Возмездие

               
(из цикла Каракубские истории)
                «Око за око,
                Зуб за зуб!» -
                Как неглубоко,
                Как автор туп!
                Евгений Евтушенко


    Для полного куража – чувствовалось остро, до озноба – не хватает самой малости. Последний день на гражданке должен запомниться чем-то необыкновенным, ярким и памятным. На два года прощай свобода! Два года вместо кроссовок кирзовые сапоги. Вместо джинсов и рубашки солдатская форма цвета хаки и стрижка под «ноль», а не привычные длинные патлы. И жизнь не как хочешь, а в казарме по распорядку и уставу. Два года – до чёртиков долго! Соседские хлопцы дембеля говорили, первый год тянется долго. Потом время летит быстро. Что ж, проверим! Новая жизнь начнётся завтра. А сегодня – гуляй душа. Куражу и веселья хочется. Последнюю третью бутылку «три топора» раздавили на троих внутри аттракциона «лодочки» спрятавшись от посторонних глаз в ещё шелестящих зелёными листочками кустах. В глазах каждого плескался хмель, опьянение пришло почему-то очень быстро, и жажда испытать нечто такое, чтобы было о чём два года службы с тоской и наслаждением вспоминать. Внимание одного из троицы призывников, он выделялся высоким ростом, привлекла второклассница. Невысокая нарядная девочка в школьной коричневом платье и фартуке с огромными белыми бантами в светлых волосах и объемистым портфелем в руках. Девочка, смеясь, переговаривалась с подругами на расстоянии. Они уговаривали подружку идти вместе с ними. Она возражала, что хочет ещё немного погулять по парку. Учительница дала задание насобирать осенних листьев для школьного гербария. Ей хочется найти самые красивые и после вернуться домой.
    Неожиданно возникший перед школьницей подвыпивший парень в мятом сером в красную полоску костюме испугал. Девочка ойкнула, округлив симпатичные серые глазёнки и часто заморгала длинными почти прозрачными светлыми ресницами. Парень улыбнулся добродушно. Протянул шоколадный батончик со сливочной начинкой. Моргнул глазом, как всегда делает папа. Девочка успокоилась. Взяла угощение. Парень предложил покататься на лодочках. «Аттракцион закрыт до весны, – возразила школьница. – Калитка на замке». Продолжая улыбаться, парень доверительно спросил, как её зовут и сам первым назвался. «Я знаю заветное слово», – парень смотрел куда-то левее. – «Сим-сим, откройся!» - вспыхнули радостно глазёнки девочки. – «Гляди-ка, какая ты догадливая», – ощупывая глазами хрупкую фигурку второклассницы, похвалил парень. – «Я первая отличница в классе», – похвасталась девочка. Парень вскинул брови удивлённо и протянул ей руку. «Ещё у меня есть волшебный ключ от всех замков. Пойдём, покажу». 

                1

    Два тёмных пятна плавными скачками передвигались в сером густом осеннем тумане. Их можно было счесть за аномальную игру света и тени. На самом деле это не так. Два тёмных пятна – два друга. Дядя Яша, известный далеко за пределами Каракубы байками о любовных отношениях с русалкой, и Альфонс Карлович Берг, бывший учитель русского языка и литературы в первой школе. Первый провожал второго домой после затянувшейся дегустации домашнего самогона, настоянного на особых лечебно-пряных травах летнего сбора.
    Выписывая ногами замысловатые фигуры и хихикая, они дошли от дома дядя Яши до ворот парка, ведущих на стадион. Зачем-то потрясли цепью, дёргая за замок, покрытый прозрачными капельками влаги. Затем, будто незрячие пилигримы вытянули руки и медленно пошли вдоль паркового металлического забора с литыми лепестками и бутонами цветов. Возле прохода в заборе в парк поспорили меж собой, идти ли дальше по тротуару или скосить путь через парк. В итоге победил бродивший в голове хмель. Два друга двинулись по протоптанной тропе, скрипя гравием подошвами туфель. Дядя Яша шёл, подозрительно вертел носом, к чему принюхиваясь. «Чувствуешь, Карлыч?» Послышалось старательное сопение. – «Где?» – «В воздухе». – «Нет, – отреагировал быстро Карлыч. – А что должен?» – «Напряжение», – пояснил дядя Яша. – «Электрическое?» – изумился Карлыч. – «Эх, ты, филолог, – иронически усмехнулся дядя Яша. – Мистическое!» – «Яша, прекрати нести чушь, туман он и есть туман. Что в нём мистического?» – «Я ж говорю: филолог! Всё по правилам и исключениям». Карлыч запнулся и едва не упал. – «Яша…» – «Всё, замётано, забыты старые обиды». – «Клоун!» – «Но… в воздухе всё же что-то есть. И именно мистическое. Берущее за яй…» – «Яша!» – «Неужто не чувствуешь?» – «Слава великому и могучему – нет!» – «Как-то же оно передаётся!» – «Как?» Дядя Яша выпялил глаза и указательным пальцем подпёр нос, произнеся, дурачась: «Воздушно-капельным путём. Нос у тебя в порядке?» – «В полном. Только воздушным не чувствую. Капельным. Всё лицо мокрое». – «Удивляюсь тебе, Карлыч. Сколько знаю, столько и удивляюсь». – «Надо же. Что во мне удивительного?» Дядя Яша помолчал. – «Всё люди как люди, – голос его звучал неуверенно, – а ты…» – «Что я?» – «Сразу не скажешь». – «Подумай и сформулируй». Дядя Яша коротко хохотнул и ткнул указательным пальцем в пространство. – «Капельный, Карлыч. Воображение отсутствует». – «Альзо! Яша, прости, но мы, немцы, больше верим фактам и не склонны, за исключением некоторых национальных гениев, к мистификации, – разгорячившись и выпустив пар, Альфонс Карлович втянул носом воздух, повертел им и добавил: – Определённо чем-то передаётся». Вынужденная остановка возле арки, выполнявшей в первые годы роль кассы и буфета, для чего приспособлены помещения в боковых колоннах, немного отвлекла. Друзья начали поспешно избавляться от жидкости. Первым закончив приятное дело, дядя Яша заговорил: «О том же твержу, Карлыч! А ты…» Неожиданно Карлыч нервно потряс плечами, боязливо оглядываясь: «Жутко как-то. Зря пошли через парк». – «Так ближе». Карлыч возразил: «Не кажи, кум. Не всякий путь напрямик короче». Порыв ветра привёл в движение туман. Апатия слетели с лица Карлыча, и он затряс выброшенной вперёд рукой. Ветер разогнал туман и перед друзьями, будто баржа, перед носом корабля появился постамент с двумя фигурами видом со спины. – «Их нет, – мандибула Карлыча мелко тряслась, – снесли по причине частичного разрушения скульптурной группы. Работница и крестьянка… Символ…» – «Погоди с символами, Карлыч, – спокойно осмотрел фигуры дядя Яша, – то, снесли, не одобряю. Вопрос – когда вернули? Вчера здесь шёл, было на клумбе пусто. А это что ещё?» Дядя Яша повернул лицо в ту сторону, где раньше своим видом, плеском воды и солнечными брызгами радовал горожан фонтан. – «Никак что-то плещется, Яша». – «Что?» – «Давай вернёмся, Яша. Жутко мне. Место это…» Дядя Яша перебил: «Место обычное. Слега затуманенное». – «Нет, Яша. Неуютно здесь. Мороз по коже». – «Верно замечено. Сам озяб. Теперь о шуме. Неужели вода, да и откуда ей тут взяться?» – «Трубу прорвало?» – «Карлыч, подумал, прежде чем сказать? Откуда в парке водопровод? Скорее, звуковая галлюцинация». – «Тем более, давай вернёмся. Жутко…» – «Брось, Карлыч, своё «жутко мне» и смело ступай впереди». – «Лучше, дядя Яша, за тобой». Друг показалось не заметил обращение. – «Тогда, как в песне поётся, с песней в устах, отринув страх – вперёд за мной! Бодрым строевым шагом по аллее. Вспомним юность солдатскую!» – «Не служил по болезни, Яша». – «Тем более повод вспомнить то, чего не знал! Промаршируем со свистом, печатая шаг. Согреемся. А там первая школа, садик, твой дом, перина, супруга…» Альфонс Карлович семеня следом, твердил своё: «Дядя Яша, давай вернёмся. Пойдём лучше вокруг, но безопаснее, поверь, что-то держит меня и не пускает…» Скрылась в тумане скульптура. Дядя Яша пожал плечами, старая куртка греет хорошо в тёплую погоду. Скукожился в длинном клетчатом плаще моды семидесятых годов Карлыч, надвинув поглубже шляпу на лоб. – «Пойдём назад, – почти плача говорил Карлыч, – сердцем чую, вляпаемся во что-то…» Дядя Яша резко затормозил и оглянулся. – «Вот чёрт, Карлыч!» – «Да». – «Скульптуры нет». – «Это знак из прошлого, возвращаемся». Друзья вернулись, благо, отошли недалеко. На месте постамента чётко виднелся цементный круг, присыпанный землёй и заросший травой. – «Галлюцинация! – обрадовался дядя Яша, – привиделось, Карлыч! Бояться нечего и креститься не будем. Я не верующий». Карлыч хотел что-то сказать, дядя Яша бесцеремонно перебил: «Хоре, дружище, бояться всего подряд. Интуиция и прочие эти… Не для материалистов. Хочешь, возьму тебя за плечи? Вот так. Смелее себя почувствовал? То-то же!»  Друзья двинулись вперёд. Мысли о скульптуре выветрились из головы. Дядя Яша мурлыкал под нос мелодию из молодости. Карлыч упрямо молчал. Таким образом друзья подошли к фонтанной чаше. Заглянули в неё. – «Ничего кроме мусора, Карлыч». – «Это говорит об отсутствии культуры, дядя Яша». – «Вода не плеще… Погоди, Карлыч, чего ты меня вдруг дядей Яшей назвал?» – «По инерции. Вырвалось. А что?» – «Ответь, Карлыч, мы друзья?» Альфонс Карлович кивнул: «Старые». – «Можно сказать, до гроба». – «Бог с тобой, Яша, не нужно о смерти. Меня и без того мутит. Давай вернёмся, а?» Дядя Яша пошарил в карманах куртки. «Забыл шкалик с самогоном взять. А то так бы сделали по глотку. Согрелись бы и страх ты бы прогнал. Прекрасная вещь самогон, – разглагольствует дядя Яша, – всего один глоток, а будто на свет народился!» – «Яшенька, – почти проблеял Карлыч, – давай вернёмся, что тебе стоит один раз выполнить просьбу друга. Мне вот тут…» Дядя Яша пнул борт фонтанной чаши с осыпавшейся штукатуркой, обнажившей тело из кирпичей. – «Тут?» – «Тут ещё страшней стало. До жути». Дядя Яша рассмеялся: «Умеешь ты словами оперировать: страшно до жути ему! А ещё считался лучшим преподавателем русского языка и литературы в Старобешевском районе». Альфонс Карлович просто не мог спорить. Он издал еле слышный писк и замахал руками. – «Да что с тобой сегодня, горе моё луковое?» Дядя Яша подхватил подмышки свалившегося на него друга. – «Яшенька! – возбуждённо сипел Альфонс Карлович, – лучше бы мы вернулись…» Дядя Яша бросил взгляд куда указывал рукой друг и обмер. Слова невысказанными остались на губах. Медленно покачиваясь туда-сюда из тумана выплывала фигура мужчины в домашнем халате, насаженная на металлический строп, оторванный от верхней подвески. Свободный конец стропа выходил из панически разинутого рта и дважды был обёрнут вокруг шеи. Матово блестя влажной патиной, он напоминал застывшую металлическую змею. Каждый из друзей почувствовал липкий ледяной пот, быстро струившийся по спине к пояснице. Сладковатая тошнота подступила к горлу. Друзья одновременно сглотнули ставшей горькую слюну. – «Яшенька… – Альфонс Карлович чуть не плакал, – скажи, что это неправда… Что это нам показалось…» будучи не так впечатлителен, как друг, дядя Яша быстро взял себя в руки. Встал сам. Помог подняться другу. Момент падения не помнил. Усадив друга на лавку, дядя Яша подошёл к ограждению аттракциона. Труп на стропе почти не совершал колебательных движений. Амплитуда была едва заметна. При очередном приближении трупа, дяде Яше показалось знакомым лицо умершего такой мучительной средневековой жестокой смертью. – «Это правда. Кажется, я его знаю, Карлыч. Слышишь, да?» Карлыч откинулся на спинку лавки и тяжело дышал. – «Я же говорил, просил: пойдём другой дорогой. Теперь вот…» – «Поздно, Карлыч, возвращаться». – «Вызывай милицию… Быстрее…» – «Бегу и падаю», – недовольно пробурчал дядя Яша, ему тоже не нравилось утреннее открытие, но на панели телефона набрал номер дежурной части полиции в Старобешево. Ответили после шестого вызова. – «Алло, полиция? Это дядя Яша. Я в парке. Нет, не в аквапарке и не в таксопарке. В городском парке… Как где? В Каракубе! Приезжайте скорее и узнаете, что случилось. Ага! Такой инсталляции отродясь не видели. Да поторапливайтесь, набегут любопытствующие, все следы затопчут…»   
      
                2

    В безмятежный, крепкий сон на сколоченной из деревянных реек лавке в осеннем парке ворвалось нечто дисгармоничное, шумное и навязчивое.
    В ярком платье с рюшами и оборками в белых гольфах и белых туфельках перед спящим мужчиной лет тридцати пяти в домашней одежде скакала девочка-школьница с небесно-голубыми глазами. На голове в ритм с её прыжками мотался хвост из светло-пшеничных волос, собранных на затылке. Подпрыгивая то на правой ноге, то на левой, она задорно, с аффектацией выкрикивала: «Вад-сон, про-снись!» На правой ноге: «Вад-сон!..» На левой: «Про-снись!» Правая нога, левая. Праг, скок, прыг: «Вад-сон!..»; скок: «Про-снись!» Подол платья взлетает вверх и вниз. Мелькают белые туфельки и гольфы. Мужчина машет рукой: «Успокойся, невоспитанная девочка! Найди себе другое развлечение». А девочка знай себе прыгает: «Вад-сон, про-снись!» Пылают озорством детские глазёнки цвета летнего безоблачного неба.
    Как бы ни был крепок сон, как бы не кричала-скандировала неизвестная девочка свою кричалку, Вадим Мандрыка, частный детектив с трудом услышал пробившуюся через акустическую занавесу сна телефонную трель. «Он же отключён, – к своему стыду во сне признался Вадим, – за неуплату». Рывком приняв сидячее положение, чему тот воспротивился протестными скрипами.  Резко повертел головой, размял шею. Крепко сжал веки и разжал. Автоответчик равнодушно передавал чужие эмоции: «Вадсон, просыпайся!» Щелчок. Звонок. Вадим хватает трубку:
    – С вами говорит…
    – Я в курсе, кому звоню. Привет, Вадсон. Ещё спишь?
    Бесцеремонностью отличался всего один человек в его окружении, кому он позволял эти вольности в отношении себя.
    – Даже не ложился, Женя. Работы немерено…
    – Хоре трепаться. Нет у тебя работы. – Голос в трубке умолк, говоривший помолчал, выдерживая паузу вместо извинения. – Сорвалась, Вадсон. Не люблю лжи.
    – Да я и не ду…
    – Вадсон! – прозвучал требовательно в трубке женский голос, принадлежавший человеку, привыкшему командовать и отдавать распоряжения.
    Не разжимая зубов, Вадим со всей тщательностью и учтивостью, на какую только был способен в это далеко не радостное утро, процедил:
    – Евгения Александровна, я просил вас впредь не называть меня Вадсон! Просил?
    – Да.
    – Так какого чёрта…
    – Когда ты злишься, Вадсон, – Евгения нарочно нервировала Вадима, – такой…
    – Я ложу трубку!
    – Побереги связки, Вадсон. Вырвалось по привычке. Знаю, ты уже меня простил. Правильно? Молчание – знак согласия. Попробовал бы иначе… Или ты, что, Вадсон, на меня обиделся?
    Вадим выпустил пар и стал прежним внутренне и внешне спокойным.
    – Женька, разве можно на тебя обижаться?
    – Нельзя, Вадсон.
    Вадсон, – не путать с Джоном Ватсоном, хронистом Шерлока Холмса, – нарекла его Женька Колодяжная, школьная любовь и незаживающая сердечная рана. Произошло это спонтанно, где-то в начале учебного года. Он провожал её домой, нёс её портфель. Они весело болтали, как вдруг Женька заявила на полном серьёзе:
    – С этого дня, с этой минуты нарекаю тебя Вадсон.
    Была у него одна особенность. Он мог в любую свободную минуту ненадолго вздремнуть. Не сказать, что его не покоробила Женькина вольность, но он рассудил, лучше промолчать. Так с того дня и приклеилось прозвище Вадсон с лёгкой руки Женьки Колодяжной. Друзья, знакомые, школьные товарищи, учителя и в последнюю очередь родители иначе, как Вадсон, к нему не обращались. Будто данное ему с рождения имя Вадим не отражало полностью черты его характера.
    С новым именем Вадсон, Вадим Романович Мандрыка покинул стены школы. С ним поступил в институт. Два года в армии сослуживцы и прапорщики с офицерами, потеряв его из виду, спрашивали: «Вадсона не видели? Встретите, скажите ему…»
    По окончании юрфака он принял предложение служить в милиции. И там тоже, товарищи по службе, потерпевшие и подозреваемые обращались Вадсон, и те, и другие произносили имя с неким уважением и теплотой. Через пару лет, поняв, что внутренние органы не его поприще, Вадим уволился и открыл частное сыскное агентство. В агентстве для подчинённых и для клиентов от остался Вадсон, но уже как начальник. Вкладывали в имя некий смысл, считали оригинальным и для созвучности старались звук «д» произносить «т», чтобы получалось – Ватсон.
    – Говори, зачем звонишь, Женя. Не справиться о здоровье бывшего мужа ранним утром.
    – К твоему сведению, Вадсон, уже ранний полдень. Звоню по делу. Нужна твоя помощь.
    – С госструктурами дел не веду.
    – Помню. Поэтому и звоню.
    – Работаю не за благодарность.
    – Телефон оплатила.
    – Этого мало, Женя. И потом, я занимаюсь розыском пропавших домашних любимцев и неверных супругов. Вывожу их на чистую воду. Женя, это не намёк.
    – Хорошо. Вернусь к делу. У нас в Каракубе произошло ЧП. Следствие зашло в тупик. Нужен взгляд со стороны человека, обладающего…
    – Жень, ЧП – это измена жены районного прокурора с его водителем?
    – Убийство. Очень странное. Полно загадок. Всё в твоём вкусе. Как ты любишь. Не перебивай, Вадсон. Документы сейчас отправлю на электронку. Прочитаешь внимательно. Может, что-то найдёшь упущенное нами. Перезвонишь. Да, Вадсон. Принимая во внимание твой финансовый кризис, аванс перечислю на карту. На бензин, надеюсь, машина на ходу. Да? Удивительно. Ну и на голодный желудок работать нельзя. Это сытое брюхо к учению глухо. Целую, Вадсон. Взаимности не требую. Запомни, я на тебя возлагаю большие надежды.   

                3

    Дверной звонок не работал. На настойчивые удары ладонью в дверь реакции не последовало. Выглянула соседка. Сообщила, что Фильки нет, Нинка точно дома. Дмитрий Никитович со всей пнул дверь. Тотчас изнутри квартиры послышался визгливый крик. Женский взвинченный голос сыпал проклятия на голову, решившему побеспокоить добропорядочных людей в такую рань. Услышав Нинку, Дмитрий Никитович скривился. Он недолюбливал эту несдержанную бабёнку, которая никого не любила и кляла, на чём свет стоит, и окружающие платили хабалке той же монетой. Подавив брезгливость Дмитрий Никитович поинтересовался, можно ли увидеть Филиппа.
    – Своего друга-каторжанина ищи в гараже. Вторые сутки квасит с бандитами, пропойца, чтоб его, – в выражениях Нинка не стеснялась, для неё в порядке вещей назвать человека острожником, алкашом и так далее, при этом не испытывая угрызений совести. – Найдёшь там, если не сдох от водки. И по тебе, Митька, петля плачет.
    От слов Нинки Дмитрий Никитович содрогнулся, будто узнал пророческое предсказание; развернулся и, перепрыгивая через две ступеньки, быстро слетел с пятого этажа; выбежал на улицу и подставил лицо солнцу.  Он чувствовал облегчение от прикосновения тёплых солнечных лучей, казалось ему, они смывают с него налипшую грязь от общения с неприятной женщиной.
    Успокоившись, рассмотрел среди расположенных в два ряда металлических гаражей нужный и с радостью увидел нужный с раскрытыми воротами. Направляясь к гаражу, Дмитрий Никитович думал, как преподнести другу горькую весть об ужасной гибели Антона и хотел предвидеть Филькину реакцию. Подойдя, постучал по металлической створке ладонью.
    – Хозяин, войти можно?
    – Заходи, раз пришёл, – хрипло прокаркал Филька, его голос всегда звучал искажённо после продолжительного запоя.
    Дмитрий Никитович привык к сумраку в гараже и рассмотрел друга. Тот никогда не следил за собой. Серое, худое небритое лицо, несколько зубов во рту, вставлять не хотел, говорил, один чёрт помирать, что с зубами-протезами, что без них. Глубже прорезались морщины в дряблой коже и казались чёрными. Поблекшие глаза будто провалились в глазницы. Тяжёлый дух водочного перегара в гараже смешивался в рвотную смесь с табачным дымом. Сам хозяин сидел на табурете перед импровизированным столом из деревянного ящика, заставленным посудой.
    – Садись, Митёк, угощайся. Сам-то я отдыха-аю.
    Следы отдыха бросались в глаза: пустые пивные банки и водочные бутылки. Одна наполовину заполнена окурками.
    – Я по делу, Филька, – присев на краешек грязного стула, объяснил приход Дмитрий Никитович.
    Филька напрягся и резко бросил:
    – Оглох, да, я отдыхаю!
    Дмитрий Никитович встряхнул головой, будто отгоняя что-то назойливое.
    – Ты в курсе, что произошло с Антоном?
    – А что с нашим Тохой случилось? – развязно поинтересовался Филька, глязя на гостя через прищур мутных глаз.
    Дмитрий Никитович жёстко отрезал:
    – Не валяй дурака!
    – Очень заметно, да?
    Дмитрий Никитович пропустил вопрос.
    – Его труп нашли в парке возле аттракциона лодочки, посаженным на оторванный строп.
    – В натуре, как барашек на вертеле?
    – Что скажешь?
    – Что скажу? Нашли и слава богу! О меня чего хочешь услышать? Сожаление? Да, мне грустно. И не более.
    – Ты не понял сказанного, Филя?
    Филька отмахнулся, пожевал что-то зубами и сплюнул на пол:
    – Да всё я понял. Отмучился наш Антошенька, корешок наш крепенький. Нам ещё страдать и маяться.
    Филька дотянулся до стола. Вынул из ящика мутный нечистый стакан, дунул в него, налил водки. Кивком головы предложил выпить.
    – Давай помянем Тоху, – жалостно и кисло звучал голос Фильки.
    Дмитрий Никитович отрицательно мотнул головой.
    Филька осклабился тремя полу-гнилыми ржавыми зубами.
    – Как я мог забыть, Митя, ты у нас брезгливый. Не пьёшь из грязной посуды.
    Ловко, как и все заправские алкаши, Филька одним глотком осушил свой стакан, затем схватил предназначавший другу, поперхнулся содержимым, закашлялся, вытер тыльной стороной ладони губы. допил пиво из банки. Закурил сигарету. В воздухе запахло дешёвым табаком.
    – А я пью! – будто упрекнул друга Филька и добавил зло, держа сигарету в зубах, – не брезгую! Из грязной посуды тоже! – Филька сорвался на крик: – За друга, погибшего… – неожиданно тихо осведомился: – Когда его… того, нанизали?
    – Три дня тому назад.
    Филька задумчиво затянулся до самого фильтра, обжегшись, бросил окурок на пол. Лицо его стало ещё гаже и отвратительней.
    – Три дня тому… Откуда узнал, Митька?
    – Весь город гудит, как улей.
    – Я не пчела, потому не гудю.
    – Не гужу, – поправил Дмитрий Никитович.
    Филька также задумчиво продолжал:
    – Живу в гараже.
    Внезапно его разобрал сухой кашляющий смех.
    – Нашли того… Ну, кто нашего Тоху нанизал?
    Филька высморкался на пол. Растёр мокроту тапкой. Дмитрий Никитович передёрнулся лицом.
    – Ищут.
    – Ищут, – повторил Филька, глядя на водку, решая пить или нет. – Ищут-поищут и не найдут! – Пьяно смеясь, Филька размахнулся руками и едва не свалился спиной оземь, но как-то удержал равновесие.
    – Филя, можешь быть серьёзным?
    – Могу. Базарь!
    – Антона… короче, его казнили там, на том же месте, где мы перед службой, в последний день на гражданке девочку…
    – Э-э-э… хоре гнать. По пьяной лавочке чего не случиться. Может, ничего и не было.
    – Было, Филя.
    – Ну, тебе лучше знать, Митя. Что было, что нет.
    Дмитрий Никитович поёжился.
    – Холод у тебя здесь собачий.
    Филька выпил водки.
    – Короче, дело давнее, дело прошлое. Кто вспомнит, тому глаз вон.
    – Антона на строп насадили.
    – Значит, вспомнил неправильно, вот и поквитались с ним. И потом, кто может сейчас подтвердить, что тогда, лет тридцать назад, в парке возле лодочек случилось? Кто помнит?
    – Я помню.
    – Ну и дурак.
    – Ошибаешься, Филя. Все три дня, как узнал о чудовищной смерти Антона, не сплю. Думаю, и вот что мне пришло на ум. Место гибели Антона и девочки – одно.
    – Что с того?
    – Может, кто решил… – Дмитрий Никитович замялся.
    – Отомстить?! Не дури, Митька! Выпей и успокойся. Или закури. Подумай хорошенько, где этот мститель был всё это время? Все эти тридцать лет?
    – Не знаю. Ждал, наверно.
    – Чего ждал? Турецкой пасхи? Или, когда в голове тумблер щёлкнет, как же это я, такой и сякой, жду, невесть чего, схвачу-ка топор и давай головы сечь всем подряд!
    – Два года у меня из головы не выходил тот день.
    – Давай, изливай душу. Хоть не батюшка, но выслушаю.
    – После дембеля осторожненько выведал про девочку кое-что…
    Филька прыснул.
    – Я тоже не сидел сложа руки. Живёхонька она была, прям, как мы сейчас. Мать воспитывала одна. Отца не было.
    – Филя, помнишь, как во второй раз мы с ней обошлись на том же месте, на лодочках?      
    Филька неожиданно вспылил:
    – Ты, Митя, это самое, уймись. Ладно? Что там было в первый раз, что во второй… Не помню! Не помню – и всё! Точка! И это, давай на воздух выйдем. Что-то здесь у меня в самом деле морозно.
    Дмитрий Никитович неожиданно для себя заметил пар, срывающийся с губ друга и, выдохнув, увидел тот же парок и ему вдруг показалось, за спиной кто-то стоит, и он резко развернулся. В воротах никого не было, но ощущение чьего-то присутствия сохранилось. Он первым шагнул наружу. На солнце. На воздух. Филька стал рядом. Потянулся и закряхтел.
    – Красота-то какая! Люблю осень. Раннюю. Ещё не холодно, но и не жарко, как летом.
    – Филька, будь осторожен. Прошу тебя.
    – С чего бы это?
    – С того, что после Антона ты вторым был… Ну, когда с девочкой.
    – А ты, Митька, третьим. Забыл? Напоминаю. Я не лох, как Антон. И пугать меня не надо – пуганый…
            
                4

    Мягко, не припекая, светит сентябрьское солнце. Тёплый, слегка влажный ветер дует со стороны Азовского моря. Потревоженная, ещё не пожелтевшая листва отвечает на куртуазность ветра, шелестя на едва покачивающихся ветках. Облетевшие листья, о чём-то негромко судача и чванливо споря, гонит ветер по дорожкам парка. Звуки города теряются в вечном покое, в воздухе, будто застывшем на маленьком клочке земли, где горожане с удовольствием отдыхают от рутины.
    Василина Егоровна, ловко орудуя вязальными спицами, вязала шарф и краем глаза наблюдала за внучкой Асей, перешедшей во второй класс. Василина Егоровна встретила внучку возле школы, и они пошли в парк, где по заведённой привычке гуляли и отдыхали около часа, перед тем, как Асенька сядет за приготовление домашнего задания. Василина Егоровна дорожила временем, потому каждую минуту рекреации старалась чем-нибудь занять. Или читала книги, любовь к ним привилась в школе, или, например, вязала. Этим рукоделием занялась, выйдя на пенсию и очень жалела, что раньше относилась к этому виду занятий слегка снисходительно.
    Пока шли от школы в парк, Асенька делилась школьным новостями и тем, что происходит в классе. О том, кто и что сказал и, кто на это каким способом отреагировал. Зная внучкину страсть к выдумке, Василина Егоровна сразу отбрасывала пятьдесят процентов услышанного и от оставшегося подвергала сомнению половину. Сегодня Ася поделилась успехами в учёбе. Сказала, что учительница похвалила за прилежание, что может похвастаться одними пятёрками. Потом спохватилась и сообщила, что сидящий на задней парте Васька дёргает за косы. Она не стала жаловаться учительнице и на перемене ему «жёстко отомстила». Василина Егоровна усмехнулась, мол, надеюсь, ты ему не выколола глаз. Ася рассмеялась, до этого дело не дошло, но он пообещал это просто так не оставить. Василина Егоровна не стала вдаваться в подробности. Заметила, месть – свойство мелких и ничтожных натур. Надеется, Ася характером сильнее и выше дрязг и посоветовала в следующий раз поговорить с «противным Васькой» по душам. Может он так выражает свои симпатии. Ася вспыхнула: «Ну, ты что, ба! Мне другой мальчик нравится, Никита Коваль. Я ему расскажу, и он с Васькой разберётся по-мужски!» Василина Егоровна покачала головой: «Асенька, запомни: если женщина служит поводом для драки из-за неё мужчинам, она ничего для каждого из них не стоит».   
    Быстро мелькают спицы. Растёт в длину шарф. Петельку снять, петельку накинуть. Аськин голос слышен повсюду. То он затихает, то он растёт. Внучка на электросамокате промелькнёт, улыбаясь и что-то крича. Электросамокат Василина Егоровна взяла с собой. Пусть внучка покатается, развеется, соблюдая все правила. «Буду осторожна и внимательна», – заверила Ася и умчалась кататься по аллеям.
    Лёгкая тень берёзовой аллеи, ласковый шум ветра, напоминающий морской прибой, природное умиротворение расслабили, и Василина Егоровна незаметно задремала. Пригрезилось школьное детство. Увидела она подружек, с которыми также, как и она с внучкой, возвращались из второй школы парком. Василина жила с родителями в доме рядом с музыкальной школой и магазином «Огонёк». Сквозь дрёму она ловила голос Ася, посторонние звуки, мяуканье котов и кошек, оккупировавших парк на летнее время, и снова погружалась в приятные видения, не забывая работать спицами.
    Ася, конечно, была послушной девочкой. Выполняла просьбы взрослых, но иногда хотелось нарушить данное слово. И сейчас она, решив, какой смысл гонять перед бабушкой, занятой рукоделием и отвлекать её от работы, посчитала запрет не заезжать далеко не обязательным к точному исполнению и поехала куда глаза глядят. Сначала прокатилась до фонтана; ну и что, что осталась одна чаша, но фонтан-то был, тем более, в школе говорили, его будут восстанавливать; затем прокатилась до закрытой танцплощадки, обнесённой металлическим ограждением и заросшей молодняком клёна, и ивы и сильно замусоренной; также Ася подумала, что ничего не стоит слетать до ворот, выходящих на площадь Ленина или к другим воротам, откуда дорога ведёт к садику и первой школе; а ещё она для себя решила, что не будет большим преступлением, если она объедет по тротуару вокруг парка по улице Ленина, затем по улице Куйбышева, с ветерком, чтобы дух захватывало, и через арку вернуться к бабушке на берёзовую аллею. Бабушка увлечена вязанием, за временем не следит, не заметит долгого отсутствия внучки.
    – Бабушка! Бабушка! Бабушка! – Василина Егоровна очнулась от встревоженного крика внучки. Девочка стояла перед ней, тяжело дышала, широко раскрыв глаза. – Бабушка! Там, возле лодочек…
    Василина Егоровна всполошилась. Ася не могла говорить и только часто дышала.
    – Что там, внученька?
    Ася набрала полную грудь воздуха и выпалила на одном дыхании:
    – На лавочке возле лодочек как-то странно сидит наш сосед, дедушка Филипп. У него нет головы и из попы торчит что-то, упирается в землю, всё красное…
    Действуя скорее рефлекторно, чем обдуманно, Василина Егоровна схватила Асю, крепко прижала к себе, попросила повторить, спросила, ничего не перепутала, не показалось ли ей это всё. Несоответствие виднелось издалека. Это был известный всему двору Филипп Стогний. Его внешний вид совпадал описанию внучки: неестественно прямая посадка, отсутствовало полголовы, будто затылок снесли чем-то тяжёлым или сильным ударом вдавили кости черепа внутрь, очень подозрительно торчал кол из заднего прохода, по которому на землю стекала кровь и под ним скопилась небольшая лужица.
    – Бабушка, срочно позвони его жене.
    – Нет, Асенька, в первую очередь позвоню в полицию.
 
                5

    Измеряя квартиру быстрыми шагами, Вадим попеременно, про себя и вслух, неустанно жестикулируя и строя гримасы, наработанная методика успокоения нервов и приведения организма в покой, возмущался утренним звонком Жени. «Нет, ну надо же, когда не нужен, не вспомнят, не позвонят, не поинтересуются, мол, так и сяк, как дела, здоровье, есть проблемы с финансами. А как приспичит: Вадсон, родненький, выручай! Тебе одному по силам разобраться! Мы в тупике. Ха! Они в тупике! Вы в афедроне – глубоко-глубоко, судя по тону Женьки».
    Вадим остановился посреди комнаты. Сделал мимическую гимнастику. Хлопками ладоней привёл кожу лица в тонус, почувствовал прилив кожи и приятное тепло. Помассировал лицо. Проверил пульс – в порядке. И снова круговой марш по квартире. «То, что я давно не в органах, им (этим обобщением Вадим объединил Женьку и всю карательно-исправительную систему внутренних органов.) всё равно. Как будто забыли, с каким… Без каких почестей выпроводили тихонечко за дверь и посоветовали тактично за правдой в суд-прокуратуру не соваться». 
    Категорически не хотелось успокаиваться, Вадим настойчиво разжигал себя до верхней точки кипения, можно было в виде эксперимента заглотить ложку кофейным порошком и запить холодной водой, в желудке смесь превратилась бы в горячий напиток. «Нет, вот же пройдоха, Женя-Женечка-Евгения Александровна! Нашла-таки уязвимую точку эмпатического воздействия, воспользовалась примитивным психологическим приёмом, мол, ты с самого детства-юношества грезишь-бредишь всяким непонятным, мистическим, эзотерическим… Нет, вот же, сука!.. (В хорошем смысле этого литературно-многофункционального слова, поправился Вадим мысленно.) Ну, Женя-Женечка-Евгения!»
    Не всегда экстремальный холод остужает пыл, тот же эффект и у холодной воды из крана. Подержав голову пару минут под напором воды, пока не заломило в затылке, Вадим решил прекратить бессмысленный эксперимент. Вытер голову махровым полотенцем и снова вулкан страстей ещё сильнее разыгрался внутри него. Ни водой его не потушить, ничем более… Пароксизм головной боли заставил быстрее работать сознание. «Срочно требуется экстренное алкогольно-внутреннее вмешательство. Чёрт! Денег-то – кот наплакал… Хотя, Женька заикалась… (Мысли шли стройными шеренгами, сбиваясь с ритма.) Да!.. Хорошо, есть настоящие друзья. Объяснили, увольнение из органов, не последний день Помпеи. Займись знакомым делом. Открой сыскное агентство. Неверные жёны и мужья никуда не делись. И не денутся-испарятся-растворятся или мгновенно исправятся в ближайшей тридцатилетней перспективе существования человечества. Всегда будет востребована профессиональная помощь практически бескорыстного человека, готового восстановить поруганную справедливость и предоставить пострадавшей стороне задокументированные факты супружеской неверности и измены? С кем? Да с кем угодно! Вон, древние римляне-греки не брезговали с животными познавать радости короткой человеческой жизни. Но это в крайнем случае. И представь, за компромат обделённые простым человеческим счастьем пылкие и обидчивые натуры готовы платить. Суммы астрономические и близкие к ним поначалу не называй. Наработай клиентуру. Заработай репутацию… Кстати, – Вадим замер в позе фигуры, которую принимают после слов «морская фигура на месте замри» в детской игре, – кто-то говорил о денежках… Ай да Женя-Женечка-Евгения Александровна!.. и телефон оплатила, благодетельница, и счёт на карте пополнила, рыбка золотая!.. Как ей удаётся разузнать о всех моих бедах? Как!.. Сама же и есть виновница моих неудач. Не слушал мать, погубит тебя эта роковая красавица, леди-вамп и фам фаталь Женька. Погубила! Эх, мама, как же ты была права! А как непринуждённо закончила разговор Женя-Женечка-Евгения Александровна: «Ни в чём себе, миленький Вадсон, не отказывай!» Да во многом, Женечка, научила жизнь отказывать себе! Только позволить думать о тебе отказать не могу!»
    Хриплым свистом кофейник подал знак о капитуляции. С кухни сквозняком потянуло сгоревшим и пролитым на плиту кофе. О чёрт! Забыл! Совсем не вовремя запищал ноутбук: «Пришло новое сообщение». Экран ноутбука украсила картинка Донецка с высоты птичьего полёта. «Какая ты нетерпеливая, Женечка!» Следом, почти в унисон зазвонили мобильник и домашний. Сработал на обоих аппаратах автоответчик. «Привет, Вадсон! Познакомился с документами? Не торопись. Произошло ещё одно убийство. Место то же: в парке возле качелей-лодочек. Перезвоню».
    Неосознанно, на уровне подсознательной интуиции, Вадим почувствовал затылком и спиной жутчайший холод. Будто сзади открыли вентиль на трубе и пустили упругую струю морозного воздуха. Краем глаза рассмотрел какое-то движение из кухни в коридор. Быстро выбежал в прихожую и снова его встретила прозрачная стена ледяной стужи. Послышался стук входной двери, хотя она оставалась закрытой на замок и два мощных дверных засова. Снова краем глаза зафиксировал движение размытой фигуры: это был силуэт девочки из ночного сна.
      
                6

    Криминалист Полетов осматривал труп, как обычно, пускаясь в пространные рассуждения. Незнакомому с ним человеку, случись тому находиться рядом, трудно было бы понять, обращается он к кому-то или беседует сам с собой.
    – Какие страсти! Какие страсти! Бог мой! Голубчик (это он к мертвецу), как же ты сподобился? Сам али помогли? Если сам, то это край трепетного отношения к себе. Если помогли, то как надо было обидеть человека, чтобы он… Да что там говорить!
    Не любовь к анатомическому строению человеческого тела послужила выбором профессии, отчасти, это вынужденная необходимость. Любовь к ближнему, о чём твердят пастве отцы церкви, никак не воспринималась им как указание к действию. Отдав криминалистике всего себя, он из начинающего робкого мизантропа стал настоящим, прожжённым циником. Это помогало, не афишируя, исполнять служебные обязанности без лишних душевных мучений.
    – Всё-таки, мне интересно, голубчик, если ты сам решил так оригинально закончить свой земной путь не блеске славы, то что сделал первым, снёс себе чем-то тяжёленьким заднюю часть черепа, затем воткнул себе в зад кол и уселся на скамейку, проявив при этом чудеса гибкости и акробатики. Или была обратная последовательность действий. Тем не менее, в итоге, оба варианта привели бы к одному и тому же конечному результату.
    Факт известный и частично полностью не исследованный, почему любое происшествие криминального или иного характера привлекает к себе огромное количество народных масс. Бездельников и зевак вкупе с ротозеями и скучающими.
    Вокруг колдующего над трупом криминалиста Полетова собралась приличная толпа. Каждый лез вперёд, протискивался, просил посмотреть или рассказать, что там. Раскрыв рты, пенсионеры, старики и старушки, закончившие работу всех возрастов и отучившиеся школьники ловили смачные, сочные и смешные высказывания Полетова. Видя растущий интерес со стороны, он выдавал вербальные коленца, хоть сразу записывай в книгу рекордов.
    – Вот почему, – Полетов повернулся к зрителям, требующим теперь больше внимания, чем отживший своё труп, – я повторюсь, товарищи, почему любой криминальны эпизод вызывает жгучий интерес у публики и она, как мухи, пардон, на мёд, слетается поглазеть на убиенного, будто никогда не видела мертвеца. Вот вы, гражданка, – Полетов уставился на близко стоящую женщину средних лет.
    – Я?
    – Я к кому-то другому обращаюсь? – Полетов посмотрел поверх голов, стараясь окинуть взглядом всех собравшихся вокруг него.
    – Что вы от меня хотите? – смутилась женщина.
    – Самую малость, узнать, как вы здесь оказались.
    – Иду домой. Смотрю, толпа большая, люди волнуются. Подошла узнать, в чём дело. Интересно, ведь.
    – О! что я только что говорил! И как (он снова посмотрел на женщину), очень интересно?
    Крайне увлекательное общение народа с криминалистом прервал вопрос:
    – Фёдор Петрович, можно вас попросить?
    – Всенепременно, Евгения Александровна. Для вас всё, что угодно.
    Рассыпающего жемчуга криминалиста Полетова остановила прокурор Колодяжная.   
    – Работайте, пожалуйста, молча. Прекратите разговоры. Или вас привлечь к ответственности за разглашение секретной служебной информации?
    – Евгения Александровна, помилуйте, какое разглашение. Посмотрите сами: обычный криминал. А труп он и в Африке труп. Способ убийства или самоубийства, второе маловероятно в силу специфичности умерщвления, и дураку понятен, как говорится.
     – Товарищ Полетов! – голос прокурора Колодяжной стал металлическим, – то, что понятно дураку, как неизвестно кем говорится, как раз, таки непонятно умному. Достаточно или объяснить более широко?
    – Ну, что вы, Евгения Александровна! Verbum sat sapienti – умному понятно без объяснений! – хитрое лицо криминалиста выражало полное согласие с начальством. Стоящему в оцеплении сержанту полиции Полетов хулигански моргнул глазом. – Строга больно нынче наша Валькирия!
    Евгения Александровна беседовала с Василиной Егоровной.
    – Собственно, Филиппа Игоревича обнаружила внучка Ася. Прибежала взволнованная и говорит…
    Василиса Егоровна повторила полностью рассказ внучки.
    – Больше добавить нечего, Евгения Александровна. Решила вызвать полицию.
    – Правильно сделали, – похвалила Евгения Александровна женщину. – Вы знакомы с убитым?
    – Не скажу, знаю, как облупленного. Всю жизнь прожили в одном доме. Встречались во дворе. В школу одну ходили.
    – Дайте ему характеристику.
    – Хулиганистым рос. Повзрослев, вроде, исправился. Служил в армии. Вернулся, сразу женился. Детей нет. После службы проработал до пенсии в рудоуправлении по специальности. Ей обучался в нашем Каракубском техникуме.
    – С вашего разрешения и при вашем присутствии, Василина Егоровна, мне нужно задать несколько вопросов Насте.
     – Конечно, спрашивайте. – Василина Егоровна позвала внучку. – Ася, ответь на вопросы Евгении Александровны.
    – Настя, вот ты увидела дедушку Филю. (Ася кивнула.) Рядом ещё кто-то был? Или неподалёку.
    Ася не думая ответила отрицательно. Евгения Александровна покрутила пальцами ручку.
    – Хорошо. Тогда, может кто-то быстро уходил или спрятался за деревьями или кустами?
    – Девочка.
    Евгения Александровна насторожилась.
    – Девочка? Вы знакомы? Сколько ей лет приблизительно? Во что одета? Приметы, особенности.
    – Мы незнакомы. Лет ей, думаю, столько же, сколько мне. Девять. На ней было коричневое платье.
    – Поэтому ты её запомнила, по платью?
    – Оно похоже на платье, в каком бабушка ходила в школу. Я видела на детских фотографиях бабушки. И банты у девочки были большие белые, какие носила бабушка. И передник белый.
    – Умница, Настенька, – похвалила девочку Евгения Александровна. – Что ещё вспомнишь.
    Ася пожала плечиками.
    – Ничего.
    – Эта девочка, куда она ушла?
    Ася пальчиком указала на ограду аттракциона качели-лодочки.
    – Туда. Сначала стояла, смотрела на дедушку Филю. Потом услышала меня. Быстро юркнула в дыру в сетке.
    Евгения Александровна подозвала сержанта и приказала осмотреть неработающий аттракцион. Сержант вернулся быстро. Доложил, спрятаться там негде, лодочки сняты, в отделении механизма места схорониться нет.
    – Настя, ты точно видела, как неизвестная девочка скрылась за ограждением?
    – Моя внучка никогда не врёт! – обиженно заявила Василина Егоровна.
    – Даже в мыслях не было в чём-то обвинить Настю. – Сказала Евгения Александровна.
    – Бабушка, всё в порядке, – успокоила бабушку внучка. – Я точно видела, как девочка пролезла через дыру в сетке и скрылась куда-то.
    Евгения Александровна поблагодарила бабушку и внучку. «Как всегда, ничего не ясно!» Посмотрела на солнечное небо. На льющее с неба тепло и мягкий свет. Подумала и набрала номер Вадима Мандрыки.               
               
                7

    Тревожное возбуждение не оставляло ни на минуту с момента решения посетить Филиппа Стогний. Днём ещё Дмитрий Никитович справлялся с нахлынивающими волнами страха, отвлекаясь на мелкие работы. Ночью, несоизмеримо с днём, страхи только возрастали. Появлялось маниакальное желание убежать, скрыться, спрятаться. Он понимал, никакое укрытие не схоронит надёжно от себя самого. Можно отгородиться от мира, от звуков, неясных голосов, глухого шепота и недовольного ропота. Оставшись один в ночной темноте, он слышал чьи-то шаркающие шаги, свистящий тихий кашель, тонкий скрип половиц, он напоминал покачивание на стуле с расшатанными ножками.
    Изменения в нём заметила жена.
    – Признавайся, Перебейнос (в отношении мужа она постоянно фамильярничала, не видя в этом ничего дурного), чего натворил, что с лица сошёл и весь издёргался?
    Когда жена хотела, добивалась своего, но этот вопрос был чисто риторическим, без ожидания ответа. Спросила, будто свечу задула, и пошла заниматься хозяйством.
    Дмитрий Никитович после известия о трагической смерти Антона Рыбака, внезапно понял, жизнь дальнейшая прежней не будет. Уйдёт спокойствие, иногда мнимое. На смену придёт неутихающее взвинченное состояние. Будет шарахаться от каждого куста и от резкого звука покрываться мелким потом. В отличие от друзей, он дружил с логикой и пришёл к единственному объяснимому решению: пришло время возмездия. Не за какие-то абстрактные и мелкие провинности в детстве и отрочестве. За один-единственный тяжёлый проступок.
    У него возникало желание кому-то открыться в терзавшем его преступлении, тому, кто поймёт и посоветует, как поступить. Раскаяться в грехе, пойти в церковь и открыться батюшке. Почти благородные порывы толкали его на решительные действия. Он разрывался между желанием вскочить и сломя голову нестись с покаянием и боязнью кары.  Решительность, овладевавшая им, как мифическим героем, вышедшим сражаться с чудовищем с пращой в руке, полностью пропадала в момент соприкосновения ладони с дверной ручкой. В огромном воздушном шаре его уверенности малодушие делало прокол иглой сомнения. Всё катилось к чертям в ад. Со свистом вырывался воздух. Он, Дмитрий Никитович, терял форму, снова был прежним нерешительным и неуверенным, готовым идти на поводу за кем угодно, кто накинет хомут на шею. Беспомощность в принятии верного поступка проявлялась внутренним колебанием, поймут ли его правильно. Дмитрий Никитович понимал, наказание неизбежно последует, несмотря на давность преступления. Страх и ужас шли об руку за ним попятам. Лишали сил и воли. Он возлагал большие надежды на разговор с Филиппом, хотелось, чтобы он был откровенным, без позёрства и ёрничанья. Оказалось, известие о гибели друга и заправилы всех проказ, не произвело на Фильку никакого впечатления. Он не удивился странному способу умерщвления Антона. Выбила почву из-под ног реакция Фильки, мол, помер и слава богу, отмучился, нам-де, ещё мучиться и мучиться. Ох, как же прав Филька, прямо пророчески прав. Он, Дмитрий Никитович Перебейнос, как был размазнёй и слабаком, так им и остался. Всю жизнь мучился этим паскудным свойством своего характера и, видимо, никогда ничего в нём не исправится. И вдвойне тяготился совершенным преступлением в парке перед днём отправки на срочную службу в советской армии.
    Зажжённые свечи, дело не в экономии электричества, своим горением лечили, смягчали муки и терзания. По стенам летней кухни бегали отблески и тени. Воспалённое воображение рисовало картинки одну жутче другой. Липкое ощущение чего-то мерзкого наполняло треснувший сосуд души и ядовитые капли через трещины отравляли организм.
    Вчера, был то сон или нет, во втором часу пополуночи в дверь кухни постучались. Затем она беззвучно распахнулась, впустив в помещение ночной мрак. Через порог вошёл Антон. Не старый. Тот, молодой и рисующийся тип своим бесстрашием и куражом. Прошёл, едва касаясь пола босыми ступнями к столу. Уставился угрюмо в глаза хозяину. А в глазах гостя плещется пламя потустороннее. Молчит Антон. Дмитрий Никитович слышит его голос в голове: «Уже всё знаешь. Знаешь, за что. Думаешь раскаиваюсь? Нет. Она за всеми придёт. Не смерть, её не бойся. Она придёт. Посмотри на неё в окно, увидишь». Дёрнулась рука, открывая занавеску и занемела и сам Дмитрий Никитович обмер: в конусе ярко-жёлтого света стоит второклассница, над которой они в парке… Лёд от ног пошёл вверх по телу. Твердеют мышцы ног, туловища, рук, голова налилась ледяным колокольным звоном. Слова гроздьями повисли на языке. Ни одного не смог вымолвить. А девочка, такая симпатичная и нежная, тонкая, как травиночка, стоит в школьном платьице, в переднике, с бантами в волосах и странно улыбается. Он её улыбки что-то необъяснимое происходит с ним. Змея или змеи ворочаются в ледяном крошеве его организма и грызут, кусают и пускают яд…
    Идя от Фильки, зашёл в «Огонёк» за продуктами. Вошёл и остолбенел: девочка ими поруганная стоит с подружкой, улыбается. Бухнулся он на колени. Подполз к ней. Стал хватать за руки. Просить прощения. Захлёбывался словами. И сразу тьма полезла изо всех углов и трещин в стенах и полу. Очнулся, когда фельдшер скорой помощи делал внутривенный укол.
    Неуверенность шла впереди него тенью об руку с наказанием.
    Как и в предыдущий раз, беззвучно распахнулась дверь. В дверном проёме силуэт Фильки.
    – Не надо объяснять мой визит?
    Задыхаясь от распирающей в груди боли, Дмитрий Никитович нащупал пустой пузырёк из-под корвалола и раздавил его пальцами…
   
                8

    Надоедливый дождь шёл, не прекращаясь с полуночи. Как зарядил барабанить по оконному стеклу и подоконнику, так и не прекратил исполнять свою монотонную партитуру. Он не действовал на нервы. Можно предположить, ипохондрики с видимым наслаждением найдут одну из многих причин плохого настроения и общего недомогания. Нет, дождь был некстати. Зачем он осенью? Урожай с горем пополам собрали, пусть и не оправдал он ожидания. Зерновые с полей перевезены в элеваторы. Фрукты-овощи на складах. Зачем дождь сейчас? Уличную пыль прибить, чтоб аллергикам не чихалось-икалось; освежить стройные фасады домов с колоннами, портиками и бесконечными квадратами стёкол в высоких окнах? Дождь очень кстати ждали в летнюю жару. Когда зной раскалённой плетью загонял народ с улиц и пляжей в дома под искусственную прохладу кондиционеров. Когда листья от расплавленного воздуха превращались в мумии, теряли цвет и сворачивались трубочками для сохранения нужной для фотосинтеза влаги. Безусловно, дождь синоптики прогнозировали и даже пугали атмосферным давлением, а стояла жара. Когда обещали штиль и повышенную сверх нормы среднестатистическую температуру, дул шквальный ветер, метя по всем открытым пространствам цивилизационный сор, и лил ледяной ливень.
    Именно эти мысли посетили Вадима, когда он на следующий день после второго звонка Жени решил-таки распечатать присланные документы по первому ЧП в парке Каракубы.
    Дождь не утихал. Тучи застыли над Донецком кораблями, ставшими на якорь. Ни слабый ветер, ни людские проклятия, ни что-то ещё более потенциально-предсказуемое не могло сдвинуть их с места. Образовавшиеся лужицы расползлись до маленьких озёр, свинцовыми зеркалами поверхности, смотрящими вокруг, будто зорко наблюдая за происходящим. Ручейки выросли до полноценных водных потоков. Они неслись, бурунами украшая гребни невысоких волн, от тротуара до тротуара. Широкие проспекты утонули в воде, прибывающей на глазах. Казалось, на город обрушилось неожидаемое природное бедствие, которое может вызвать крах урбанизационной цивилизации в отдельно взятом южном шахтёрском городе. Автобусы, трамваи, троллейбусы и автомашины напоминали гондолы, рассекающие водную гладь каналов Венеции.
    Стоять возле окна, смотреть на разгул стихии можно бесконечно долго. Не торопила мысль о деле, о том, что нужно им срочно заняться. Распечатанные страницы не жгли руки. Бумага оставалась тактильно равнодушно-прохладной. Грифельные буквы текста не выражали крайних эмоций, несущими эмпатично отстранённую информацию, набранную не случайно, а с определённой целью и конкретным смыслом.
    Вадим вспомнил институтского преподавателя, Анатолия Римовича, который из общей массы студентов его потока по каким-то особенным признакам заострял всегда на нём внимание и как будто хитро мстил за свои несбывшиеся мечты; как-то раз Вадим отвечал на вопросы по теме и Анатолий Римович удивил его и всю группу следующими словами: «Предмет, Мандрыка, вы знаете на аллес гут, но не настолько аллес гутово, чтобы получить заслуженную положительную оценку. Сегодня справедливо удовольствуетесь двойкой с плюсом. На слабенькую троечку нужно немного больше попотеть». Сказал и постучал указательным пальцем себя по лбу.
    – Дело не аллес гут, Женька права, – цыкнув, сказал Вадим, обращаясь к самому себе, наблюдая за облаками, они напоминали пришвартованные борт в борт корабли в тесной гавани, и покачивая пачкой документов, – и аллес гутовей быть не может.      
    Существует несколько категорий индивидуумов, различающихся по отношению к работе. Одни с умным видом скользят поверхностно взглядом по тексту и что запоминают одному богу известно. Другие с не менее умным видом испещрённого морщинами чела при повторном чтении делают в голове особые пометки и этим ограничиваются. Вадим относился к третьей категории: после просмотра вскользь, отдыхал-курил-пил кофе, при повторном чтении оставлял закладки в голове, анализируя некоторые несовпадения или неточности, при третьем чтении самоотверженно водил отточенным карандашом в блокноте, делая конспектные записи, выделяя места, требующие обратить пристальное внимание. Предстоял первый этап.
    Дождь за окном одно время практиковал сопрано. Затем попробовал свои силы в контральто. В итоге, остановился на басе.
      
                9

    Апатично дремавшие в драпированных туманом кронах клёнов вороны, будто потревоженные, неожиданно снялись, раздражённо и удушливо каркая с веток. Чёрной строкой взвились в небо и исчезли. Также внезапно всем птичьим кагалом, галдя до хрипа, понеслись, будто управляемые со стороны на едва видимую в клубах тумана человеческую фигуру. Не снижая скорости и не переставая кричать, пронеслись в полуметре над его головой. Интуитивно Вадим прикрыл руками голову и присел. С опаской проследил за птичьим хороводом. Птицы ненамного приподнявшись над верхушками кустов выстроились в три ряда и снова полетели прямиком на него, как ракета на запрограммированную цель. Не долетев до мужчины полукабельтова (Вадим по отцовой привычке иногда отмерял расстояния, как на флоте), широко раскрывая в гортанном крике клювы, птицы, будто натыкаясь на невидимую сферическую защиту, облетели его тремя линиями и скрылись в тумане.
    Придя в себя, Вадим хмыканьем выразил нечто среднее между восторгом и опасением от столь внезапно сложившейся утренней встречи в парке. Прошёлся по матушке природе и попытался спрятать за словами охвативший его страх.
    – Видоизменённая явь какая-то, – уже спокойно констатировал он. – Будто снимаюсь в готическом фильме ужасов.
    После двух атак на человека, вороны расселись на ветвях растущих поблизости клёнов чёрными размытыми тенями, ассоциативно деревья стали похожи на огромные неземные коконы, пылающие чёрным холодным пламенем.
    Сохранить инкогнито Вадиму не удалось. Выходя из такси, заметил сидящую у калитки на лавочке возле своего двора соседку пожилую бабу Аню.
    – А я, старая, думаю, кто это кого навестить ближе к вечеру надумал. А это ты, Вадим, а – женщина подошла к нему, и он её слегка приобнял. – Давненько же тебя, сынок, дома не было. Родненький ты мой…
    Таким теплом, такой нежностью, такой радостью и любовью повеяло от слов женщины и от неё самой, что Вадим растрогался и едва сдержал слезы. Он погладил осторожно женщину по плечам.
    – Ты к нам отдохнуть или как Вадик?
    – Или как, баба Аня.
    – Понятно, – женщина аккуратно вытерла повлажневшие глаза уголком головного платка и вернулась на лавочку. Вадим примостился рядом. – Тут, у нас, Вадик, такое случилось, не приведи Господь…
    Глядя в приоткрытую топку на пляску огненных язычков пламени по дровам, пускающим струи воздуха, сырой дом требовалось хорошенько протопить и нагреть, Вадим думал о себе, перебирал ощущения, должные посетить при приезде домой и находил правоту однажды прочитанных стихов: «Никогда не возвращайся в прежне места…» Ничего хорошего, чувствовал он, из этого не получится. Однако его привело в Каракубу дело. Хотя он понимал, приезд этот сродни путешествию в прошлое. В нём остались радостные моменты и грустные эпизоды. Хорошо бы все забыть…
    До полуночи и после уснуть не удалось. Не бессонница, а не пойми, что. В четыре часа утра Вадим вскипятил воду, заварил чай, выпил и решил, пора возобновить старую привычку совершать утренний моцион. Надев спортивный костюм и кроссовки, Вадим лёгким спортивным шагом вышел за ворота. Густой туман, будто дым из труб гигантских печей, жадно пожирающих масляное топливо, поглотил его, как и весь город.
    Шёл Вадим медленно. Почти наощупь. Высматривал безопасный путь, прежде, чем поставить ногу. Заполненная водой траншея или куча земли пополам с асфальтом могли стать запросто неприятным сюрпризом с последующим травмированием конечностей. Старый город требовал ухода и ремонта, как пожилой человек лечения и заботы.
    Соблюдая осторожность, Вадим быстро дошёл до парка, знакомой тропинкой добрался до конечной цели. Величественной конструкцией неземного происхождения казался собранный из металла аттракцион качели-лодочки, завёрнутый в серое полотнище тумана.
    А потом эти птицы!
    А потом эти нахлынувшие воспоминания!
    А потом эта горечь и досада…
    Сработал выработанный на занятиях самообороны рефлекс: почувствовал чужое прикосновение к плечу, Вадим произвёл болевой приём, схватив незнакомца за руку.
    – Да отпусти ты, варвар! – это была Женька. Вадим не сразу ослабил хватку. Он хотел поиграть с ней. – Отпусти, Вадсон! Руку сломаешь!
    – Не ожидал, Женя, тебя здесь встретить.
    – А кого ждал, убийцу?
    – Не кипятись.
    – Даже не извинился, изверг! Чуть не искалечил.
    – Не искалечил же. Это раз. Два: за что извиняться? Ты знаешь, Женя, не люблю, когда подкрадываются сзади. Как догадалась о моём приезде и почему пошла именно в парк?
     Женька села на скамейку. Начала растирать левое запястье. Она сердилась на Вадима и готова была выплеснуть в лицо целый таз обвинений, понимая, что не каждый обрадуется постороннему визиту в парке ранним утром, когда туман скрывает надёжно местность.
    – Почувствовала твоё присутствие. Снится, вижу тебя сидящим в кресле рядом с кроватью. Открываю глаза…
    – Вот несчастье, меня нет.
    – … сидит кот и смотрит голодными глазами. Забыла наспать в миску корм.
    – Ясно. Про кота хватит. Проснулась. Дальше что.
    – Вспомнила твои маниакальные прогулки по утрам. Когда хочется к тебе прижаться, а ты наслаждаешься пешим ходом.
    – Это называется утренний моцион.
    – Мне всё равно, как это называется. И хватит меня перебивать, Вадсон! Я почувствовала, ты в городе. Не идти же к тебе домой ни свет, ни заря. Ещё убьёшься в тумане. Интуиция подсказала…
    – Не ошиблась твоя интуиция, Женя.
    – Интуиция подсказала, где могу тебя найти.
    – Это не трудно, Женя. Зная, каким делом меня озадачила и какие сроки предоставила для расследования. Жень…
    – Что, Вадсон?
    Вадим вытянулся, приподнял голову и внимательно осмотрелся. Но, к сожалению, вокруг был всё тот же туман, что и несколько минут назад. Он внутренним чутьём ощущал присутствие чего-то необыкновенного и странного. Он глубоко вдохнул и выпустил воздух изо рта. Он вышел густым паром с лёгким морозным шелестом.
    – Что за фокусы, Вадсон? – начало было Женя и осеклась, у неё изо рта валил такой же густой пар с морозным шелестом. Она повернула голову, краем глаза заметила некую тень, очертаниями похожую на тень ребёнка и резко повернула голову к Вадиму. Он тоже заметил неясное очертание в тумане и насторожился. Ледяной пар, белый и густой, валил из носа и рта.
    Затем послышался каверзный вопрос:
    – Дядя Вадсон, ты приехал сюда лясы точить или расследовать…
   
                10

    Ощущение потусторонности пришло сразу к обоим. Женька слегка побледнела, ладонью провела по лицу, обирая осевшую влагу, и языком слизала прозрачные капельки воды на губах. Вадим сначала почувствовал противную лёгкость, она быстро ушла и мир вернулся к прежнему восприятию. Не думая, Вадим взял за руку Женьку и едва заметно сжал, ожидая ответной реакции, которой не последовало.
    – Галлюцинация?
    – Нет. Это явление носит индивидуальный характер. Массового примера, как психоз, пока не обнаружено и не зафиксировано. Эрго, мы вполне ментально здоровы. Брось держаться, как маленький, за мою руку! Или тебе страшно?
    Нехотя, Вадим отпустил Женькину руку.
    – Страшно за тебя.
    – Вот ещё, что удумал, – выпалила Женька и, устыдясь, поспешно прошептала: – Спасибо, Вадсон. Честно говоря, мне жутко. Никогда с проявлением неестественности не сталкивалась. Иногда в церкви посещает некое возвышенное состояние, но оно из другой категории ощущения мира. А чтобы вот так… Вадсон, не молчи…
    – Она, – он кивнул в сторону, где туман стал как бы ещё гуще, куда направилось размытое тёмное пятно, – сказала: Вадсон, ты приехал лясы точить или расследовать… Женя, что именно должен я расследовать? Ты мне открыла всю правду или кое-что приберегла напоследок. Чтобы … Даже не могу придумать, что «чтобы». Что скрывается за двойным убийством в парке? Его не окрестили досужие журналисты, например, «Парковое…»
    Вадим остановился, понял, понесло не в ту сторону. Женя встала со скамьи. Отряхнула рукава курточки. Осмотрела себя. Сбила пальцами с юбки невидимые соринки.
    – Светает. Я проголодалась. Иду домой. Звони, если что.
    Снова в каком-то эмоциональном порыве Вадим схватил Женю за руку. Поспешно встал.
    – Позавтракать можно и у меня.
    Женька развернулась лицом к Вадиму; ей послышалась некая мольба в его голосе; его стало немного жаль.
    – Предложение принимается. Чем будешь потчевать гостью?
    Глаза Вадима загорелись.
    – О, конечно, не ресторанное меню с большим выбором блюд, не аглицкий или шведский завтрак. Есть обычные молочные сосиски, хлеб, масло сливочное и… Чай в пакетиках.
    Женька рассмеялась.   
    – Как романтично, Вадсон: чай в пакетиках, сосиски… С недавних пор любимое блюдо. Не теряем времени. Веди, Сусанин! Дорогу не забыла, не надейся, но я в числе приглашённых?
    Практичность и хозяйственность Женьки Вадима удивила: сосиски поджарила на сковороде, на ней же подрумянила кусочки хлеба, залила кипятком чайные пакетики в гранённых стаканах.
    После завтрака Вадим придал чаепитию деловой тон.
    – Женя, возникли вопросы, как понимаешь, ответы на них в присланных документах не нашёл. Я даже записал (Вадим вынул из пиджака сложенный вчетверо лист бумаги): первое преступление. Вопросов много. Делать выводы не из чего. Человека казнили, как в средние века, насадили на строп качелей. Тут всё понятно. Не указано, каким способом отсоединили строп от подвески. Перепилили? Значит, нужно как-то забраться наверх или поставить стремянку, или, допускаю, подогнать спецтехнику с выдвижной стрелой с люлькой. Иначе никак. Чем пилили металл? Ножовкой по металлу или дисковой насадкой на резак? В обеих случаях должны быть свидетели, парк не уединённое место, расположен посреди города. Люди через парк ходят, по сторонам глазеют. Наверняка бы услышали резкий звук работающего инструмента, под птичий грай его не замаскируешь, и увидели, кто пилит.
    Женя закурила, чем удивила Вадима, махнула рукой.
    – Да, курю, – пояснила она, – из прилежной девочки выросла плохая тётенька. О стропе не у одного тебя возникли вопросы. Короче, моим словам ты, не поверишь. Его перекусили.
    – Чем? Плоскогубцами, кусачками? Жея, как ты себе это представляешь? Полуторасантиметровый металлический прут перекусить… Так даже кусачками, какая силища-то должна быть в руках! Женя…
    – Зубами.
    – Зубами? Какими зубами? Не морочь мне голову, Женька! Я с тобой серьёзно, а ты…
    – Я тоже серьёзно. Перекусили детскими зубами. Есть документ. Зафиксировано и запротоколировано. Полетова криминалиста помнишь? Хорошо. Он тоже не поверил. Три раза перепроверил результаты анализа. Отправлял снимки перекуса в центральную лабораторию в Донецк.
    – Достаточно, – устало сказал Вадим. – Допустим… допустим это сделал ребёнок… Нет, это розыгрыш!.. Женька…
    Женя открыла на мобильнике фотогалерею. Нашла нужный снимок. Протянула телефон Вадиму.
    – Смотри. Видишь отчётливый след от зубов? Отпечаток зубок чёткий. Не придерёшься. Будто пластилиновую колбаску перекусили.
    И так, и сяк вертел телефон Вадим. Присматривался к изображению. Хмурился.
    – Ещё бы поверил, если бы строп перекусили горизонтально, вот так, – он положил палец на зубы и слежка их сжал и с зажатыми зубами продолжил: – Но как можно перекусить строп вставив его в рот прямо, – Вадим вытер палец платком. – Отказываюсь понимать. Либо это, повторюсь, розыгрыш преступника, либо… Специальный инструмент изготовил некий неизвестный мастер для этой конкретной цели.
    – Для разового применения? – уточнила Женя, следя за манипуляциями и мыслью Вадима.
    – Хотя бы и так, как версия, – не раздумывая, согласился Вадим. – С этим пока всё. Далее…
    Женя решительно затушила окурок подошвой туфли.
    – Срочно нужно домой. Провожать не надо. Позвони после обеда.
      
                11
   
    Не ответила Женька на звонок ни в воскресенье. Ни в понедельник; автоответчик сухо поставил в известность о нахождении хозяйки телефона вне зоны доступа. Ни во вторник; бодрый, жизнерадостный голос Женьки просил оставить номер, по которому она перезвонит в любую свободную минуту.
    Не сидел Вадим, сложа руки в ожидании милости от своей щедрой работодательницы, когда соизволит откликнуться на зов верного раба. Он перечитал присланные документы не единожды и каждый раз старался найти зацепку. Он чувствовал, что-то важное, что-то существенное ускользает от него по причине отсутствия указания на эту значимую зацепку. Нить, потянув за которую возможно приоткроется тайна двух совершённых преступлений очень необычным жестоким способом.
    Глядя с мольбой на мобильник, моля отозваться своенравную Женьку, Вадим решил не маяться напрасными ожиданиями. Открыл ноутбук. Принялся за письмо. Старался писать, как можно коротко, ёмко и понятно. «Срочно! Первое: узнать, как связаны между собой убитые в парке: дружба, работа, хобби. Выяснить круг друзей. Что-то подсказывает, будет третья жертва. Второе: место в парке для казни (моя формулировка) выбрано мстителем (моё предположение) не случайно. Подключи связи и своё обаяние, пусть подымут архив преступлений, обрати внимание на нераскрытые за прошлые года. Копни как можно глубже. Причина парковых убийств (подсказывает интуиция) кроется именно в каком-то нераскрытом деле. Третье: Женька, не борзей! Отвечай на звонки!»
    Сморённый лёгкой усталостью, Вадим пробежался по тексту, кое-что поправил, убрал и отправил адресату. А вот потом… а вот, что было потом… Трудно объяснить привычными словами, не прибегая к помощи обсценной лексики, дабы не тревожить лишний раз стоящих на страже морали и добродетели, и научно объяснимыми фактами. Вадим не уснул с чашкой чая в руке, но и не бодрствовал. Он ощущал себя сразу в двух телах. В первом он сидел за столом и пил чай и смотрел на второе тело, лежащее на диване, свёрнутое в позе эмбриона, туго укутанное в старое ватное стёганное одеяло, расшитое треугольниками из разной материи. В первом и во втором теле он чувствовал себя не комфортно. Жуткий холод невидимыми ледяными струями проникал через стены, сквозь щели в окнах, между рассохшихся половиц, опускался едва заметным морозным паром с потолка. При дыхании у первого и второго тела из ноздрей валил пар. Уголки рта сковывали бисеринки прозрачного инея. Мохнатая шуба белого пуха припорошила брови и ресницы и мешала смотреть. И откуда-то отовсюду нёсся громкий детский девичий крик: «Вад-сон! Прос-нись!» Гремел колоколом: «Вад-сон! Прос-нись!» ходит ходуном пол: «Вад-сон! Прос-нись!» Выгибаются половицы: «Вад-сон! Прос-нись!» Проседает пивным брюхом потолок: «Вад-сон! Прос-нись!» В воздухе, пронизанном морозными эманациями, на небольших белёсых облачках невидимка тонким пальчиком выводит корявые буквы несформировавшимся детским почерком: «Вад-сон! Прос-нись!» На затянутых морозным узором стёклах появляется корявая надпись: «Вад-сон! Прос-нись!» Со стен слетает иней и проступает серая надпись: «Вад-сон! Прос-нись!» Из тумана, из глубины комнаты в кухню из морозного прозрачно-белого воздуха выпрыгивает девочка лет девяти в школьном коричневом платье, огнём горят глаза, пылают белым пламенем завязанные крупными воланами белые банты в кудрях каштановых волос. Вадим от неё открещивается и отмахивается. Девочка прыгает на левой ноге, на правой, на обеих и выкрикивает: «Вад-сон! Прос-нись!» На левой: «Вад-сон! Прос-нись!» На правой: «Вад-сон! Прос-нись!» На обеих ногах: «Вад-сон! Прос-нись!» Скрипят половицы. «Вад-сон! Прос-нись!» Трескаются стены. «Вад-сон! Прос-нись!» Проседают потолочные балки. «Вад-сон! Прос-нись!» Звучит угрюмо: «Вад-сон! Прос-нись!» Раздаётся с осуждением: «Вад-сон! Прос-нись!» К лицу Вадима приближается искажённое криком лицо девочки, морщины испещрили внезапно постаревшую кожу, прорезались глубокие раны, во рту коричневыми пеньками жутко смотрятся остатки зубов, потухшие глаза пылают чёрным пламенем: «Вад-сон! Прос-нись! Ты не спать сюда приехал! Вад-сон! Прос-нись!»
    Мобильник от громкого звучания забился в импульсивной тряске. Автоответчик Женькиным голосом разражался грубейшей площадной бранью и огромными конструкциями арго портовых грузчиков: «Вад-сон! Прос-нись! Не спать приехал!»
    Экран выключенного ноутбука загорелся синим цветом и на нём проступили буквы, горя нетерпением и пылающим гневом письма…
   
                12

    Мучительно долго и больно били его по щекам. Никогда он не испытывал такого унижения от избиения. Несправедливость чувствовалась в каждом ударе. Истязание прекратилось неожиданно. Он услышал тихий, глухой голос. Говоривший немного картавил: «Слишком долго я сидел спиной к солнцу. Слишком долго я смотрел на свою тень. Слишком долго я молча беседовал с нею. Наше общение было односторонним. Я слишком долго не прерывал свой монолог. Тень слушала. Оставалась неподвижной – я слишком долго не менял позу. Мне нравилось моё тело, отлитое в бронзе. Мне и сейчас оно нравится. Я буду его любить и дальше. Слишком долго буду любить, пока бронза не расплавится солнцем. И тогда моя любовь не уйдёт. Я стеку длинными, расплавленными языками, дымя, как заядлый курильщик, каждой молекулой металла, в тень и сам стану тенью. Стану чьей-то тенью. Тенью того, кто будет слишком долго сидеть спиной к солнцу и рассматривать свою тень».
    – Неплохо, Вадсон. В тебе проснулся дал беллетриста. Считаю, раскрыть его времени у тебя достаточно. Может быть, своим творчеством переплюнешь всех маститых мастеров пера.
    – Литературное поле велико, Женька. Каждому хватит славы. Кто ухватит колосок. Кто-то удовольствуется снопом. Кому-то – стог славы. Который час?
    – Четыре часа.
    – Четыре? Я проспал более… Почему темно? Затмение?
    – Четыре утра, Вадсон. Потому и темно. Затмение… – Женька фыркнула, – придумает же!
    Вадим медленно сел на диване. Голову клонило влево и вправо. Шум в ушах – он не выспался.
    – Чего так рано заявилась?
    – Сам просил не медлить.
    – Но не в самую рань! Когда только спать и видеть сны!
    – Нытьё мужчине не пристало.
    Вадим посмотрел на Женьку: её образ размывался в глазах.
    – Что читала? Ерунда полная.
    – Твой опус на ноутбуке. Хочу заметить…
    – Не могла читать. Вчера внутри него что-то щёлкнуло, заскрипело, завизжало… Короче, полная амба! Потом экран потух.
    Женька раскрыла оперативно ноутбук и пробежалась уверенными движениями пальцев по клавиатуре. Каждый она стучала всё более раздражённо.
    – Что это было, Вадсон?
    – Почём мне знать? Оставь меня. Пару часов мне нужно добрать, чтобы мог…
    – Куда делся текст? – Женька трясла в руках ноутбуком, – я не слепая, я…
    Вадим завалился на диван, говоря сонно:
    – Никто не утверждает, что ты… Что я… Что вообще…
    Женька хотела со всей силы грохнуть ноутбуком о пол. Такая разбирала злость. Вовремя одумалась: техника тут не виновата. Положила аккуратно ноутбук на стол. Вышла. Набрала в стакан воды из ведра, стоящего на улице.
    – Ты в своём уме! – тряся головой, как пёс, закричал Вадим.
    – Пять секунд привести себя в норму.
    Вадим попытался поторговаться:
    – Пять минут.
    Женька неумолима.
    – Минута. – Женька посмотрела часы. – Время пошло.
    Наскоро умывшись, Вадим сел на диван.
    – Что нарыла?
    Женька села рядом. Прижалась плечом. Погладила его по голове. Запустила пальцы в волосы. Потом нежно погладила по плечу.
    – Не сердись, Вадсон. Я была, есть и буду жестокой по отношению к себе и к другим тем более.
    – Тогда эти нежности, манифест чего? – Вадим успел пожалеть, что задал вопрос.
    Медленно-медленно, не сводя с Вадима глаз, Женька отодвинулась от него. Укоризненно покачала головой. Пересела на стул. Облокотилась локтями на стол. Сменила позу. Закурила. Очередной манифест чего? Приняла строгий вид. Голос звучал сухо, непререкаемо.
    – От тела к делу, – Женька выдержала короткую фермату. – Вадсон, кое в чём ты оказался прав, как ветхозаветные пророки. Не перебивай! – рука с зажжённой сигаретой выстрелила вперёд. – Это место – качели-лодочки – скажем так, очень примечательное. В контексте недавних двух ЧП, что для Каракубы сродни извержению Везувия. Оно упоминается ещё в двух нераскрытых делах. Я подняла связи, кое-где применила к кое-кому смертельное оружие своей неотразимости. Вадсон, проснись! Хорош дрыхнуть!
    Вадим улыбнулся самой дурацкой улыбкой, на которую был когда-то в далёком детстве способен и на некоторое время эту способность удалось сохранить в юношестве. Затем помахал рукой.
    – Мне махать рукой не надо. Лишнее.
    – Девочке за твоей спиной машу.
    Женька развернулась со скоростью так, что могла бы увидеть спину, не смотрясь в зеркало. За спиной, ожидаемо, никого не было.
    – Ха-ха-ха! Женька, она тебе теперь показала язык!
    – Ты в своём уме, Вадсон? Кивни. Достаточно. Объясни, что за фокусы с девочкой?
    Вадим встал с дивана. Потянулся до хруста.
    – Постою. Если разрешишь.
    Скривив губы, Женька равнодушно пожала плечами, мол, почему бы тебе и не постоять. Прихоть твоя, хоть стой, хоть, сиди, хоть падай и, лёжа на полу, слушай.
    – Аттракцион лодочки – точка пересечения двух совершенно разных преступлений. Точнее, четырёх. Сейчас объясню. Твоя интуиция, отдаю ей должно, не подвела: на этом в далёком тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году неизвестные и неустановленные лица количеством три человека изнасиловали второклассницу Валю Очерет. Она возвращалась домой из школы с подругами. Потом рассталась с ними. Дело привезла. Очень долго девочка лежала в больнице. После реабилитации сумела продолжить учёбу в школе. На допросе она показала, что ей предложили сначала шоколадный батончик со сливочной начинкой, потом покататься на лодочках. Один дяденька сказал по секрету, у него есть ключ от всех замков, тогда она согласилась. Что было потом плохо помнит. Спустя восемь лет, на этом же месте Валю Очерет нашла пожилая супружеская пара, отдыхавшая вечером в парке. Девушка, Вале через месяц должно было исполниться шестнадцать лет, лежала на спине. Вместо затылка одна большая рана с вымазанными кровью волосами, в заднем проходе торчала палка. Её использовали для насилия и выломали из ограждения. После забор, как помнишь, изготовили из сетки-рабицы. На лодыжках позже проявились следы рук, предположительно, кто-то из насильников держал руками за ноги. Дело снова осталось нераскрытым. После всех сроков его сдали в архив. Почему в городе никто не знал о первом преступлении? Его засекретили, боялись массовых выступлений. Второе также каким-то образом замяли.
    – Погибшие в парке Рыбак и Стогний как связаны с этими давними преступлениями? – Вадим говорил медленно, подбирая слова, внутри него всё клокотало, он чувствовал, сегодня мрак неизвестности развеется. – Кто-то из них приходится родственником, дядей или знакомым? Что известно о родителях девочки?
    – Тут ты тоже, Вадсон, как в воду глядел. Это о мужчинах… – Женьки кинула взгляд на часы. – Быстро же летит время.
    – Родители девочки?
    – Воспитывала одна мать. Второе надругательство над дочерью не перенесла. Похоронили на городском кладбище. Собирайся, поедем к одному типажу…
    – Свидетелю, Жень?
    – Можно и, так сказать. Он единственный из троицы: Рыбак, Стогний и Перебейнос остался в живых. Пока в живых.         
         
                13

    Дмитрий Петрович Перебейнос выглядел жалко. Путался в словах. Речь казалась бессвязной, его трясло и звуки вырывались наружу из груди какие-то мелкие и гадкие.
    – Всю жизнь, всю жизнь я боялся и ждал расплаты. Думаете, легко жить, ощущая сотворённое тобой зло? Каждый день… Каждый день я вспоминал тот роковой вечер. Да, мы выпили. Крепко? Не то чтобы… Но для меня бутылка портвейна очень много. Практически ничего не помнил. Шёл за ребятами, как было всегда. Я с детства рос нерешительным и несмелым. Трусливым, да, я трус. Я осознавал это и покорился своей судьбе. Мне не суждено было стать великим. В нашей компании руководил Антон Рыбак. Знаете, такой он был весь нараспашку, если геройствовать, то до конца. Франтоват, рубашка, галстук, стрелочки на брюках, пиджак. Да, он не претендовал на роль лидера, он им был. На чём я остановился? А, так вот… выпили мы почти всё спиртное. Антон говорит, дескать куражу не хватает, нужно сделать последний день на гражданке запоминающимся. Чтобы два года помнилось с тоской о проведённом классно последнем вечере. Ходили по городу. Пили вино. Зашли в парк. Там-то нас всех развезло. Не попадись на глаза группа школьниц, ничего бы и не было. Но одна оторвалась от группы, сказала доберётся сама. Весёлая, симпатичная. Смотрю на Антона, его всего будто перевернуло изнутри. Лицо преобразилось. Страшно мне стало. Антон пошёл за девочкой. Я был против. Возражал, мол, не надо. Антон и Филька смеялись и подначивали, мол, когда-то надо начинать. Девочку перед этим… Ну, вы понимаете, Антон придушил галстуком. Объяснил, дядька пришедший с зоны рассказывал, так поступают с теми, кого хотят опустить. Придушат полотенцем и всё… Снял, скрутил, накинул ей на шею. Сдавил, она и крикнуть не успела, потеряла сознание. Антон, как главный, начал первым. Потом Филька. Он ещё так покряхтывал, снимая штаны, говорил, мол, никогда птенчиков не пробовал. Мне пришлось это делать. Меня заставили. Угрожали и меня с ней заодно изнасиловать. Два года службы ждал… Чего? Не понимаю, чего. Вскидывался от каждого шороха. Вернулись домой, первым делом узнал через знакомых, что да как. В городе тихо. Никакого шухера. Улеглось в душе. Устроился работать в рудоуправление. Туда Антон и Филька раньше меня пришли работать. Были на хорошем счету. На доске почёта были наши фотографии.  Через восемь лет всё повторилось. Только ужаснее. Мы там же в парке распивали вино на лавочке, не помню причину, то ли праздник, то ли просто выходной. Антон говорит, смотрите кто идёт. Старая знакомая. Поначалу девушку не узнал, но, когда она изменилась в лице, увидев нас, накатил страх. Антон давай хорохориться, грудь навыкат. Остановил её. Схватил за руку. Помнишь, как мы отдохнули? Повторить не желаешь? Филька ржёт, пьяный совсем. Кричит: Тоха, чо ты уговариваешь, тащи в кусты. Я же будто язык проглотил, ни слова не могу вымолвить. Она кричала, что запомнила нас, напишет заявление в милицию. Филька кирпичом ударил её по голове. Девушка упала. Антон снова заявил на право первого. Ноги у неё дёргались, Антон приказал мне держать их руками. Я держал. Что оставалось делать? Да, я тоже участвовал в насилии. Она была ещё жива, после удара по голове. Что-то произнесла. Фильке послышалась угроза. Он заорал, чтобы она заткнула пасть. В него с Антоном будто дьявол вселился. Филька вырвал штакетину из забора и говорит, сейчас мы её на кол насадим, как в старину, чтобы знала, как угрожать. Повернул девушку на живот и с размаху всадил ей штакетину в … Долго Филька с Антоном по очереди насиловали её штакетиной. Потом успокоились. Антон пригрозил мне, чтобы держал язык за зубами. Мол, проболтаюсь, меня в камере в первую ночь опустят и пришьют. За Фильку, говорит, не переживаю, пацан крепкий, что надо. Разбежались мы по сторонам. Скажите, меня посадят или нет? Срок давности вышел? Что вы говорите? Проедем в отделение полиции? Я ждал этого. Вещи брать? Нет? Тогда я готов. Пойдёмте.

                14

    Перед домом шёл ремонт теплотрассы. Работники полиции прыгали через кучи мусора, пробираясь к машине. Перебейнос всматривался тщательно, прежде чем поставить ногу. Выбирал место чище. Неуверенность сквозила в каждом движении. Моток провода в чёрной изоляции не заметил, запутался в нём стопами. Вскрикнул удивлённо. Взмахнул руками, сцепленными спереди наручниками. Он лежал в траншее. Торчавший в грунте стержень ржавой арматуры пробил сзади шею Дмитрию Перебейнос и вышел окровавленным изо рта. 
    Вадим без суеты смотрел на мужчину. Наказание пришло, пусть и позже. Вокруг суетились медики, наводила порядок Евгения Александровна, раздавала распоряжения. Криминалист Полетов занимался привычным до чёртиков делом. Собиралась большая толпа народу из ближних домов. Всех раздирало любопытство, что случилось.
    Вадим отрешённо смотрел на людей. Наблюдал за работой профессионалов. Поэтому не почувствовал, что его кто-то настойчиво дёргает за руку. Он посмотрел вниз и увидел Валю Очерет. Сначала не поверил в происходящее и посмотрел по сторонам. Казалось, кроме него никто не видит Валю, даже Евгения Александровна. Она ему что-то крикнула и махнула рукой. По жесту он понял, что миссия его кончилась и он может мотать куда душе угодно. Валя продолжала его теребить за руку.
    – Дядя Вадсон, спасибо тебе большое, – девочка перестала его беспокоить.
    – За что? Я ничего совершенно не сделал.
    – За всё, дядя Вадсон.
    Вадим смотрел на Валю. Что-то в его сердце ворочалось и не давало покоя. Хотелось сказать пару бодрых слов, но не находилось почему-то. Внезапно пролился мелкий-мелкий дождь. Даже лился он не из тучи. А откуда-то оттуда, где однажды каждый найдёт приют своему уставшему сердцу.
    Валя подставила ладошку дождику.
    – Тёплый, как летний.
    Вадим увидел радугу. Она раскинулась через всё небо. Один конец опустился возле ног Вали.
    – Мне пора, дядя Вадсон.
    Голос Вадима дрогнул.
    – До свиданья, Валя.
    Валя не спеша начала подниматься по радуге. Под её ногами появлялись едва заметные ступеньки и исчезали, когда она их проходила. Поднявшись над землёй, Валя вдруг остановилась. Она будто парила между небесным и земным океанами. Повернулась к Вадиму. Он смотрел ей вслед задумчивым взглядом.
    – Дядя Вадсон! – крикнула Валя и у Вадима сжалось в груди до боли.
    – Что, Валя?
    – Пока, дядя Вадсон! До нескорого свидания…

                г. Каракуба, октябрь 2024 г. – п. Глебовский, февраль 2025 г.