Содизертирщик

8 декабря 1806 года. На марше. Куда-то. Кажется, в ничто.

Сегодня случилось чудо. Я встретил родственную душу. Его зовут Мишель Марон. Он рядовой (по ошибке, как и я), но держится так, будто он уже главнокомандующий, а Наполеон — его стажёр. Мы познакомились, когда оба притворялись, что завязываем шнурки на ботинках, чтобы не идти в разведку. В снегу. Без ботинок.

— Жан-Пьер, — говорит он, поправляя воротник (чистый, отутюженный, откуда?!), — война — это неправильный менеджмент ресурсов. Зачем идти в атаку, если можно договориться? Я, например, сегодня убедил капитана, что у меня «синдром тревожного ожидания круассана». Капитан спросил, что это. Я ответил: «Это когда уровень сахара в крови падает ниже уровня моей мотивации жить». Капитан офигел и отпустил меня.

Я сразу понял: у парня большое будущее. Он отлынивает так виртуозно, что даже я, мастер симуляции радикулита и ложного обморока, чувствую себя школьником.

9 декабря. Вечер. У костра из мокрых дров.

Мишель рассказал мне свою историю. Оказывается, он должен был быть адвокатом в каком-то банке, но потом решил, что ему «надо познать жизнь». Познал. Теперь он сидит в снегу и философствует:

— Знаешь, Жан-Пьер, если бы Наполеон вместо пушек вложился в инфраструктуру и образование, мы бы сейчас не мёрзли, а пили коньяк в тёплых офисах и обсуждали повышение пенсионного возраста.

— Какого пенсионного возраста, Мишель? — спрашиваю я. — Мы тут до завтрашнего утра не доживём, русские казаки, говорят, пьют кровь из черепов.

— Это стереотип, — отмахивается Мишель. — Вот мой план: мы с тобой дезертируем, но красиво. Не как последние трусы, а как «временные консультанты по отступлению». Я напишу Наполеону письмо: "Уважаемый император, ваша стратегия вызывает вопросы. Предлагаю удалённый формат ведения войны. Мы остаёмся в Париже и координируем. С любовью, Мишель". Что он сделает? Уволит? Расстрел? Не смешите. У него и так рук не хватает.

Пасхалка для будущих историков: Мишель постоянно говорит о каком-то «жёлтом жилете», который он потерял в обозе. Я думал, это предмет униформы. А он: «Нет, Жан-Пьер, это символ протеста. Если мы вернёмся, я надену жилет и выйду на площадь. Я буду кричать, что коньяк должен быть доступен каждому, а война — только по желанию. И знаешь что? Меня изберут». Я рассмеялся так, что подавился сухарем.

10 декабря. Лагерь. Мишель опять не работает.

Сегодня объявили общее построение. Мишель лёг в снег, закрыл глаза и сказал:

— Жан-Пьер, если спросят, я в глубоком размышлении о судьбах Франции. Если наступят — скажи, что я умер от скуки.

Полковник подходит. Смотрит на Мишеля. Мишель открывает один глаз:

— Месье полковник, я провёл опрос среди личного состава. 73% солдат не хотят воевать. Остальные 27% — мертвы. Я предлагаю голосование. За отступление — красная карточка, за наступление — синяя. О, у вас нет карточек? Тогда я пас.

Я думал, полковник его пристрелит. Но полковник только крякнул и ушёл проверять консервы. Потому что полковник тоже мёрз и тоже хочет домой. Вот вам и великая армия. Мы все тут — сборище замерзших ипохондриков с мушкетами.

11 декабря. Саркастический шедевр от Мишеля.

Русские опять наступают. Кричат «Ура!». Мишель поворачивается ко мне:

— Слушай, почему они орут «ура»? Это же сокращение от «Убейте русского академика»? Нет? А вот наши кричат «Vive l'Empereur!». Длинно, неэффективно. Пока выкрикнешь, тебе уже ядром ногу оторвало. Я предлагаю заменить на «Капут!» или «Нафиг!». Краткость — сестра таланта, а талант — брат трусости. Я талантлив.

Он достаёт фляжку. Не с водой, конечно. С чем-то, что пахнет как… трюфель? Откуда у него трюфель?! Мишель подмигивает:

— Связи, Жан-Пьер. Будущее за сетями и знакомствами. Вот ты, например, знаешь жену Наполеона? А я знаю её парикмахера. Парикмахер знает горничную. Горничная знает, где стоит бочка с лучшим коньяком. Я пью, а ты стреляй. Логично?

Я не стал стрелять. Мы вместе выпили.

13 декабря. Ночной кошмар и пробуждение сарказмом.

Мне приснилось, что Мишель стал императором. Он носит не треуголку, а какой-то странный галстук-бабочку. Он отменил армию, объявил войну несуществующей и заставил всех есть круассаны с маслом по три раза в день. Россияне обиделись, что нет икры, и напали снова. Мишель сказал: «Я проведу переговоры в прямом эфире из парижского кафе. Подписывайте онлайн-петицию». И его переизбрали. Я проснулся в холодном поту. Рядом храпел Мишель и бормотал: «Пенсии… сорок лет… восемьдесят процентов…»

— Мишель, ты чего? — толкаю его.

— А? Ничего. Разрабатываю план, как после войны обмануть всех, чтобы работать до смерти, но думать, что ты свободен. Спи, Жан-Пьер. Будущее — за иллюзиями.

Я перекрестился. Хотя я атеист, любящий куртизанок. Но этот парень страшнее русского мороза.

Итог

Благодаря Мишелю Марону я научился новым способам не участвовать в боях. Например, «оперативная пауза для реструктуризации панических настроений». Или «вертикальное лежание с горизонтальным вектором трусости». Мы уже два дня не стреляли, только пили, философствовали и симулировали коллективный невроз.

А вчера Мишель сказал фразу, которую я запомню навсегда:
— Жан-Пьер, война — это когда старики спорят о границах, а молодые мёрзнут в канаве. Я стариком не буду. Я буду главой местного совета. И первым делом… подниму налоги на коньяк.

Я тогда в него чуть не выстрелил. Но промахнулся. Случайно.

Vive la France? Ах, идите вы в свой луковый суп…

Подпись: Рядовой Дюбуа, ветеран симуляции и ценитель трюфельных фляжек. Содизертирщик Мишель Марон присоединился к моему ранцу. Ждите Парижа.