тосковал по запаху костра, свободному, свежему воздуху Севера, огромным диким рекам, заснеженным горам и своей смуглой пастве.
Во время своего пребывания в Англии мистер Бомпас выполнял множество поручений, которые отнимали у него много времени. Ему нужно было сделать покупки для жителей Северо-Западной Канады, в том числе шесть золотых часов для шести женщин и пару корсетов для одной из них. Покупка корсетов вызвала у миссионера немало хлопот. Но он никогда не сдавался, и в конце концов покупка была совершена. Стоит ли удивляться, что он предпочел жизнь среди индейцев, которых так мало заботило, во что они одеты?


“Opposite the bed is the small, low entrance, shaped like that into a dog-kennel, through which you have to creep on all-fours. This at night is covered up with a block of snow. On each side of the entrance (inside) is a shelf of snow, of the same height as the bed, on which is placed a large black wooden dish or trough forming the lamp. A little moss along the side of this dish forms the lamp-wick, fed by grease, which is constantly replenished from small lumps of fat hung over the flame, and which drop grease into the dish.
“It seems a strange anomaly, that the coldest inhabited country should be that in which fires are considered superfluous. The heat given out by the lamps is certainly considerable, but still, the camps are cold. The temperature must of course be constantly below freezing-point, or the snow would melt. The Eskimo, however, do not feel the cold as we do. Their hands and faces are of a more plump and fleshy form than ours, and the circulation of their blood is warmer, for their hands felt quite hot to the touch while sitting without exercise in their freezing camps. An Eskimo’s chief resource against the cold is the amount of fuel he consumes internally in the form of whale and seal fat used as food; and the provision of these large animals in the polar sea for the use of these few scattered savages is a remarkable proof of God’s providential care over the meanest of His creatures....
“The Eskimo generally cooks meat or fish twice a day—once about noon, and again the last thing before sleeping at night. If hungry at other times, he will eat a fish or piece of meat raw—that is, frozen; and this is not so disgusting as you might suppose, for the effect of freezing meat or fish is something the same as cooking it—that is, to harden the fibre and dry up the superfluous moisture. Even Europeans in this country sometimes eat a piece of frozen fish uncooked, and find it good and wholesome.
“When an Eskimo visits a neighbour’s house, before he has been sitting long food is always offered him—generally a frozen fish, which he evidently eats with much relish. Sometimes it is a small piece of frozen deer’s meat, or, as a great delicacy, a lump of whale or seal fat. If he happens to come in at the time of cooking, a portion of what is cooked is set before him. This seems to be the rule of Eskimo hospitality.
“As soon as the spring thaw sets in, about the middle of May, the Eskimo exchanges his snow-house for a deer-skin tent or lodge, with which he soon after removes to the river-bank, where he lives by fishing or hunting deer before proceeding to the sea for the seal and whale fishery. In the autumn, or fall of the year, the cold sets in early, and the deer-skin tent becomes uncomfortable before the ice and snow are thick and hard enough for building snow-houses. At this time the Eskimo build, or rather excavate, huts in the river-bank, which they ceil and cover with logs and earth. They close up at night the small entrance with skins, and rely for light and warmth chiefly on their lamps. A small window of thin skin or parchment is made in the roof; but as the short days of December approach the sun hardly shows itself, and daylight is but scanty. In the snow-house a block of clear ice inserted in the front forms a beautiful window, and as spring approaches, and the daylight is perpetual, a cheerful contrast is presented to the constant gloom and darkness of an Arctic winter.
“This is a country of contrast. In winter the gloom is such that daylight seems a passing stranger. In spring the glare is so great that the eye is sore and inflamed, if not blinded by it. In winter the thermometer will stand about 100 degrees below freezing-point, and in summer, in the sun, at least about 100 degrees above it.
“An Eskimo travelling with his family and effects in winter affords quite an exciting display. About a dozen sledges or trucks are harnessed together, and on these are laid a very miscellaneous assortment of property and provision. Boat-frame, canoes, tents, tent-poles, and boards, deer-skin bedding and blankets, several whole deers’ carcasses, some hundreds of
small piece of frozen deer’s meat, or, as a great delicacy, a lump of whale or seal fat. If he happens to come in at the time of cooking, a portion of what is cooked is set before him. This seems to be the rule of Eskimo hospitality.
“As soon as the spring thaw sets in, about the middle of May, the Eskimo exchanges his snow-house for a deer-skin tent or lodge, with which he soon after removes to the river-bank, where he lives by fishing or hunting deer before proceeding to the sea for the seal and whale fishery. In the autumn, or fall of the year, the cold sets in early, and the deer-skin tent becomes uncomfortable before the ice and snow are thick and hard enough for building snow-houses. At this time the Eskimo build, or rather excavate, huts in the river-bank, which they ceil and cover with logs and earth. They close up at night the small entrance with skins, and rely for light and warmth chiefly on their lamps. A small window of thin skin or parchment is made in the roof; but as the short days of December approach the sun hardly shows itself, and daylight is but scanty. In the snow-house a block of clear ice inserted in the front forms a beautiful window, and as spring approaches, and the daylight is perpetual, a cheerful contrast is presented to the constant gloom and darkness of an Arctic winter.
“This is a country of contrast. In winter the gloom is such that daylight seems a passing stranger. In spring the glare is so great that the eye is sore and inflamed, if not blinded by it. In winter the thermometer will stand about 100 degrees below freezing-point, and in summer, in the sun, at least about 100 degrees above it.
“An Eskimo travelling with his family and effects in winter affords quite an exciting display. About a dozen sledges or trucks are harnessed together, and on these are laid a very miscellaneous assortment of property and provision. Boat-frame, canoes, tents, tent-poles, and boards, deer-skin bedding and blankets, several whole deers’ carcasses, some hundreds of frozen fish pressed into a solid mass, tent furniture, utensils, clothes, fishing-nets and implements, with many other seemingly needless stores, are all laden promiscuously on the train, which is propelled by men, women, and dogs, all hauling by lines along the sides of the sledges, and assisted, when the wind is favourable, by a sail.
“The arrival of a large number of such sledge-trains at camp one after another is like so many railway-trains coming in, for the runnels of the sledges are covered first with bone, and this is again carefully coated with ice, so that the sledges run on the frozen snows like trucks on a railway. The sledge-train which I assisted in drawing myself consisted, I believe, of fourteen trucks, hauled by four men and boys, three women, and five dogs. More than a dozen such trains reached the camp at which I was staying. In spring the sledges are all stowed away on the river-bank, and the boat forms the means of conveying the Eskimo’s effects during the summer months....
“Considering the smallness of the number of the Eskimo band we have been describing, and that no others are to be found within about 100 miles, a wonderful provision has indeed been made by God’s good providence for their sustenance. This bounty seems intended on purpose to banish the thought that these distant wanderers, condemned to such severity of climate, are outcasts from the Divine care.
“In fact, both the power and goodness of God are in some respect shown in this country more especially than in others; for while sometimes we are constrained to say, in seeing the vast expanse of snow and the thickness of the ice, ‘Who can stand before His cold?’ yet the greater is the marvel when ‘He sendeth forth His word and melteth them; He causeth His wind to blow, and the waters flow.’ The Eskimo know not to thank their Heavenly Father who gives them their daily supply of food, and though they have heard with gladness and thankfulness the short story of Gospel truth which alone I have been able as yet to communicate to them, yet it requires the same mighty Power which melts their Arctic snows and thaws their frozen ocean to turn them from darkness to light, and from the power of Satan unto God.
“With respect to the character and habits of the Eskimo, it is best to speak reservedly. They are certainly kind and hospitable, civil and obliging, skilful and clever in handicraft. I fear it must be added that they are liable to fits of passion and sulkiness, that they are lazy and sleepy, and addicted to lying, stealing, and even stabbing. Over their other shortcomings it is best to draw a veil.
“They practise heathen dances, songs, and conjuring, and this seems to be the greater part of their religion. Their dance, however, is a mere shuffling of the feet, their song is but a monotonous yell, and their conjuring consists only in yelling and beating the tambourine, and throwing the body into various distortions and attitudes. They possess also, most of them, in a bag, a collection of small, miscellaneous articles, which are intended, I suppose, beneficially to influence their hunting by way of spells and charms. Beyond this I cannot find that they have much religion remaining among them. They know of an evil spirit, named Atti, which seems to symbolize cold and death, and which they seek to exorcise or appease by their charms and spells.
“Their only idea of a good spirit is connected with the sun, as the source of warmth and life; and, considering the severity of their climate, it is not wonderful that their natural religion should symbolize the powers of good and evil by warmth and cold. If they have any idea of heaven, it is that of a perpetual spring, and the name they give to the ministers who bring them tidings of the world above is ‘Children of the Sun.’ I have not found that they have knowledge of a future life. They say the old Eskimo used to know these things, but the young ones have forgotten them. They possess, however, a tradition of the Creation, and of the descent of mankind from a single pair.”
CHAPTER VI
OUT OF THE NORTH

One day when Mr. Bompas was walking along the Yukon River, he returned to Fort Yukon, and found there a letter awaiting him. It was from England from the Church Missionary Society, asking him to go all the way to London to be made Bishop of the vast northern Diocese of Athabasca, which was to be formed. Mr. Bompas did not want to be a Bishop. He preferred to live the life of a humble missionary among the Indians whom he so dearly loved.
In July, 1873, he set his face homewards with the express purpose of turning the Church Missionary Society from the idea. It was a long journey that lay ahead of him, fraught with many dangers and difficulties. The clerk at Fort Yukon, in charge of the American Fur Company’s post, kindly supplied him with provisions and with two Indian lads, who had volunteered for the trip. Soon all was ready, and then the start was made up the Porcupine River; and after two weeks of hard and persevering labour, he reached the Rocky Mountains. Here the Indians left him to return to Fort Yukon, and alone and on foot the missionary began his journey across the mountains. Three days was he in accomplishing the task, and in a furious snowstorm, “which rendered the mountains almost as white as in winter,” reached Fort McPherson, Peel River, on August 6.
What it means to cross these mountains may be learned from the terrible experience of Bishop Stringer during the fall of 1909. It is best given in the words of Rev. C. E. Whittaker, stationed at Fort McPherson:
“After the Bishop’s return from his Eskimo visitation, he outfitted for crossing the mountains by the well-known Rat River and McDougall’s Pass route with Mr. Johnson, who is on his way to Chicago, after eleven years’ service in the north. They had a sufficient crew, leaving here September 1, and a good Peterborough canoe; but on the fifth day one of their Indian men was taken dangerously ill, and he had to be sent home and more help procured. By this nearly a week was lost, and the weather becoming colder, the water got very low in the mountain streams. However, on September 20 they crossed the Divide. The two men attacked an unknown proposition alone. The battle with ice began the first day, but, hoping to find more and clearer water in Bell River, they kept on. The upper reaches of the Bell were easily navigated, but once through the mountains, the current became very slack, and the ice again hindered them. They cut heavy birch clubs to smash the ice, hoping to reach the Porcupine about forty-five miles from the summit. They were stalled, and had to cache their canoe and baggage. What was to be done now? La Pierre’s house was close by, but abandoned. There was not a known Indian camp within 100 miles. Old Crow or Rampart House might be reached in time if they had supplies, but with only three days’ rations it was unthinkable. Their starting-point, Fort McPherson, lay beyond the mountains, and the snow was already deep, and neither of them knew the trail. This last only seemed not impossible, and they decided to undertake it. Continuing down the Bell on foot, through the rough willows and deep snow, they struck the mouth of the La Chute River and followed it up-stream for several days, killing here and there a few ducks and spruce grouse to eke out their scanty fare. At Fool’s River, coming in from the north, they missed the trail, and spent a whole week wallowing through deep snow and deeper fog in this river and on the mountains near it. Returning to the mouth, they spent three days making snow-shoes and cutting up moccasins for webbing. Again ascending the La Chute, they climbed the Height of Land, and, working by compass, they crossed three distinct Divides before reaching an east-flowing stream. They saw one sheep, and once some caribou, but at too great a distance, and going fast. They were now living on one meal a day, and that meal was less than one quarter of an average meal. For instance, at one time four red squirrels and a spoonful each of flour and rice fed them three days; another day they had a leg of ptarmigan each. They tried eating moccasin leather, and ended on messinke boots or muckalucks, which are made of raw seal-skin. These are found very nourishing. Food being so scarce, their strength failed and their progress was slow. At times the fog was so dense that they could scarcely see a step ahead, and more than once they trod on the verge of a precipice. Then they had to make long detours, and so they continued day after day, some nights sleeping on the mountains without fire, but generally in some creek-bed with a few willows, sleeping from very weariness and exhaustion. Once the Bishop said to Mr. Johnson: ‘It is curious, but there is ever rising up in my mind the words, “Go, labour on, ’tis not for naught.”’ And Mr. Johnson replied: ‘It is curious indeed, for in my mind there constantly repeats itself that other hymn, “To the work, to the work! ye are servants of God.”’ And so, though famished, and worn, and fog-bound, and never knowing how far they had yet to go to safety, they were ever buoyed up with a strong hope of ultimate escape. When they finally descended an eastern slope, and knew that they were at least past the maze of fog, a thrill of assurance gave them renewed energy, and they followed the bed of a small river until they came into the Peel, twenty miles above this post. Here they saw snow-shoe tracks, the first signs of any human habitation, an Indian having lately passed by that way trapping. Early next morning they reached an encampment, and they afterwards declared it was worth coming back to see the kindness and hospitality with which they were received.”
Starting again by canoe, Mr. Bompas, with two other Indian lads, reached Fort Simpson, a distance of 800 miles, on September 2, “after three weeks of fatiguing towing.” Pushing on his way, after a difficult journey, contending with the cold and swift stream, he reached Portage la Loche on October 8, having travelled 2,600 miles since July, “and all, except about 300 to 400 miles, against a strong current.”
Owing to the cold weather he was forced to remain at the Portage for ten days, and when the swamps were sufficiently frozen, he “started on foot through the woods to Buffalo Lake in company with two servants of the Hudson’s Bay Company.” Reaching the lake, he travelled with some difficulty on the fresh ice around the margin, and at the farther end found a camp of Indians, who guided him to Isle ; la Crosse. Here a detention of ten days was made, and then he left with dogs and sledge for Green Lake, with three employ;s of the Hudson’s Bay Company. The weather becoming milder, they were forced “to cross one of the intervening rivers on a raft.”
From Green Lake they entered “on the plain country of Saskatchewan,” and after a walk of five days reached Fort Carlton. While here Mr. Bompas visited the Prince Albert Settlement on the banks of the North Saskatchewan, and says: “This settlement is the first that has been formed by the immigrants in that neighbourhood, and it bears every sign of increasing prosperity and success.”
From Carlton House, Touchwood Hills was reached with a horse and sledge. Here, through the kindness of the postmaster, he was furnished with a carriole and dogs, and, after a journey of 400 or 500 miles, reached the Red River Settlement.
“I enjoyed the kind hospitality of the Bishop of Rupert’s Land and Archdeacon Cowley,” wrote Mr. Bompas, “and was much interested in seeing the progress of the mission work in the colony. I reached, by God’s good providence, the first houses of the settlement on the last evening of the old year, and after
nearly six months’ travel in the wilds, I awoke on New Year’s morning to a new life of civilization and society.”
It is said that when Mr. Bompas reached the episcopal residence and inquired for Bishop Machray, the servant mistook him for a tramp (in his rough travelling clothes), and told him his master was very busy, and could not be disturbed. So insistent was the stranger that the servant went to the Bishop’s study and told him a tramp was at the door determined to see him.
“He is hungry, no doubt,” replied the Bishop; “take him into the kitchen and give him something to eat.”
Accordingly Mr. Bompas was ushered in, and was soon calmly enjoying a plateful of soup, at the same time urging that he might see the master of the house. Hearing the talking, and wondering who the insistent stranger could be, the Bishop appeared in the doorway, and great was his astonishment to see before him the veteran missionary.
“Bompas!” he cried, as he rushed forward, “is it you?”
We can well realize how Mr. Bompas must have enjoyed this little scene, and the surprise of the good and noble Bishop of Rupert’s Land.
We will let Mr. Bompas describe the rest of the journey:
“From Manitoba the dog-train was exchanged for the stage-coach for Moorhead, the terminus of the American railway towards the north-west. In this the cold was piercing and freezing, even though the travellers were wrapped in buffalo-skins. The poor horses were utterly exhausted in drawing the vehicle about fifteen miles through the snow, and though they were changed thus often, yet at last the journey had to be suspended during a storm, and in the end the horses, though changed every stage, occupied a week in performing the same distance as that travelled by the dogs in four days, more easily and pleasantly—that is, 160 miles.
“The journey was next continued by railway, but from the fires not being lighted in the cars the cold was intense, and the train was shortly brought to a standstill in a snow-drift. Though two locomotives were tugging at it, no progress could be made till the guards with shovels disengaged the carriage-wheels from the snow which entangled them.
“In Canada the journey by stage-coach was resumed. This was shortly after overturned into a ditch by the wayside while scaling a snow-drift. The outside passengers were deposited in an adjoining field, where, to be sure, the snow provided them with a sufficiently soft bed to fall on. The inside passengers had a more uncomfortable shaking.
“The journey was next proceeded with by train to Montreal, before approaching which the cars left the rails, causing some apprehension and delay, which might have been increased had not the guard been provided with a powerful winch for the purpose of replacing the carriages on the track.
“From Montreal, following the Grand Trunk Railway to Portland, I embarked in the steamship Scandinavian, of the Allan line. At starting, the masts, yards, and deck of the steamer presented a woeful appearance, from being thickly coated and hung with ice, yet 200 miles were made the first day. By the constantly increasing head-wind, however, the daily speed was decreased down to 100 miles per day, at which rate the captain thought it prudent to shut off half the steam, and diminish the speed to a minimum, for fear that something should give way in the plunging vessel. After thirteen days, under the careful seamanship of Captain Smith, Liverpool was reached on February 13, in the safe-keeping of a protecting Providence.”
This account is given to show some of the difficulties the traveller experienced in the early days in his trips to and from England. Mr. Bompas, after this journey, decided in favour of the dog-team.
“On the whole,” he said, “the dogs may be counted to hold their own in competing with horse-flesh or steam, whether on land or water.”
At last the soldier was home from the front, the hero among his friends, and after the years of hardships he might have enjoyed a well-earned rest. But his thoughts were far away across the ocean in his vast field of labour, and the voice of the children of the wild was ever urging him to make haste. The restraints, conventionalities, and luxuries of civilized life worried him; the narrowness of the streets was unbearable, and he longed for the smell of the camp-fire, the free, fresh air of the North, the great untamed streams, the snow-capped mountains, and his dusky flock.
During his stay in England, Mr. Bompas had many commissions to fulfil, which occupied much of his time. There were purchases to make for people in North-West Canada, including six gold watches for as many female residents, and a pair of corsets for another. Obtaining the latter caused much worry to the missionary. But he was never known to back down, and finally the purchase was made. Is it any wonder that he preferred the life among the Indians, who worried so little concerning the wherewithal they should be clothed?