Жизнь эскимосов 9

Кормление собак
Обычно этих полезных животных кормят рыбой.
Но худшее было впереди. Выпало много снега, и они продвигались все медленнее, а провизии оставалось все меньше. До форта Рей было еще далеко, и им приходилось экономить. Запасы постепенно истощались, пока не осталось совсем чуть-чуть — по крошке на каждого голодного человека и на прожорливых собак. Собаки охотились сами по себе, когда рабочий день заканчивался, и им везло — они находили где-нибудь поблизости робкого кролика. У них потрясающая обонятельная чувствительность, особенно когда они голодны. Помню, как-то раз, когда у нас закончился собачий корм, Юкон, мой благородный вожак, раскопал снег на берегу озера Лаберж и нашел мешок с несколькими сушеными рыбами, который прошлой осенью оставил там какой-то рыбак-одиночка.
Наконец вся еда закончилась, и уставшие, измученные голодом люди переглянулись. Что им было делать? Епископ выпрямился, потуже затянул пояс и указал вперед. Он даже улыбнулся, хотя его лицо было осунувшимся и изможденным. Это была улыбка не презрения, а доверия. Он прекрасно знал, что, как Господь был рядом с великим ветераном Павлом, так и Он будет рядом с ним в этих северных землях. Должно быть, он испытывал некую радость от того, что страдает ради Учителя. Ах! Он проходил суровую подготовку к великой работе, которая еще предстояла ему. Это было лишь одно из тысяч испытаний, которые он пережил и о которых редко рассказывал. Однажды преподобный архидьякон Кенэм нашел епископа в уединенном месте, где у него не было ничего, кроме нескольких сальных свечей. На них он и питался, пока не раздобыл нормальную еду.
Теперь им оставалось только тащиться дальше, волоча за собой ноги. Кроме того, нужно было помогать собакам, потому что бедные животные были так слабы, что мало чем могли помочь. Так они и шли, хрустя и шурша снегоступами. Какая жалкая процессия пробиралась по этой белой, жестокой пустыне! Морозный воздух белил их бороды и брови, обжигал лица и леденил сердца. А потом — пустынный лагерь ночью, без еды!
Но надежда была, а чего только не вытерпят люди, если в их сердцах теплится хоть искра надежды? Они приближались к форту Рей. Наконец показались здания, и они медленно и с трудом, обессиленные и измученные до предела, вошли внутрь. Должно быть, собаки учуяли поселение задолго до того, как люди его увидели. Они почувствовали запах дыма и воспрянули духом.
Весной 1905 года я ехал в Далтонский пост с тремя собаками и индейцем. Однажды нам пришлось пройти ужасный путь, и из-за разлившегося ручья мы были вынуждены бросить палатку и припасы. С трех часов утра до восьми вечера мы брели вперед, местами по колено в воде, и снова попали в снежную бурю на берегу большого озера. На маленьком
У озера Клюкшу собаки остановились. Они устали и отказывались идти дальше. Берег был пустынным, а у нас почти ничего не было для разбивки лагеря. Что нам было делать? Внезапно Юкон, наш вожак, навострил уши и бросился бежать, и нам оставалось только поспевать за ним. Он ни на секунду не останавливался, пока мы не добрались до индейского вигвама примерно в миле от нас. Он учуял лагерь еще на подходе. Когда я рассказал об этом случае человеку, хорошо знакомому с индейцами и их образом жизни, он выразил удивление по поводу того, что собака не учуяла лагерь раньше. И это действительно было чудо, потому что место было отвратительным. Но как же это было приятно уставшим путникам!
Епископ был очень рад, добравшись до форта Рей. Это была радость после битвы. Он страдал, но какое это имело значение? Сидя у костра, он забыл обо всех трудностях пути и рассказывал индейцам о любящем Спасителе, ради которого он сюда пришел.
Тем временем в форте миссис Бомпас с тревогой ждала возвращения епископа. Мистер Рив взял на себя управление поселением, а мистер Ходжсон — индейской школой. Это было тяжелое время — время тьмы, потому что сальные свечи закончились, а свечного сала было мало, так как олени были очень худыми. Такого дефицита еще никогда не было. Каждую частицу берегли с особой тщательностью и выдавали с величайшей осторожностью.
Но, несмотря на мрачную обстановку, Рождество прошло весело: миссис Бомпас пригласила двенадцать старых индейских жен и устроила для них рождественский ужин. Они изо всех сил старались пользоваться ножами и вилками, но в конце концов сдались и были вынуждены «обратиться к подручным средствам».
Затем для индейских и белых детей офицеров форта устроили грандиозную елку. Подарки были сделаны вручную, и миссис Бомпас написала:
«Много лет назад, в детстве, когда мои проворные пальчики творили подобные чудеса, моя дорогая мама говорила мне, что однажды я стану владельцем магазина игрушек. Как же мало она тогда подозревала, что ее слова сбудутся! Я действительно сделал ягненка — «породу с реки Маккензи» — рогатого и мохнатого, со сверкающими черными глазами».
Для этой ёлки было сделано много чудесных украшений, и маленькие темнокожие индейцы были в восторге, когда увидели свою первую рождественскую ёлку.
После того как волнение улеглось, потянулись томительные дни ожидания. Но однажды воскресным утром зазвонили колокола, в форт въехала собачья упряжка, и, к всеобщему удивлению, появился епископ «с белой, как снег, бородой, усыпанной сосульками, в оленьей шубе, бобровой шапке и рукавицах — подарок из Форт-Рэя». Какое же это было ликование! И еще больше обрадовался, когда высыпал на колени миссис Бомпас долгожданные письма из дома, которые шли к ней восемь месяцев. «Дорогие, бесценные письма, — пишет верный летописец тех первых дней, — которых я так ждал, о которых молился и по которым так тосковал все эти восемь месяцев! Долгожданная тишина нарушена, между Англией, Дармштадтом и Форт-Симпсоном протянута электрическая цепь».
Опыт, полученный епископом во время этой поездки, ни в коем случае не помешал ему отправиться в другие. Вскоре после его возвращения из Форт-Рэя произошел случай, который едва не лишил Церковь ее героического миссионера. Он хотел посетить Форт-Норман, расположенный примерно в 200 милях к северу от Форт-Симпсона, и собрался в путь глубокой зимой вместе с несколькими служащими компании Гудзонова залива, которые направлялись в ту сторону. Утром в день отъезда миссис Бомпас отправилась в индейский лагерь и попросила местных жителей, которые должны были сопровождать путешественников, присмотреть за епископом. «Разве мы не мужчины?» — спросил один из них, по имени Натсатт. «Разве он не наш епископ? Кока» (то есть «Хватит»).
И вот они отправились в путь. Но на этот раз епископ не поехал впереди, как обычно. Он отставал от саней и ехал все медленнее и медленнее. Натсатт то и дело оглядывался, и когда епископ наконец скрылся из виду, он забеспокоился. «Мне не по себе, — сказал он наконец, — мне нехорошо». Оставив остальных, которые продолжили путь, он вернулся, чтобы найти епископа. Вскоре он увидел его — беспомощного, посреди тропы, согнувшегося пополам, упирающегося руками в колени и пытающегося идти. Его охватили страшные судороги, из-за которых он потерял сознание. Натсатт как можно быстрее развел костер, тщательно растер епископа и, когда тот согрелся, с большим трудом дотащил его до форта. День был очень холодным — минус 40 градусов. Еще несколько минут, и епископ погиб бы на тропе.
*********

Feeding the Dogs
The usual fare of these useful animals is fish.
The worst was yet to come. Much snow had fallen, and their progress was slower, and food running low. They were still a long distance from Fort Rae, and had therefore to place themselves on short allowance. Steadily their small supply of provisions diminished, until only a little was left; then a mouthful apiece for hungry men and ravenous dogs. The latter did some hunting on their own account when the day’s work was over, and fortunate were they to find a timid rabbit lurking near. Their keenness of scent is marvellous, especially when starving. I remember once, when our dog-food was all gone, that Yukon, my noble leader, dug through the snow on the shore of Lake Laberge and found a sack containing several dried fish, which had been left there the previous fall by some lone fisherman.
At length the food was all gone, and the tired, starving men looked at one another. What were they to do? The Bishop straightened himself up, drew the girdle tighter about his waist, and pointed forward. He even smiled, for he could ever do that, even when his face was drawn and haggard. It was not the smile of scorn, but of trust. He well knew that, as the Lord stood with the great veteran St. Paul, he would stand by him there in the great northland. He must have experienced a certain joy that he was suffering for the Master’s sake. Ah! he was being trained in a stern school for the great work which still lay before him. It was but one of the thousands of sufferings he endured, of which he would seldom speak. It was the Venerable Archdeacon Canham who once found the Bishop in a lonely place with nothing to eat but a few tallow candles. Upon these he subsisted until he obtained proper food.
There was now nothing to do but drag on their weary steps. It was necessary, too, to assist the dogs, for the poor creatures were so weak that they could do but little. So on they pressed, and crunch, swish, sounded the snow-shoes. What a pitiful little procession wound its way through that white, cruel desolation! The keen frost whitened their beards and eyebrows, singeing their faces, and chilling their hearts. And then the desolate camp at night, with nothing to eat!
But there was hope, and what will not men endure when they have even a spark of hope in their hearts? They were drawing near to Fort Rae. At last the buildings hove into sight, and slowly and painfully they struggled in, faint and weary to the point of collapse. The dogs must have scented the settlement long before the men saw the place. They would smell the smoke in the air and take courage.
I was travelling to Dalton Post during the spring of 1905 with three dogs and an Indian. One day we had a terrible march, and were forced to abandon tent and supplies owing to a flooded stream. From three o’clock in the morning until eight at night we plodded on, in some places wading to our knees in water, and again facing a furious snowstorm on a large lake. On the little
Klukshu Lake the dogs stopped. They were tired out, and refused to advance. The shore was desolate, and we had very little to camp with. What were we to do? Suddenly Yukon, the leader, pricked up his ears and started on a run, and it was all we could do to keep pace with him. Not for an instant did he stop until we swung into an Indian lodge about a mile away. He had scented the camp the whole of that distance. When I related this incident afterwards to one well accustomed to Indians and their ways of living, astonishment was expressed that the dog had not scented the camp long before. And it certainly was a wonder, for the place was most foul. But how welcome for all that to weary travellers!
Great was the Bishop’s pleasure at reaching Fort Rae. It was joy after the battle. He had suffered, but what did it matter? Sitting around the camp-fire, all difficulties of the way were forgotten, as he explained to the Indians the message he had come to bring of the loving Saviour.
Meanwhile, at the Fort, Mrs. Bompas was anxiously awaiting the Bishop’s return. Mr. Reeve took charge of the settlement, while Mr. Hodgson conducted the Indian school. It was a weary time—a time of darkness, for grease had given out, and there were few candles, as the deer were very thin. Never before had there been such a scarcity. Every particle was saved with jealous care, and doled out with the greatest caution.
But, notwithstanding the darkness, a cheerful time was spent at Christmas, when Mrs. Bompas brought in twelve old Indian wives and gave them a Christmas dinner. They tried their best to use the knives and forks, but at last gave up in despair, and had to “take to Nature’s implements.”
Then a Christmas-tree—a grand affair—was given for the Indian and the white children of the officers of the fort. The presents were made by hand, and Mrs. Bompas wrote:
“Years ago, in my childhood, when my busy fingers accomplished things of this kind, my dear mother used to tell me I should one day be the head of a toy-shop. How little did she then dream in what way her words would be fulfilled! I actually made a lamb—‘Mackenzie River breed’—all horned and woolly, with sparkling black eyes.”
Many were the wonderful things made for that tree, and great was the delight of those little dark-skinned Indians as they looked upon their first Christmas-tree.
After the excitement had subsided dreary days of waiting followed, when, one Sunday morning, bells were heard, and a dog-team swung into the fort, and there, to the astonishment of all, appeared the Bishop “with white, snowy beard fringed with icicles, in a deer-skin coat and beaver hat and mittens—a present from Fort Rae.” What rejoicing there was! and more rejoicing still when he poured into Mrs. Bompas’s lap the long-looked-for home letters, which had been eight months reaching her. “Dear, precious letters,” says the faithful recorder of these early days, “for which I had so longed and prayed and wept for eight months past! The long silence was broken, the electric chain laid down between England, Darmstadt, and Fort Simpson.”
The Bishop’s experience on this trip by no means prevented him from taking others. Shortly after his return from Fort Rae an incident happened which almost deprived the Church of its heroic missionary. He wished to visit Fort Norman, some 200 miles north of Fort Simpson, and made ready to travel in the dead of winter with several of the Hudson’s Bay Company’s men, who were going that way. On the morning of the departure, Mrs. Bompas went to the Indian camp and asked the natives, who were to accompany the travellers, to look after the Bishop. “Are we not men?” said one of them, Natsatt by name. “Is he not our Bishop? Koka” (i.e., That’s enough.)
And so they started. But on this occasion the Bishop did not go ahead, as was his custom. He lagged behind the sled, travelling slower and slower all the time. Natsatt kept looking back, and when at length the Bishop disappeared from sight, he became alarmed. “Me no feel easy,” he presently remarked; “me not comfortable.” Leaving the rest of the party, who swung on their way, he went back to look for the Bishop. Soon he found him, helpless, in the middle of the trail, bent double, with hands on his knees, trying to walk. He had been seized with fearful cramps, which were rendering him powerless. Natsatt made a fire as quickly as possible, and rubbed the Bishop thoroughly, and after the suffering man was well warmed, with a great effort succeeded in getting him back to the fort. The day was extremely cold—40 degrees below zero. A few minutes more, and the Bishop would have perished on the trail.