Эвенские этюды

  Ремарка. После армии  я год работал в Сеймчанской геологоразведке, а затем устроился в оленеводческий совхоз «Рассохинский», мастером строительного участка. Основной объём работ был в оленеводческих бригадах и на отделениях. Короче, вплотную к пастухам эвенам. Даже после развала хозяйства не прерывал связи с некоторыми из них.               

                Как толя себе любовь покупал 
 Что делать отпускникам в четырёх стенах панельного Сеймчанского дома? Вопрос этот весьма риторический. Сидят, как говорят японцы, участвуют в «номикай»*, как партнёры или однокурсники, проводят время вместе в неформальной обстановке. Самый младший сотрудник участник компании, Николай, время от времени, убывает в магазин за сакэ. Пока Колюня добывает огненную воду, старшие товарищи ведут неспешную беседу на животрепещущие темы. И вот, что самое интересное, чем бы не начиналась новая тема, она плавно перетекает в дамскую. Cherchez la femme, так сказать.
Саммит проходил в однокомнатной квартире Анатолия Захаровича Хабаровского, опытного сорокалетнего оленевода седьмой бригады. Анатолий был заядлый холостяк. Вряд ли девственник,  но с женщинами замечен не был. Среди девчат даже имел, как бы сейчас сказали, позывной. Запаска. Все девки на выданье имели его ввиду на случай, если супружество сорвётся.
В компании участвовал и Иван Петрович Болдухин, оленевод шестой бригады совхоза. И, когда скидывались на очередной поход Коли в лавку, Ваня вывернул карманы – денег нет. Анатолий в шутку показал на дверь.
- Продаю Ташу**. Задорого.
- …? – компания притихла.
- Сколько? – поинтересовался хозяин вечеринки.
- Триста!
Толя полез в шкафчик и торжественно вручил Ивану дензнаки.
- Ну я пошёл? – вопросил Коля.
- Вперёд! - Ваня довольный отдал деньги Николаю. – Дуй быстрей, пока не началось.
Коля оказался проворным и, уже, минут через десять, выкладывал «зело» большую партию спиртного.
И только собутыльники метнули на стол закуску – варёную оленину, вяленого ленка и лучок (куда ж без него?), открылась дверь и, на пороге, нетвёрдой походкой, появился Анатолий Захарович. Вся левая сторона его лица представляла из себя огромный красный фингал вкупе с опухолью.
- Кто это тебя?
- Татьяна!
- Чем?
- Чем-чем! … Сковородкой!

*Номикай в Японии — это вечеринки с выпивкой и закусками. 
**Таша – жена Ивана, Татьяна.

                Экстрасенс
 Иногда Андрейка летал и проходил сквозь стены. Он держал язык за зубами и поэтому никто даже не догадывался об этом. Никому не говорил не из страха, что засмеют, а потому что посвящать кого бы то ни было в это не считал нужным. Достаточно было того, что он это умел.
Андрейка давно уже не оленевод. Охотится понемногу там, где раньше паслось стадо, где раньше было его рабочее место. Толку правда мaловато - сколько не промышляй, все уходит на самое необходимое, да и на «погудеть» тоже нужны были средства. Правда уже после первой кружки на Андрюшу обычно накатывала тоска.
Раньше Андрейка был Андреем Ивановичем, даже когда учился в интернате. В совхозе, где работали его родители, все оленеводы были родственниками и имели одну фамилию. Чтобы как-то  их различать,   конторские  работники  были  вынуждены  обращаться  к  ним  по  имени-отчеству, даже, если это были подростки. Непосвященному было странно видеть, что с каким-нибудь десятилетним сопляком разговаривают, как с уважаемым человеком.
А потом пришла «Свобода». Совхоз развалился, пастухи обленились, каждый захотел в начальство. И оказалось вдруг, что Андрей Иванович уже и не Андрей Иванович, а просто Андрейка. Перестали летать вертолеты. За самое необходимое приходится отдавать все добытое на лыжах с большим трудом. Как пахнет бензин Андрейка стал уже понемногу забывать. Ему, в общем-то хватало, потому как семьи у него не было и заботиться приходилось только о себе любимом. Женщины в радиусе сотни верст были в большом дефиците - гримаса, так сказать, развитого социализма - раньше бригада пастухов обязана была выпасать оленей, образно говоря, вокруг одной сопки. Весенних ярмарок не было. Таким образом все в бригаде, а потом и в совхозе, были близкими родственниками. Теперь уже нет ни социализма, ни совхоза, ничего.
Андрейка тосковал. С выборной комиссией прилетела из райцентра посылочка - гуманитарная помощь дружественного иностранного народа с красным крестиком на боку, да два пузырька самогоночки. Увертюра Андрюхе была ни к чему и он, не дожидаясь, когда вертушка исчезнет за ближайшим перевалом, принял на грудь, а уж потом принялся распаковывать ящик с гуманитаркой. Ничего интересного и, как говорится, «между первой и второй пуля не должна пролететь». А там и вторая пробка полетела под печь. Захотелось на волю. Прошел сквозь стену. На улице тепло, градусов тридцать пять мороза, не больше. Раскинул руки и легко, не прилагая никаких усилий, полетел.
Кругом была оглушительная тишина, только слышалось мягкое шуршание изредка осыпающегося с веток деревьев снега. Пейзаж вокруг был хоть и знакомый, но какой-то необычный. Сначала Андрейка не мог понять в чем дело, но потом до него дошло - цвета были неестественно сочными и контрастными, как в американских мультиках. Закат не пылал, а как бы тек остывающей лавой за горизонт. Вокруг него не было того яркого ореола, который обычно сопровождает уходящее светило – сразу за границей багрового зарева растекались густые синие чернила ночного неба. И только снег еще как бы отдавал дневной свет, настолько слабый, что он лишь оттенял глубокие бездонные провалы теней деревьев и мелких холмиков, протянувшиеся прочь от уходящего солнца. Андрейка знал, что стоит ему захотеть, и он увидит в этих провалах другие, незнакомые миры.
Очнулся Андрюша километрах в трех от избы, на противоположном берегу гнилой протоки, в телогрейке, чижах и китайских трикушках, но без шапки. Перелететь через протоку не получалось, как не старался. Становилось холодно, пошел вброд. Вода была мелкая - по грудь. Ничего себе не отморозил, но к вечеру бросило в жар. Из лекарств в избе была только вата. Ночью приходили сестры, но Андрейка не удивился, хотя было чему - Старшую нашли замерзшей в кустах рядом с домом, где она жила, Младшую убили в пьяной драке. Звали его с собой. Андрей колебался. Не то, чтобы хотелось с ними, не хотелось оставаться. Его здесь ничего не держало.
Андрей Иванович колебался пять дней, а потом ... согласился.

                Гонки
В марте каждого года у Сеймчанских оленеводов бывал «Праздник оленевода». Нет, по всей Магаданской области. На стойбища и в поселки собирались все причастные и гости, в виде районного и областного начальства, пресса и близлежащие бездельники.
Так же и было на Рассохе в 1989 году. Много кто присутствовал, но кроме вышеперечисленных, была ещё делегация Вернеколымского улуса Республики Саха, из Якутии короче. Ансамбль девушек эвенок-юкагирок и парочка функционеров из администрации. Вот один из них и есть герой моего короткого спича.
Имени к сожалению не помню, но точно знаю, что он выполнял отвечал в администрации за молодёжь и спорт. А была в программе кроме гонок на оленьих упряжках и верхом ещё и такая банальная дисциплина, как гонки на лыжах. И не на каких то там национальных, подбитых камусом, а на обычных беговых.
Бегунов набралось немного пять или шесть человек. Пётр Андреевич наш директор говорит:
- Сергей Михайлович, надо бежать.
- А может без меня обойдутся? - говорю я.
- Нельзя всё пускать на самотёк, нужна победа! Ты же футболист, кому же ещё?
- Я же курю, умру по трассе.
- Там всего три километра, вон и якуты вызвались. Вопрос политический.
Ну вот, не было печали! Придётся корячиться. Пошёл мазать лыжи кремом от загара, хорошо всё это быстро закончится!
Вышли на старт. Якутский представитель встал прямо рядом со мной. Я шибко не волновался за него — на вид несколько тщедушный, правда, не курящий, что настораживало.
Стрельнули в небо из мелкашки*, побежали классикой по лыжне для каждого — расстарались организаторы, то есть мы. Смотрю, я не первый, а первый этот тщедушный очкарик, образно говоря, не помню, были ли у него очки. Да и не важно это, я проигрывал, причём на целый корпус к середине дистанции. Надо поднажать, наверное. Но здоровья не хватало, как и воздуха. Политика летела в тартарары! Как я буду смотреть в глаза начальства, если проиграю? Бинокль кажется … двадцатикратный. Короче, вылез из кожи и на финише сравнялся с Ваней (во, вспомнил!)
поделили первое место, но сердечко чуть не выскочило из груди. А Ване хоть бы что, даже не вспотел. Может тоже политику делал?
Тогда я первый раз бросил курить. А Ваня оказался лыжником, …
                кандидатом в мастера спорта.

*Мелкашка — охотничье и спортивное оружие калибром 5,45.

                Мука
К соседям намечался вертолет. С ним прилетят посылки и для м;киной бригады. Кто поедет за ними? Кроме самого Муки некому. Мука не пас оленей, он заготавливал на все палатки дрова, ловил на всех рыбу и, попутно, для себя, добывал соболей. Собрали всем миром бензин, дали в запас два вариаторных ремня не первой свежести, и Мука поехал. Все было как обычно - снегоход на резиночках, бензин пополам с соляркой, еды только туда. Расстояние до соседней бригады не то, чтобы большое, обычное - километров сто двадцать, но где-то посередке была база охотника, который тоже поедет к вертолету по своим, охотничьим делам.
До базы Мука доехал без больших приключений, а вот дальше ни в какую. Отъехали километров десять и все, ни туда, ни сюда. Охотник повернул назад, а Мука .решил идти пешком. Лыж не было - пожалел места на нартах, да и снега в этом году выпало еще не так много. Дорога была километров пятнадцать, но потом в долине Токура, на семи ветрах, снег был уже по пояс. Часов через десять начало сводить мышцы ног, еще через пять захотелось спать. Мороз был так себе, градусов тридцать, поэтому Мука прилег в снег передохнуть. Решил сделать как лучше, а получилось, как всегда. Проснулся, когда уже ни рук, ни ног не чувствовал. Ну с ногами то проще, метров через триста отошли, а вот руки, хоть и не были отморожены, но абсолютно не слушались. Идти оставалось километров двадцать пять, но дойти можно было только согревшись.
«Сделаю крюк, - подумал Мука, - в часе ходьбы вверх по притоку есть проходная изба». Дошел с трудом. Петли на двери были стянуты большим болтом с гайкой. В обычной ситуации открыть этот незамысловатый замок не составляло особого труда, но сейчас для Муки он представлял собой непреодолимое препятствие. Умирать не хотелось. Разбил головой небольшое окошечко, влез внутрь, кое-как поджег прямо на полу комок из газет. Потом дошла очередь и до печки. Млея на нарах от жары, сладко мечтал о том, как придет в бригаду, откроет посылочку, а там посланцы цивилизации - конфеты, пряники, индийский чай и, конечно, пара-тройка поллитровок.
Мука никогда не задумывался, почему он не остался с охотником, но, если проникнуть в глубины его сознания, то причина оказывается вполне банальной - он шел за бутылкой. И надо было спешить, потому что когда оленеводы выпотрошат свои передачки, они возьмутся за чужие. Ничего не тронут, кроме водки. Не смогут устоять перед соблазном опохмелиться. Прежде чем идти, Мука решил вздремнуть пару  часиков. Снилась всякая дрянь, не сон, а одна маета. Когда же мимо избы проехали ведьмы на упряжке, запряженной двуногими оленями, он окончательно проснулся. В бригаду успел. Попил на славу. Все обошлось, отремонтировал свой «Буран», доехал домой. И даже кое­-что привез своим. Да и потом было много случаев, когда смерть смотрела Муке прямо между глаз, но умер он не в тайге, а в благоустроенной квартире, в районном центре, когда не поделил с кем-то … поллитру  самогона.

                Вася — злой гений
 Вася был гением. Это не кличка какая-то или погоняло. Вася знал всё. Был победителем всех олимпиад и в школе, и в общесоюзных. Ну парочку точно выиграл. Баловень судьбы, наверное.
В бригаде бывал, как и все оленеводческие дети, летом. Проживал там жизнь обычного ребёнка. А в райцентре, в интернате, Вася был звездой. Аккуратненький, причёсанный, в свеженькой рубашечке. Сидел на первой парте и внимал постулаты всеми фибрами души, практически, с первых слов училки. Физика и математика, у доски, от зубов отскакивали. Да и другие предметы были на Васю не в обиде. В общем, Вася, был круглый отличник.
И грозило это Василию стать иконой эвенского народа. В Магаданской области, по крайней мере. Закончил школу, отслужил в армии. Начал бухать. Применить свои умственные способности не сумел, алкоголь не дал, а работать в забое не позволяло здоровье, у Васи была какая-то болезнь, искривляющая кости, сколиоз, что ли. Короче, был он горбатенький. Одним словом, путь ему в одном направлении - в стадо, быть полезным.
Долго ли, коротко ли жил Вася в бригаде. Был полезен, в основном женщинам. Заготавливал дрова, разделывал оленей после забоя на питание*, помогал при кочевке. Числился оленеводом, но фактически выполнял работу рабочего по комплексному, так сказать, обслуживанию. Женщины его берегли.
Идиллия скажете вы, но будете правы лишь отчасти.  Когда Василёк выезжал на центральную усадьбу совхоза, в Сеймчан, он «керосинил», как и многие другие мужики. Ну и не отказывался от чарки, когда родственники передавали пузырёк – другой в бригаду, на пастбище. Вот эти пузыри и сыграли с Васей злую, даже трагическую шутку.
Василий, по правде сказать, был, своего рода, принцем. Его отец, Иван Николаевич Болдухин, носил негласный титул эвенского князя, он же был бригадиром шестой бригады совхоза «Рассохинский». Его авторитет и методы управления, как бригадой, так и всем оленеводческим сообществом были непререкаемыми. Слово князь в кавычки не беру, потому что реальное положение было близко к общепринятому в мире во времена монархий**.
Слышал со слов одного из главных специалистов хозяйства про кочевку оленеводческой бригады на новую стоянку. – «Приехали на вездеходе на просчёт оленей в конце года и как раз попали на переезд бригады на новое место. Впереди едет Иван Николаевич на ездовом олене, двое запасных сзади на верёвке торят в снегу тропу. За ним женщины тащат на себе мангурки*** с «барахлом».
Спрашиваю бригадира:
– Тебе же недавно новый трактор дали, что случилось, сломался?
– Трактор пусть отдыхает, работники должны работать.
 Вспомнилось выражение руководства армейскими подразделениями мирного времени – солдат спит, служба идё… э-э-э не то, солдат должен или бегать, или работать, или спать. Иначе он начинает разлагаться. Иван Николаевич придерживался того же мнения. У него даже прозвище было соответствующее – Пиночет. Диктатор, причём очень жесткий.
Так вот, Вася был сыном непререкаемого авторитета эвенской общности среднего течения Колымы.
И вот, как то, летом прилетел в бригаду вертолёт, санрейс кажется, за роженицей. Привезли, как водится, водку. Пили все и, в самый разгар веселья Иван Николаевич, начал бить жену. Ситуация рядовая. Так бывало часто, но в ход события вмешался Вася, решил вступиться за маму.
Выступить на равных у него не получилось. Папа был ростом под два метра. Сухой крепкий старик, а сын имел весьма субтильную внешность и небольшой рост. Ну и болезнь не давала биться с отцом на паритетных началах. Схватился за полено. Напомню, гулянка проходила на пастбище, в палатке с печью. Вася ударил Ивана Николаевича поленом по голове и сломал тому основание черепа.
Смерть наступила мгновенно. Ушёл единственный настоящий, народный вождь оленеводов-эвенов. И кто бы не пробовался позже на эту роль, ничего не выходило. Никто не смог заменить Пиночета.
Гений же отсидел десять лет. Когда освободился, работал в посёлке часовым мастером. Недолго. Даже не знаю от чего, но вскоре умер. 

*забой на питание – убой оленя под списание в счёт зарплаты.
**князь - глава  отдельного политического образования в средниеI века у славян и некоторых других народов.
***мангурка - сума перемётная для перевозки грузов ездовыми оленями.

                Десантура
Илья Сергеевич Хабаровский работал в четвертой бригаде совхоза «Рассохинский». Работал хорошо, имел семью – красавицу жену Катю и несколько детишек. Обычный, неприметный представитель эвенского сообщества коренных народов Крайнего Северо-Востока России, нашей необъятной Родины. Но было одно обстоятельство, которое резко выделяло его среди других мужчин оленеводов – он мнил себя десантником. Хотя, по-моему, служил не в ВДВ.
По трезвому Ильлюша производил впечатление добропорядочного молодого семьянина. Но стоило лишь паре капель «сакэ» попасть ему на язык, он становился на защиту Родины. Ладно если бы на словах, так он тут же норовил выпрыгнуть в окно с криком «ура!». Сам с семьёй жил на втором этаже и, в случае празднований, полёт заканчивался удачно, без травм.
Всё это веселило окружающих до одного, не очень приятного случая. Однажды летом, во времена горбачевской перестройки, собрались на майские кооператоры, хозяева жизни, на хате одного из них. Был среди них и Илья. Парни были не очень в курсе, скажем так, изюминки его характера.
Сидят, пируют. Счёт пошел на второй десяток водочки и коньячка, в шахматном, как «грится», порядке. И вдруг, Илья Сергеич, с криком «Банзай!», ну или как там ещё, выпрыгивает в открытое окно. А квартира-то  на пятом этаже. Правда, под окнами не асфальт, а торфяной грунт. Все, с рюмками и фужерами, застыли  как изваяния.
Обошлось. Сломал только ключицу. Спасло его то, что под окном стоял угловой столб с укосиной, а под укосину накануне жэкэховцы привезли торф для газона. Ильюша спикировал аккурат в эту кучу. Многие потом сожалели, что это была куча торфа, а не субстанции для повышения плодородия почвы.
Всем казалось, что этот урок Ильля усвоит навечно, но не прошло, грубо говоря, и полгода, как это действо, больше похожее на фарс, чуть было не повторилось. Причём в международном, можно сказать, масштабе.
Совхоз наш до восьмидесятых годов был среднестатистическим предприятием. Поголовье 12 тысяч голов, коллектив - человек 130, техники — пара машин, с десяток тракторов, да два вездехода. Но в 1985 году к нам пришёл новый директор, Пётр Андреевич Морозов. Он повернул жизнь хозяйства на 180 градусов.
Руководству пришлось носить с собой на оперативки блокнот с карандашом. Все действия на производстве теперь надо было просчитывать с точки зрения выгоды. Подробней я остановлюсь на этом в другой раз, а сейчас поясню, почему эта тема возникла в связи с Ильёй Сергеевичем.
Так вот, директор так наладил работу хозяйства, что половина коллектива перебывала в заграничных поездках. Ильля ездил, в составе делегации совхоза и представителей министерства сельского хозяйства СССР, в славный город Сан-Франциско. Вместе с женой, кстати, как и другие оленеводы, что не помешало им там попасть в щекотливую ситуацию, а точнее в запой. Когда мы прилетели в Анкоридж, нам представитель нашего «партнёра» выдал долларов по шестьдесят на карманные расходы. Потом, на следующий день, мы полетели во «Фриско» и сам партнёр там осчастливил нас ещё несколькими сотнями баксов на человека. Женщины, в том числе и жены оленеводов прошерстили все близлежащие к Маркет-стрит магазинчики, а мужики надыбали такой же, только со спиртным. Там продавались шикарные вещи – дорогие виски, бурбон, вина и, к нашему сожалению, недорогой джин. Всего-то шесть американских денег за 500 миллилитров.
И понеслась! Неделя, которая нам была отпущена главным оленьим божеством в Америке, ознаменовалась постоянной боязнью чего-то того, что вызовет дипломатический скандал. Ну и оный чуть было не случился.
Жили мы, как я уже писал на углу улиц Монтгомери и Маркет, в отеле викторианского стиля. Располагались все на четвёртом этаже. И однажды всем пришлось собраться в большом номере, где жили мужчины оленеводы и держать Ильлю под руки. А он, как Вы догадались, собирался десантироваться прямо на булыжную мостовую. Этаж вроде не высокий, но это обманчивое впечатление – высота каждого яруса здесь была метра четыре, как любят богатые люди, со времен Скарлет О'Хары и Ретта Батлера. То есть метров 15 минимум – наш седьмой этаж.
Задолбал! Посовещались и решили открыть окно и предложить прыгнуть без помех. И… Илья Сергеевич излечился – посмотрел вниз и сказал: - «Здесь прыгать не буду, дождь на улице!». Пить не перестал, но уже не отвлекал нас своими подвигами.
На обратном пути порывался похмелиться в самолёте, и всё задавал вопрос шикарной стюардессе:
- Пиво есть?
 Я, сидя в соседнем кресле, отвечал на недоумённо поднятую бровь:
- Сок есть?
Но всё равно, Илюша чуть было не подгадил нам в Сиэтле. Мы сели на дозаправку и пересадку пассажиров. Вышли в здание аэропорта и Илья начал ржать над полицейским, а тот через переводчика пообещал ссадить его с рейса и отправить в обезьянник. С трудом уговорили его не обращать внимания на «умалишённого», как мы его представили.
Но, справедливости ради, надо сказать, что полицай и вправду был смешной – за два метра ростом, с шевелюрой а'ля Анжела Дэвис и, к тому же, …  негр

Партнёр — господин Вэнг, американец корейского происхождения.

                Проклятие
Перед новым годом в седьмую бригаду, что базировалась на реке Малый Алы-Юрях, прилетел вертолёт с выборами, в Госдуму. Это было в середине 90-х. Совхоза не было уже как несколько лет. Добраться из  Сеймчана в оленеводческие бригады, базирующиеся на границе с Якутией*, километрах в пятистах, было практически невозможно. Только вертолётом, оплачиваемым конечно же государством. Всегда, в этой связи, это либо санрейс, либо выборный борт.
Я был участником этих перелётов. Для финансирования крестьянско-фермерских оленеводческих хозяйств, бывших бригад совхоза «Рассохинский»**, власти решили поточней узнать размеры поголовья оленей. Залетел я в бывшую седьмую бригаду плановым санрейсом, «типа диспансеризация».
Просчёт, во все времена, происходит следующим образом – валятся лиственницы и укладываются горизонтально вместе с ветками. Таким образом сооружается полупрозрачный забор в виде полукольца общей длиной метров сто пятьдесят. Посередине забора устраивается так называемая калитка, проход на одного оленя с высоким порогом. Порог этот можно только перепрыгнуть. В момент приближения стада, крылья забора увеличиваются брезентовыми коралевыми полотнами. Стадо ведёт опытный оленевод с ездовым оленем в поводу и сыплет дорожку из комбикорма для привлечения остальных оленей. Чтобы не испугать основное стадо, всё это действо проходит, практически, в полной тишине. Сзади оленей потихоньку подпирают три или четыре оленевода. Передовой олень проходит через калитку и за ним по одному проходят самые смелые. За ними уже все остальные. 
Результаты просчёта оформляется комиссионным актом. В состав комиссии входят представители районной администрации (если таковые имеются), ассоциации хозяйств, самих хозяйств – владельцев товарного стада. Специфика этих просчётов в том, что они проводятся при морозах, зачастую, ниже 50оС. Продолжительность, часто, часа полтора. Шевелиться людям, сидящим метрах в двадцати от калитки и ведущих счёт, нельзя, иначе олени испугаются и ломанутся обратно. На членах комиссии никаких новомодных одёжек, только натуральное – валенки с оленьими чижами, овчинная шуба, ватные штаны.
Одним словом посчитали, остались довольны. Точных цифр не помню, но оленеводы бригады отработали год плодотворно. Через неделю ждали вертолёт с выборной комиссией. Я планировал улететь этим рейсом в Сеймчан. А сразу после просчёта оленеводам по рации сообщили о гибели дочери оленевода Болдухина Василия Ивановича Натальи. Старик засобирался на похороны.
Прилетел вертолёт, все взрослые проголосовали. Всё было сделано быстро, потому что на обратном пути, в пределах светового дня, надо  садиться у охотников госпромхоза. Члены выборной комиссии даже чай не пошли пить с эвенами. Я закинул свои и Василия Ивановича «мангурки» в вертолёт. Старик полез внутрь машины, но председатель комиссии Петрова Лидия Владимировна встала на его пути грудью. «Брать тебя договорённости не было». Я объяснил ей, что он летит на похороны, надо брать обязательно. «Нет» и всё. Мы к пилотам, - «Возьмите!». «Не можем, она заказчик, она решает».
Когда взлетали я видел, как отец покойной плёлся в сторону палаток и волочил за собой рюкзак. Никому не пожелаешь.
Садились ещё три раза на угодьях госпромхоза «Юбилейный». Охотники проголосовали и закинули сохатину на сдачу в счёт выполнения плана по заготовке мяса лося. Садилась вертушка, загруженная под самый потолок салона.
Через год Лидия Владимировна умерла от какой-то болезни, то ли инфаркт, то ли рак. Василий Иванович замёрз через пару месяцев после смерти обидчицы прямо рядом с пятиэтажкой в Сеймчане, где жила вся семья.
Вот и не верь теперь мнению, что за всё надо платить. А умерла она, похоже …          от проклятия.
            
*На границе с Якутией – пастбища совхоза «Рассохинский» располагались на водоразделе правых притоков Колымы – Коркодона, Алы-Юряха и Омолона, Моноково, Намындыкана.
**Бывшие бригады совхоза «Рассохинский» - в 90-е годы ошмётки совхоза превратились в крестьянско-фермерские хозяйства и вошли в Ассоциацию КФХ «Рассохинская»

На фото Ваш покорный слуга с бригадиром седьмой бригады Хабаровским И.Н.